Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

      Наверное, каждая девушка мечтает когда-нибудь стать матерью. В их мечтах это розовые пинетки, запах присыпки и безмятежные прогулки в парке.       Но не в моих. В моей жизни никогда не было места для детей, и причина была пугающе проста: я — диабетик.       Эта болезнь не просто запись в медкарте, это мой образ жизни, мой вечный надзиратель.       Я не хотела и, честно говоря, до дрожи в костях боялась таких же страданий для своего ребенка.       Как я смогу смотреть ему в глаза, если он будет вынужден бороться с этим с самого рождения?       Если его детство превратится в бесконечный подсчет хлебных единиц и проколы пальцев, как это было у меня?       Я — хирург. Я привыкла полагаться на факты, статистику и протоколы. Я прекрасно знаю все риски, я видела осложнения, которые не описывают в красивых журналах для мам.       Но никакие сухие цифры не могли унять этот липкий, парализующий страх.       Дима, мой муж, подполковник и человек, который привык брать на себя ответственность за всё, несколько раз пытался осторожно завести разговор о детях.        Он прощупывал почву так аккуратно, словно обезвреживал мину, но я каждый раз обрывала его на полуслове, ставя, между нами, глухую стену.       Он думал, мы не готовы финансово или из-за отсутствия своего угла, но истина была в другом. Всё упиралось в мой диагноз. В мою дефектность, как мне тогда казалось.       Для меня диабет всегда был чем-то вроде пожизненного приговора, вынесенного мне в девятом классе.       Я смирилась с ним, я даже сделала татуировку. Я научилась жить в этой клетке, считая, что приняла свою судьбу.       Но всё это смирение рассыпалось в прах, стоило мне узнать о беременности.       Пять недель. Всего пять недель, как внутри моего, как я всегда считала, «сломанного» и неспособного на чудо организма зародилась новая жизнь.        Прошел уже месяц с того дня, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после».       Время тянулось странно: вроде бы дни пролетали в операционной кувырком, но каждая минута ожидания — очередного замера сахара.       Приближался Новый год. Город вовсю наряжался в гирлянды, витрины магазинов слепили праздничным блеском, но я этого праздника совсем не хотела.        У меня не было ни сил, ни желания наряжать елку или выдумывать меню.       Единственное, чего мне по-настоящему хотелось, — чтобы Дима просто был рядом. Всегда.       Его присутствие стало для меня единственным надежным обезболивающим от всех страхов.       Что хорошего случилось за этот месяц? Пожалуй, пара материальных радостей, которые хоть немного отвлекали от токсикоза и мыслей о будущем.        Наконец-то привезли мою машину. Теперь в нашем распоряжении было целых два автомобиля: мой и Димин.       Это давало странное чувство свободы. Я могла в любой момент сорваться и уехать куда угодно, хотя чаще всего мои маршруты ограничивались домом и больницей.       Я сидела в салоне своей новенькой машины, вдыхая запах свежей кожи, и на мгновение чувствовала себя прежней Лейлой — независимым хирургом, а не «хрустальной вазой» под присмотром всей семьи.       Но главной новостью месяца стало примирение мамы и Ильи. Я до сих пор не до конца понимала, как Соколову удалось пробить ту ледяную стену, которую Евгения Павловна возвела после его выходок.        У меня была тысяча вопросов: кто первым пошел на контакт? Что он сказал? Неужели Лана окончательно исчезла с горизонта?       Но, глядя на маму, я видела, что она стала спокойнее. Её взгляд смягчился, и я, несмотря на все свои сомнения, была за неё искренне счастлива.       В нашем сумасшедшем мире хирургов каждый заслуживает шанса на тихую гавань.       Я стояла у окна в нашей новой квартире, потирая запястье с татуировкой.       Через несколько дней должен был приехать Ромка. Мой младший брат, мой защитник, человек из той, «прошлой» жизни, где не было диабета и этой пугающей ответственности за крошечное существо внутри.       Я ждала его приезда с нетерпением, но в то же время боялась: он слишком хорошо меня знает.       От него не скроешь ни бледность, ни то, как я теперь осторожно кладу руку на живот.       — Ромка едет, — прошептала я в пустоту комнаты, чувствуя, как внутри шевельнулось забытое чувство предвкушения.       Может быть, этот Новый год и не будет таким уж плохим. Если Дима будет рядом, если сахар будет в норме, и, если Ромка снова заставит меня смеяться так, как умеет только он.       Я вздохнула, достала глюкометр и в очередной раз уколола палец. Капелька крови на полоске — мой ежедневный ритуал. «6.1». Пока мы справляемся.       Наверное, мне стоит сказать «спасибо» Диме. Хотя бы мысленно, потому что лично сказать я не могу — мы не общаемся, и эта тишина между нами режет посильнее любого скальпеля.       Он передал через своего сослуживца ключи от квартиры, которую ему выделили в Туле.       Я сжимаю этот холодный металл в ладони, и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на облегчение.       Теперь у нас с ребенком есть где жить. А главное — это будет наш угол, а не дом под неусыпным надзором мамы.       Я люблю её, но её забота порой превращается в удушающий кокон, в котором мне нечем дышать.       