Сердце Карла

Я нашёл тебя осенью. Ты сидел в мотке шерстяной пряжи, укрытый от непогоды и времени. Ты был в мотке, а моток был на чердаке, чердак — в никому ныне не нужном доме моего покойного деда. Получается, ты присвоил домик себе и теперь его владелец — ты. Приятно знать, ведь я так любил деда и его дом тоже. Отрадно, что его смог полюбить кто-то ещё. Грустно только, что я так редко здесь бывал в последние годы. И как же давно здесь ты? Во дворике пахнет ручьём, влажной почвой, дождём и солнцем. Немудрено, что тебе так здесь полюбилось. Немудрено и то, что о тебе никто не знает. Ведь ты так любишь спрятаться. И вместе с тем — изведать мир, и оба эти факта — чудесны. Тебе так мил бордовый клубочек? Я буду его беречь. У каждого из нас должен быть свой дом, верно? Ты открылся мне в первый же день, как я сюда приехал. Пряжу я к тому моменту уже отыскал, как и тебя-мотылька в ней. Твои крылья подрагивали, как будто ты испугался, а мохнатое тельце пушило закатный свет из заплетённого паутиной окошка. Мне стало тоскливо, когда я вдохнул застарелый запах чердака, когда я увидал этот запылившийся моток и тебя, крохотного. Я вернул пряжу на место и ушёл оттуда вниз, к тем хлопотам, которые следует делать человеку, накануне днём вернувшемся в свой старый-старый дом. К ночи солнце село и низ домика был приведён в более-менее опрятный вид. Было прохладно — наступил ноябрь — и я закутался в несколько слоёв одежды. Поленился было тащиться в кладовку за печкой, но предостерёг себя, что иначе посреди ночи крепко об этом пожалею. Даже под толстым пледом. Ночь ползла мягкой нитью, и только здесь, в укрытии, в родном месте, вдали от всех, мне наконец перестало быть одиноко. А сон никак не шёл, и я всмотрелся в Луну, из-за заморозков непривычно яркую для этого сезона. Изредка под нею тянулись бензиновые облака. Я потерял счёт своим вдохам и выдохам. Сон не шёл, и тогда пришёл ты. — Это твой дом? Сердце забилось. Не то чтобы я испугался. Но не то чтобы и нет. Это просто было неожиданно — я провёл здесь безвылазно несколько часов и, как кто угодно бы ещё, оторопел от незнакомца. Ты не спешишь спускаться по лестнице. — Ты пришёл… с чердака? Не возьму в толк, почему назвал тебя Им, ведь ты не был похож на меня. И на меня-Её тоже. Просто так получилось. — Ты меня не боишься? — тихо спрашиваешь ты. Необязательно отвечать, чтобы ты всё понял — слова лишние. Наверное, потому я и проглотил язык. Мыслям понадобилось несколько секунд, чтобы улечься, и я понял, что для приличия следует хотя бы подняться с ложа. Моё ложе — старый провисший диван, могучее же название я ему дал. — Это дом моего деда. И ничей. Деда давно нет на этом свете, а дом остался. Ты здесь поселился? — Я помню твоего деда. Не стой в дверях как призрак… Ты спускаешься вниз, садишься по-турецки напротив меня, как есть, на пол. Как хорошо, что я его помыл, иначе ты бы запачкал пылью свои льняные одежды. — Я жил здесь ещё при нём. Тебя я не помню. Но вы похожи. Я тру холодные пальцы в обрезанных перчатках, печка не вполне справляется. Единственный бездомный здесь — это ты, но я в своём балахоне, шерстяных носках и капустной одёжке похож на него куда больше. А ты походишь на ангела. Зря я спутал тебя с призраком. Задавать тебе вопросы в ответ на твои заявления показалось мне невежливостью, лучше уж я не буду лезть в личное. Тем более что ты и сам так запросто им делишься. В конце концов, неизвестно, чей теперь это дом в большей степени — мой или твой. Я даже не могу задать тебе вопроса про твоё знакомство с дедом, хотя он был мне так дорог, как и я ему. Не просто же так он даже в последние годы своей жизни не поделился со мною фактом этого знакомства. Значит, на то были причины. — Тебе не холодно? — спрашиваю я вместо ответа. — Я не мёрзну. Я одет в века. Копну твоих длинных волос можно было бы назвать веками: белые и пушистые, они вьются вокруг тебя, сидящего, как эфемерное облачко. Ниспадая на пол. Я никогда таких не видел — законы мироздания не могут порождать подобных человеческих волос. Потому, наверное, это прозвучит очень странно, но ты весь гармоничен. Только глаза я не могу понять — они меня зачаровывают, как сон. Может, ты волшебник?.. Твои тонкие черты лица почти не движутся, ты как будто лишён мимики. Ты весь — будто эссенция мира. — Выпей со мной вина, — говоришь ты первую за вечер мысль, которая имеет плотский окрас. Бокал рубинового вина перетекает в час, и спустя его я удивляюсь самому себе, как мог воспринять тебя незнакомцем. Ты всё ещё кажешься чудом, и так, наверное, пробудет всегда, в силу твоей природы, но во мне поселилось чувство, что я знаю тебя всю жизнь. А ещё — я разгадал твою тайну. — Это ведь ты живёшь в клубочке? — Не каждый может меня увидеть. Ни в этом, ни в том обличье. И это не я вас выбираю. Может, мы родные по крови, я не знаю этого. Но я всегда жил в этих краях и видел тех, кто видит меня, не чаще раза в столетие. Порой мне кажется, что это было так давно, что будто было сном. У меня маленькая память?.. Я позволяю себе коснуться твоих белых волос. Они невесомы. И ты какой угодно, но не тронутый сединой — и лицо твоё юное, тонкое и наполненное жизнью. — У тебя необыкновенная память. Немудрено забывать лица, когда живёшь столетия, — говорю я с нежностью, заправляя локон тебе за ухо. Ты накрываешь мою руку ладонью и прижимаешь к своей щеке, закрываешь глаза. Твоя кожа мягка и рука ласкова, и от этого касания я вижу своего деда. Я подумал было, что вижу себя, но это не я, а он — юный. Такой, каким я его не знал. И он смотрит на меня, так же не закрыв глаз, так же объятый твоей ладонью. — Спасибо… — шепчу я, когда видение кончается.

