When The Line Connects

      Стив встречает Ванду на станции магнитопоезда.       — Где твой парень? — спрашивает она, отпуская его из крепких объятий.       — Катается на носороге с Сэмом. — Стив подумывает присоединиться когда-нибудь, когда у них закончатся истории для рассказов. Если такой день вообще наступит. — Я сегодня за продуктами, — добавляет он, чуть поворачиваясь, чтобы показать корзину, закреплённую за спиной на месте щита. Его это изменение более чем устраивает.       — Баки позволяет тебе заходить на кухню? — Ванда смотрит слишком уж недоверчиво.       Ну вот, Ванда, он всего один раз спалил пасту, сколько можно.       — Готовить мне запрещено, — честно признаёт Стив. — Но выбирать продукты мне доверяют, спасибо.       Конечно, это ложь. У него в корзине лежит пачка очень подробных списков, написанных рукой Баки, которые он должен предъявлять продавцам. Ванде не обязательно знать об этом.       Рынок гудит пёстрым шумом людей: кто торгуется, кто болтает вперемешку на английском и коса, сверкая белыми улыбками и цветными голографическими экранами, зазывая Стива и Ванду поболтать, ничего не покупать, просто попробовать — вот, разве это не самый сладкий помидор в вашей жизни.       — Лучший козий сыр в Ваканде, — кивает Стив на одну из палаток. — Баки не говори, — добавляет он заговорщицки.       Ванда задерживается у прилавка, усеянного яркими шерстяными пледами.       — По ночам в Дворце холодно? — спрашивает Стив, когда она перебирает толстый тёмно-синий плед.       — Нет, — отвечает Ванда, взглядом скользнув на него, потом снова на плед. — Но вот в Шотландии порой прохладно.       — Уезжаешь?       — Думаю, отпуск мне не помешает. Сколько за этот? — Она указывает на бордово-серый, расшитый золотой геометрией.       Продавщица, статная пожилая женщина, изучает её суровым взглядом.       — Ты та самая женщина, — говорит она. Это не вопрос. Констатация.       Ванда бледнеет, но не отступает.       — Лагос. — Слово падает между ними, как мина. — Моя сестра была в том здании. Она погибла. — Ванда прикусывает губу, но женщина продолжает: — А её жена и дети были на рынке. Выжили. — Она проводит рукой по пледу, который выбрала Ванда. — Кого-то спасают, кого-то оплакивают. — Она поднимает плед и грозно трясёт пальцем в сторону Ванды. — Даже не думай торговаться.       Губы Ванды дрогнули в лёгкой улыбке, и она бережно складывает плед в сумку.       Они добирают всё из списка Стива, и если по пути у них в корзинах появляются несколько глупых безделушек — это, разумеется, было частью первоначального плана.       — Как дела с чёрным ходом? — спрашивает Стив, когда они идут через пастбища к его с Баки дому.       Она бросает на него взгляд, но кивает, и лёгкий румянец на её щеках прелестен.       Они идут по просёлочной дороге к деревне, когда из корзины Стива выкатывается помидор. Ванда ловит его красным лучом, и они слышат удивлённый вздох. Поворачиваясь на звук, видят малыша в длинной красной рубахе, который во все глаза смотрит то на Ванду, то на парящий помидор.       С улыбкой Ванда принимает позу и взмахом рук поднимает ещё несколько помидоров из корзины. Пока ребёнок зачарованно наблюдает, она начинает жонглировать овощами — руками и магией одновременно, заставляя их выполнять в воздухе замысловатые акробатические трюки. Малыш восторженно хлопает в ладоши. Вернув помидоры обратно в корзину, Ванда делает театральный реверанс, подмигивает малышу и прикладывает палец к губам. Тот торопливо кивает, делает жест «застёгиваю рот на молнию» и показывает ей два больших пальца вверх. Они машут друг другу, и Ванда с Стивом идут дальше.       — Это было… — Стив ищет слово. — Очаровательно.       Ванда заправляет прядь за ухо, смотрит на свои ладони.       — Если я не думаю об этом как об оружии, — говорит она, шевеля пальцами в воздухе, — это — просто, как ты сказал… магия. — Она улыбается Стиву — мягко, спокойно. Он отвечает ей тем же.       Им обоим уже не вернуться назад, не притвориться обычными, не отказаться от силы, которая течёт в их жилах. Но, возможно, они всё ещё могут идти вперёд.       На своих условиях.       И идти им не обязательно в одиночку. ~       Стив и Ванда только заканчивают разбирать продукты, когда телефон Стива пингуёт — сообщение от Нат.       у меня новый наводка на ту инопланетную технику. интересует?       Ещё бы. Он прислушивается к тому самому голосу, который орал в его голове всю жизнь, держал его кровь на грани кипения с самого рождения. Тем временем пальцы уже печатают:       Насколько срочно?       