Я сотни раз прокручивала в голове наш будущий диалог. Хотела признаться, объяснить, почему я молчу, но каждый раз слова застревали в горле.       Чего я боялась? Сама не знаю. Наверное, того, что её профессиональный взгляд хирурга тут же оценит все мои риски и превратит мою жизнь в бесконечный больничный режим.       Этот вопрос — «почему я боюсь собственную мать?» — так и остался неразрешенным, пульсируя в висках при каждой нашей встрече в коридорах больницы.       Но скрывать очевидное вечно не получится. Шла уже десятая неделя. Я открыла приложение в телефоне: там было написано, что он размером с клубнику или какой-то другой крошечный фрукт.       Десять недель… Маленькое сердце бьется внутри моего организма, который я привыкла считать своим врагом.       Единственное, что теперь занимало все мои мысли, — это сахар. Я мерила его чуть ли не каждый час.       Мои пальцы превратились в одну сплошную болезненную мозоль, а на ладонях не осталось живого места от постоянных проколов.       Каждый раз, глядя на экран глюкометра, я задерживала дыхание, боясь увидеть цифры, которые могут навредить «клубнике» внутри меня.       Анна Дмитриевна, глядя на мои истерзанные руки, твердо посоветовала поставить помпу.       — Лейла Степановна, поберегите себя, — сказала она, заполняя карту. — Помпа будет сама следить за сахаром и вводить инсулин, когда нужно. Она предупредит о скачках раньше, чем вы их почувствуете.       Для меня это стало единственным выходом. Лучший вариант, чтобы продолжать работать, стоять у операционного стола и не выбегать из зала каждый час, вызывая подозрения у коллег и, упаси бог, у мамы или Ильи.        Помпа станет моим секретным союзником, скрытым под хирургическим костюмом. Моим электронным стражем.       Мои мысли прервал резкий, назойливый звонок телефона. На экране высветилось «Белочка».       Я зажмурилась, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Как же мне не хотелось отвечать…       У меня был единственный долгожданный выходной, который я планировала провести в тишине, наедине со своими страхами и этой новой, едва ощутимой жизнью внутри.       — Да, Изабелла Львовна? — я постаралась придать голосу профессиональную твердость, хотя в душе хотелось просто выключить телефон.       — Лейла Степановна, извините, что беспокою вас, но вас срочно вызывает Илья Анатольевич, — голос Белочки дрожал от напряжения. — Везут много тяжелых пациентов, массовое ДТП. Нам катастрофично не хватает рук. Нужна ваша помощь.       «Черт! Я хоть когда-нибудь буду принадлежать себе, а не этой работе?» — пронеслось в голове.       Эта больница высасывала из меня все соки, но инстинкт хирурга сработал быстрее, чем усталость.       — Хорошо, я выезжаю.       Я с трудом заставила себя встать с дивана. Ноги казались свинцовыми. Переодеваясь, я мельком взглянула на себя в зеркало: бледная, под глазами тени.       «Соберись, Матвеева, там люди умирают», — приказала я себе.       Схватив ключи от машины и сумку с глюкометром, я вышла из квартиры.       Лифт ехал невыносимо долго. Жить на четырнадцатом этаже — сомнительное удовольствие, особенно когда каждая минута на счету.       Высоты я не боюсь, но эта оторванность от земли сегодня ощущалась особенно остро.       Сев в машину, я вырулила со двора. Скорость всегда была моим легальным наркотиком, единственным способом заглушить внутренний шум.       Я гнала к больнице, лавируя в потоке, стараясь не думать о том, что резкие маневры могут не понравиться моему ребенку внутри.       Зайдя в отделение, я быстро расписалась в журнале прихода — привычный ритуал, означающий начало битвы.       В ординаторской было накурено и пахло крепким кофе. За столом сидели мама и Ольга Михайловна.       — О, Лейла, ты быстро приехала. Опять гоняла как сумасшедшая? — мама вскинула голову, и её взгляд — острый, рентгеновский — мгновенно просканировал моё лицо. Даже здесь, в стенах больницы, среди крови и боли, она не могла выключить режим материнского контроля.       — Ага, люблю скорость, — бросила я, стараясь не встречаться с ней глазами. Я подошла к шкафчику, чтобы достать форму. — А может, я и не гоняла вовсе. Просто в городе на удивление нет пробок.       — Вообще-то сейчас час пик, — подала голос Ольга Михайловна, не отрываясь от заполнения карт. Посмотрела на меня с легким прищуром. — Так что версию про пустые дороги оставим для наивных интернов.       Я промолчала, натягивая хирургическую пижаму. Внутри всё сжалось от предчувствия тяжелой смены.       Мама продолжала внимательно следить за каждым моим движением, и я кожей чувствовала её немой вопрос.       Она знала, что я скрываю что-то важное, и эта недосказанность между нами вибрировала в воздухе, мешая дышать.       — Илья где? — резко спросила я, застегивая куртку и пытаясь перевести разговор на работу.       — В операционной, уже «моется», — ответила Ольга Михайловна, вставая. — Пошли, девочки. Нас там уже ждут «сюрпризы» с трассы.       Я глубоко вздохнула, проверяя, плотно ли закреплен глюкометр в кармане.       Десятая неделя.       Массовое поступление.       И полное отсутствие Димы в моей реальности.       Что ж, добро пожаловать в мой личный ад.