Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

Салатницы постепенно пустеют, а в комнате разливается сонная, ленивая нега.       По лицам родных видно, что усталость берет свое: разговоры затихают, движения становятся медленнее.       Совсем скоро должны прозвучать куранты, но это ожидание кажется бесконечно долгим.       Я в последний раз нажимаю на кнопку блокировки телефона. Экран по-прежнему пуст.       Ни одного уведомления, ни одного пропущенного. Внутри что-то окончательно обрывается, сменяясь глухим раздражением на саму себя.       Хватит. Решительным движением я откладываю телефон в самый дальний угол дивана, за подушку.       Всё, надоело. Я не хочу больше быть заложницей этого ожидания.       Мама, заметив паузу в еде, принимается за привычные хлопоты, пытаясь расшевелить нас своей суетой. Она встает и начинает собирать пустую посуду.       — Так, давайте доедайте салат, и я унесу салатницу, — командует она, уже прикидывая, как расставить всё остальное. — На столе и так места нет, а в холодильнике еще торт стоит, своего часа ждет.       Рома, откинувшись на спинку стула и лениво наблюдая за её маневрами, усмехается.       — Мам, ты куда столько еды-то наготовила? — спрашивает он, обводя взглядом всё еще заставленный стол. — Мы же лопнем, не дотянув до двенадцати.       Мама только отмахивается, продолжая греметь тарелками, а я смотрю на эту привычную семейную сцену и чувствую, как тяжесть в груди немного отпускает, вытесняемая обычной, земной усталостью.       В холодильнике торт, на диване — телефон, который я больше не трону, а впереди — всего несколько минут до нового года, который я встречу без него. И, кажется, я начинаю с этим мириться.       Я поднимаюсь из-за стола, чтобы помочь маме. Мне нужно чем-то занять руки, чтобы не дать им снова потянуться к телефону, запрятанному за диванную подушку.       Каждый шаг отдается тяжестью в голове, но я упорно собираю пустые тарелки, стараясь не смотреть на гитарный чехол, в кармане которого спрятано кольцо со знаком бесконечности.       Бесконечность боли или бесконечность надежды? Сейчас я не знаю ответа.       — Оставь, Лейла, я сама, — мама мягко перехватывает у меня стопку посуды, внимательно глядя мне в глаза. — Иди, присядь. Скоро уже куранты.       Я послушно возвращаюсь на свое место. В зале становится тише. Илья прибавляет громкость телевизора, где на фоне заснеженного Кремля уже вовсю идет праздничный концерт. Рома задорно хлопает пробкой детского шампанского — специально для меня и для себя, «за компанию».       — Так, всем приготовиться! — командует Илья, разливая искрящуюся жидкость по бокалам.       Я беру свой фужер, чувствуя, как пузырьки лимонада бьют в нос. Запах рыбы наконец-то выветрился, сменившись ароматом мандаринов и хвои, и мой желудок на время успокаивается.       Я кладу свободную руку на живот, чувствуя едва уловимое тепло. «Мы справимся», — шепчу я мысленно, и в этот раз в моих словах чуть меньше горечи.       На экране появляется президент. Его голос звучит размеренно, привычно, но я почти не вникаю в смысл слов.       Мой взгляд прикован к стрелке часов. Без пяти двенадцать. Без четырех. Внутри меня всё сжимается в тугой узел. Я всё еще жду чуда, хотя рассудком понимаю: чудеса не приходят по расписанию.       — С наступающим, сестренка, — Рома легонько толкает меня плечом и подмигивает. — Всё будет круто, честно.       Я благодарно улыбаюсь ему. Начинается первый удар курантов. Бум. Гулкий звук разносится по комнате, заполняя всё пространство. Мама и Соколов берутся за руки.       Бум. Второй удар. Я закрываю глаза.       Бум. Третий. Перед глазами стоит лицо Димы, его улыбка, та самая, из прошлой жизни.       Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.       — С Новым годом! — хором кричат Рома и Илья.       Взрывается хлопушка, осыпая нас разноцветным конфетти. Мама бросается меня обнимать, целует в щеку, и я чувствую, как она на мгновение прижимается сильнее обычного — она всё понимает, даже если я молчу.       Илья жмет руку Роме. Вокруг царит искренняя, простая радость.       Я стою посреди этого праздника, сжимая в руке бокал с лимонадом, и вдруг понимаю: наступило «завтра».       Новый год начался. Сообщения так и нет, и телефон всё еще лежит в углу, забытый и тихий.       Но я здесь, я дышу, и рядом со мной люди, которые не дали мне захлебнуться в моем одиночестве.       — Пойдемте торт резать! — радостно восклицает мама, направляясь к кухне.       Я иду следом, бросая последний взгляд на гитарный чехол. Кольцо подождет.       Моя жизнь продолжается, и пусть она сейчас похожа на расстроенную гитару, я всё равно подберу к ней верные аккорды.       Торт кажется приторно-сладким, почти безвкусным. Я жую его механически, едва замечая вкус крема, пока в голове набатом бьют тихие слова мамы и смех Ромки.       Когда с десертом покончено, и суета окончательно стихает, я возвращаюсь к дивану. Мои пальцы сами тянутся за подушку, нащупывая холодный корпус телефона.       Экран вспыхивает, слепя в полумраке комнаты. Пусто. В диалоге с Димой — ни одного нового слова, только мои старые сообщения, оставшиеся без ответа.       