Стив Роджерс, ищущий повод отказаться. Небывалое дело. Он должен бы стыдиться. Но нет.       несильно.       В таком случае:       Передай тому, кому достаточно доверяешь.       Что бы Нат ни ответила, Стив готов стоять на своём. Он это себе должен.       пожалуй, первое здравое, что я от тебя слышу, Роджерс. поздравляю.       Хм. Это была проверка? Плевать. Он не может вести все войны мира. Некоторые можно оставить другим.       И если они всё испортят — это тоже не обязано быть его проблемой.       Телефон пингуёт снова.       кстати, Т’Чалла сказал, что ты теперь можешь делать фотки, и что ты спрашивал, что такое мем       Следующее сообщение — картинка. Он сам, в полном костюме Капитана Америки, сидит на стуле, развернув его спинкой к себе, левую руку положил на эту самую спинку. Подпись крупными белыми буквами:       «Итак, ты стал преступником»       Стив решает, что мемы ему не нравятся.       раз уж о фотках, эй, Роджерс, попробуй переплюнуть это       Следом приходит фото Нат: она в розовой фланелевой пижаме, растянулась на огромной кровати, а вокруг неё — штук двенадцать котов всех оттенков милоты, свернувшихся клубками.       — Ванда, выйдешь со мной на минутку?       Ну что, Нат, попробуй превзойти фото Стива, завернувшегося в одну из туник Баки, держащего в руках двух огромных незлобно-возмущённых коз, а на его плечах устроился крошечный белый козлёнок и методично жуёт ему волосы. ~       К ним прилетает сурового вида женщина в красно-золотом, чтобы забрать Ванду и доставить её в Шотландию.       — У меня теперь есть привилегии звонков, так что можешь звонить, — говорит Стив, сжимая руки Ванды в своих. — И не забывай отмечаться.       — Да-да, я знаю, Нат уже оставила мне список инструкций.       — Достаточно длинный, чтобы пару раз тебя обмотать?       — Достаточно длинный, чтобы превратить меня в очень инструктивную мумию.       Старая добрая Нат.       — Хорошего тебе отдыха, Ванда.       — Тебе тоже, Стив.       Это он сейчас отдыхает? Он даже не думал об этом в таком ключе.       Впрочем, он вообще мало над этим думал. Это просто казалось таким естественным, таким правильным. Остаться здесь. Быть с Баки. Делать глупые, совершенно будничные вещи. Носить помидоры на плечах вместо целого мира.       Вообще-то супергерои не должны уходить в отпуск. Но Стив уже нарушил столько правил. ~       Он сидит, скрестив ноги на траве, взгляд блуждает по поверхности озера, когда Сэм и Баки возвращаются после катания на носорогах. Баки сразу спешит к козам — убедить их, что они по-прежнему его любимчики («после меня», — настаивает Стив; Баки только похлопывает его по щеке). Небо и вода сияют одинаковым бело-золотым светом по обе стороны тёмно-зелёной линии деревьев.       — Нат сказала, что у неё есть зацепка, — говорит Сэм, постояв у него за спиной пару минут.       — Я не пойду по ней. — Странно слышать это собственным голосом, но слова ложатся правильно.       — Нат так мне и сказала. Т’Чалла собирается использовать это в разговоре с Россом или кем-то там. Политика. — Сэм неопределённо машет рукой и плюхается на траву рядом. — Значит, отказываешься от шанса быть героем? Что-то случилось — или наоборот, что-то случилось хорошее?       Очень плохо для Капитана Америки, возможно. Но кому вообще нужен тот парень.       — Я просто думаю, — говорит Стив, откидывается назад на руки, щурится в небо. — Может, мне стоит попробовать немного той жизни, о которой Тони всё твердил.       Простой жизни. Жизни беглеца, вместе с беглецом, среди беглецов, в странном месте, пока мир вокруг готовится к тому, чего, как он боится, ещё не миновало. Да, звучит не легко. Но может быть простым.       — И как оно? — спрашивает Сэм, глядя на него пристально.       Стив валится на спину, закидывает руки под голову, закрывает глаза, слушает блеяние и нелепую «козью речь» Баки со стороны дома. Думает о том новом смехе Баки, о том, как светятся его глаза, как он улыбается Стиву, как облизывает губы, когда Стив кладёт ладонь на ту точку внизу спины.       — Это прекрасно, — говорит он.       — Я рад за тебя, — произносит Сэм, и Стив слышит, что искренне.       — Спасибо, — отвечает Стив — и тоже искренне.       Они слушают маленькие всплески, шорох тростника, птичьи переклички. Лягушка выпрыгивает из воды, усаживается на плавающий лист и начинает квакать.       Когда Сэм заговорит снова, в голосе у него лёгкость и наглая насмешка:       — Только одно, чувак. Пожалуйста, пожалуйста, избавь меня от подробностей.       Стив ухмыляется в небо.       — Нет, — говорит он. — Нет, пожалуй, не избавлю. Ты же сам говорил — делиться со всей командой, помнишь?              — Ну вот, — Сэм прикусывает губу. — Обернулось же это, — бурчит он, растягиваясь на спине рядом со Стивом, но в голосе нет ни капли настоящей злости. ~       — Что рисуешь? — спрашивает Баки, подталкивая Стива ногой.       — Огромную чертову хрустальную люстру, — Стив откладывает карандаш и обхватывает шевелящуюся ногу, удерживая её на месте. — Перестань.       Баки растянулся на траве, используя пятнистого пушистого Стива как подушку, а клетчето-хаки человеческого Стива— как подставку для ног, в то время как белый нахальный Стив упрямо опёр подбородок на живот Баки и посылает человеческому Стиву «козьи» взгляды.       Нога снова шевелится, и Стиву приходится ловить скетчбук, чтобы он не соскользнул с голеней Баки. Он пытается изобразить кислое лицо, но, вероятно, слишком широко улыбается для этого.       — Покажешь?       Стив поднимает скетчбук и поворачивает его, чтобы Баки видел. Его рука аккуратно массирует подушечку непослушной стопы Баки.       — Почему он такой сердитый?       — Ты видел себя? Да, это именно такой вид. Точная копия.       Надутые губы, нахмуренные брови, глаза как судный день. Великолепие. Произведение искусства.       Стопа Баки пытается ткнуть Стива в живот, и Стив закалывает её пальцами, щекоча безжалостно.       — Ай! — пискнул Баки, извиваясь, взрывается смехом, смотрит на Стива так, будто солнце застряло в морщинах у его глаз и решило остаться там.       Каждый мускул Стива наполняется радостью.       — Сиди спокойно, — говорит он, гладит Баки по икрам, снова кладёт на них скетчбук.       Перевернув страницу, он начинает работать над наброском улыбки Баки в сочетании со свирепым взглядом коротышки Стива. Он закончил наброски и перешел к заштриховке бороды Баки, когда Баки спрашивает его:       — Слышал что-нибудь от Старка? — Его голос тихий, почти без эмоций.       Стив задерживает руку над бумагой. — Он отвёл от нас приследователей, — говорит, слегка искривляя губу в угол.       Несколько минут они молчат.       — Похоже, он хороший человек, — наконец произносит Баки.       — Да, — Стив соглашается, не сомневаясь ни на секунду. — Он действительно хороший.       Когда Баки молчит, Стив поворачивается к нему, видит, как тот жует губу, взгляд опущен, рука неподвижно лежит на шее белого Стива.       — Эй, — зовёт Стив, откладывая скетчбук и обхватывая ноги Баки. Тот смотрит на него, не двигая головой. — Тебе не за что извиняться, Баки.       — Я знаю, — говорит Баки, чешет козлёнка за ухом, глядя на дерево за спиной Стива. — Но это не значит, что мне не жаль.       Сердце Стива сдаёт. Он хочет стереть это выражение с лица Баки. Поцеловать каждую грустную клетку, обнять каждую печальную мысль, пообещать ему всё хорошее в мире и сделать всё возможное, чтобы выполнить обещание. Он тянется к Баки, растягивает руку. Поймав движение, Баки тянет свою, и их пальцы сцепляются. Белый Стив недовольно блеет. Они игнорируют его.       — Уверен, он согласится, — говорит Стив.       — А если нет?       — Тогда так тому и быть.       Так и будет, повторяет Стив про себя. Тони придёт или нет. Всё изменится или ничего не изменится, или что-то изменится, а что-то нет. Может быть бой, может даже война, а может ни того, ни другого. Это может быть их единственный момент покоя или один из множества спокойных дней. Они могут состариться вместе, могут понять, что стареют по-разному, могут умереть друг у друга на руках, могут никогда не умереть. Их могут простить, их могут осудить, их могут не найти вообще.       Они оба балансируют, наклоняясь друг к другу, шатко, но там, где встречаются их руки, они держатся крепко.       Одно Стив знает точно, одно, что есть и всегда будет. Они могут родиться тысячу раз, умереть тысячу раз, прожить тысячу жизней, и всё может быть иначе, но всё будет точно так же, пока есть Стив Роджерс и Баки Барнс. Они всегда найдут друг друга. Они всегда выберут друг друга. Их история — самая старая в мире, независимо от того, сколько раз её переписывали и кем.       Они написали оригинал. Они должны это знать.       Они всё ещё пишут её.       Стив сжимает пальцы Баки и фиксирует их взгляд друг на друге.       — Я люблю тебя, — говорит он, просто и истинно, навсегда.       — Я знаю, — отвечает Баки, потому что они видели этот фильм, Бог знает, сколько раз. — Я тоже тебя люблю.       Это самая простая жизнь, о какой мог просить Стив. И единственная жизнь, которую он хочет.