***

На следующую ночь я жду тебя без терпения. Ты спускаешься ко мне через час после заката, и я применяю всю свою волю, чтобы не смотреть на твои губы. Так они красивы и ласковы под твоей речью и улыбкой. Возможно, я выгляжу кротко, но мне всё равно: с тобой мне легко и откровенно, как ни с кем другим. Потому же мне не важно, что мой подарок наивен. — Что там? — спрашиваешь ты, поравнявшись со мной ступенями и бросая взгляд на мои руки, которые я завёл за спину. На твоём лице играет свет от пламени из печки. Я с минуту гляжу в твои серые глаза. Ты не так высок, как я, и оттого мне хочется поцеловать тебя в лоб. Но я сдерживаюсь. — Я помню, что ты не мёрзнешь. Но тебе нужно тепло, как всем нам. Разное. И тогда сажаю тебя на скрипучий диван, а сам опускаюсь перед тобою на колени, и беру в руку твою голую ступню. Немного любуюсь ею, тёплой и такой мягкой, будто она ни разу не ступала по белому свету, и надеваю на неё, и затем и на вторую, тапочки. Я привёз их для себя, но мне они не нужны. Верней, они нужны мне, чтобы они были на тебе. — Ты согласишься прогуляться со мной к реке? — спрашиваю я. От взгляда сверху твой подбородок образует маленькую складочку. Я не знаю, как часто ты покидаешь этот дом и можешь ли делать это вовсе. — Вся ночь в нашем распоряжении. Я не слышу твоей поступи, пока мы идём сквозь лес. Ты идёшь бок о бок со мной так, будто тебе не нужно показывать дорогу к речке. И только выйдя из деревьев на берег я вижу, что в свете Луны ты сияешь. Как и она, ты излучаешь холодный белёсый свет. Оттого твои волосы напоминают то же бензиновое облачко, что я вторую ночь вижу в здешнем небе. Ты, лунное создание, взаправду ничего не весишь. И вместе с тем в тебе — весь мир. — Готов поспорить, ты знаешь любое созвездие, — предполагаю я, любуясь небом, когда мы садимся на повядшую от осени траву. Твои губы трогает довольная улыбка. Эта улыбка, между тем, не диссонирует с твоей природной отрешённостью. Ты вытягиваешь руку к хвосту Медведицы и достаёшь оттуда пару, наведя на неё указательный палец: — Моё любимое — Гончие Псы. А у тебя? — А у меня такого нет… — Наверное, я звучу, как простак. Признаться, ты так красив, что звёздный небосвод, который так завораживал меня с детства, меркнет в твоей близости. — Ты знал, что у каждого есть своя звезда? А у кого-то даже созвездие. Перед лицом падает пожелтелый ореховый лист. Штиль. — И какая же звезда — ты? — отвечаю я. — Догадайся с первого раза… Взгляд застывает на твоих ласковых глазах, и лицо охватывает жаром. Я далеко не сразу понял, что только что услышал признание в любви, оттого и задал свой глупый вопрос. Всё так же пылая и глядя тебе в глаза, я говорю с дрожащим голосом: — Наверное, я теперь займусь вязанием… Ажурная, пышная шаль придётся тебе кстати, и маленькому, и большому. Она придётся тебе лучше, чем маленький пыльный клубочек. — Я в основном думаю, а говорю мало, — начинаю я, смелея. Поток мыслей больше не может держаться внутри головы. — Но, знаешь, я так хочу здесь остаться, в этом доме. Привезти сюда кресло, для тебя, проводить с тобой вечера. Учить карту созвездий и пить вино. Читать с тобой книги. Вслух. И слушать твои чудесные истории. Раз ты не можешь держать перо в руке, я смогу делать это за тебя. Мы вместе напишем книгу. Много книг. Может, так я впишу твоё слово в вечность. Ты будешь автором лучших преданий — так, что о них смогут узнать другие. О тех, о которых ты сам захочешь. И я построю для тебя и для себя что угодно новое. Я хочу этого так сильно. Удлинять жизнь этого дома. Так, чтобы у него было сердце вечно — хотя бы настолько вечно, насколько продлится моя короткая жизнь. Надеюсь, это удавалось дедушке. Я готов перенять эстафету. Я больше не хочу отсюда уезжать! Ты улыбаешься и отвечаешь: — Я так счастлив… А потом тянешься лицом ко мне. И сразу становится светлее. Я никогда прежде не чувствовал такого доброго тепла. Наш поцелуй длится целую вечность. Он замер в веках…

[2 ноября]