Внутри нарастает странная, болезненная решимость. Я открываю клавиатуру, и пальцы быстро, не давая себе времени передумать, набирают правду:       «Я беременна, срок 12 недель».       Я смотрю на эти слова. Они кажутся чужими, слишком тяжелыми для экрана смартфона.       Курсор мигает, словно подгоняя меня. Моё сердце колотится где-то в горле.       Представляю его лицо, когда он это прочитает... и тут же чувствую прилив тошноты, и не от токсикоза, а от страха увидеть в ответ очередное молчание или, что еще хуже, холодное «поздравляю».       Нет. Не так. Я судорожно жму на стереть, пока строчка не исчезает.       Я начинаю набирать снова, один вариант за другим, выплескивая в пустоту всё, что накопилось:        «Я ненавижу тебя за это молчание. Ненавижу это кольцо и твою фальшивую заботу. Просто исчезни совсем».       Удаляю. Слишком много злости, а я не хочу, чтобы он знал, как сильно мне больно.       «Кольцо красивое. Но знак бесконечности — это издевательство в нашей ситуации, тебе не кажется?»       Удаляю. Звучит жалко, как попытка задеть его и вызвать на спор.       «Дима, мне страшно. Мне очень плохо без тебя, пожалуйста, позвони».       Пальцы дрожат над кнопкой отправки, но я стираю. Это унизительно. Я не буду умолять.       «Надеюсь, ты там счастлив в эту ночь. А я здесь пытаюсь собрать себя по кускам».       Слишком мелодраматично. Удаляю.       «Ты оставил мне машину и квартиру, но забрал то, что нельзя вернуть. С Новым годом, предатель».       Слишком пафосно. Стираю.       Я замираю, глядя в темное окно. На улице кто-то запускает салют, и разноцветные вспышки отражаются в стекле.       Я вспоминаю кольцо в коробочке. Оно всё еще лежит там, в чехле. Он вспомнил. Он оставил подарок. Это не меняет того, что он уехал, но это был его способ сказать «прости».       Я медленно, стараясь ни о чем не думать, печатаю короткую фразу. Без обвинений. Без криков о помощи. Просто факт, который поставит точку в этом ожидании.       «Я нашла кольцо. Спасибо. С Новым годом, Дима».       Я зажмуриваюсь и нажимаю «отправить». Смартфон издает короткий звук, подтверждая, что сообщение ушло.       Я откладываю телефон экраном вниз. Теперь всё. Больше я не буду проверять его до самого утра.       Что бы он ни ответил — это будет уже в другой главе. А сейчас я просто хочу спать.       Телефон лежал экраном вниз, и мне казалось, что от него исходит едва ощутимый жар.       Я заставила себя убрать руки за спину, чтобы не схватить его снова и не начать проверять, появились ли те заветные две галочки — знак того, что он прочитал.       Всё, Лейла. Хватит. Слово выпущено, и теперь оно живет само по себе.       — Лейла, ты совсем бледная, — голос мамы вырвал меня из оцепенения. Она стояла рядом, вытирая руки полотенцем, и смотрела на меня с той самой проницательностью, от которой не спрячешься. — Глаза уже закрываются. Иди ложись, мы тут с Ильей и Ромкой сами всё приберем.       — Я помогу, — вяло отозвалась я, пытаясь подняться, но ноги на мгновение показались ватными.       — Не спорь, — мягко, но твердо перебил Илья. Он уже собирал пустые бокалы, и его движения были спокойными и уверенными. — Тебе завтра на смену, а время уже второй час. Иди отдыхай.       Я лишь кивнула, не в силах сопротивляться их заботе. Ромка, уже полусонный, развалился в кресле, лениво переключая каналы, где один праздничный огонек сменял другой. В комнате пахло догорающими свечами и хвоей.       Я подошла к дивану, подхватила телефон и гитарный чехол. Проходя мимо зеркала в прихожей, я на секунду задержалась.       На меня смотрела девушка с растрепанными волосами и тенями под глазами, но в этом взгляде больше не было той испуганной пустоты, что в начале вечера.       Зайдя в свою комнату, я не стала включать свет. Оставила гитару у стены, а сама села на край кровати.       Телефон в руке вдруг завибрировал. Сердце сделало кувырок, а ладони мгновенно стали влажными. Я затаила дыхание, медленно переворачивая экран.       Уведомление от банка. Реклама.       Я горько усмехнулась и отбросила аппарат на подушку. Глупо было ждать мгновенной реакции.       Жизнь — это не кино, где герой в ту же секунду срывается с места и мчится к тебе через заснеженный город.       Я легла, натянув одеяло до самого подбородка, и прижала ладонь к животу. Токсикоз на время отступил, оставив лишь легкую слабость.       «12 недель», — пронеслось в голове. Скоро скрывать это станет невозможно. Придется говорить маме, придется решать, как быть дальше в этой больнице, как справляться одной.       В соседней комнате послышался приглушенный смех Ромки и звон тарелок — жизнь за стеной продолжалась.       А здесь, в темноте, я наконец-то почувствовала, как меня накрывает тяжелый, беспросветный сон.       Я сделала первый шаг.       Я ответила на его жест.       И теперь, что бы ни принесло мне утро — ответное сообщение или тишину, — я встречу это не как жертва, а как человек, у которого внутри бьется еще одно маленькое сердце.       Засыпая, я подумала о том, что бесконечность на кольце — это не только про боль. Это еще и про то, что за каждой зимой обязательно приходит весна. Даже если сейчас в это совсем не верится.