Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

      Для всех Новый год — это предвкушение счастья, шумное веселье и, само собой, тепло семейного очага.       Но во мне выжжена пустыня. Я не хочу ничего: ни мишуры, ни тостов, ни этого вынужденного праздника. Вообще ни-че-го.       Моим единственным спасением была работа. Я до последнего пыталась поменяться дежурствами с коллегой, надеясь спрятаться в белых коридорах больницы, среди капельниц и тихих ночных дежурств.       Но мама узнала об этом. Один её короткий звонок, влажное «не даю добра», и моя попытка к бегству была пресечена. Она считает, что поступает правильно, «по-семейному».       Что ж, теперь я здесь. Сижу за праздничным столом, расправляю на коленях салфетку и смотрю на людей, которых принято называть «семьей». В кавычках.       Мои движения механические, взгляд застыл на одной точке. Я слышу звон бокалов, но он кажется мне оглушительным и фальшивым. Каждое слово поздравления колет, как осколок льда.       А что для вас значит семья? Для меня это понятие имело конкретное имя — Дима.       Когда он был рядом, пространство вокруг наполнялось смыслом. Он был моей опорой, тем человеком, который в любой катастрофе, в любой безнадежной ситуации умел найти выход. Он просто брал меня за руку, и я знала: мы справимся.       Я смотрю на пустой стул или на свое отражение в темном окне и задаю один и тот же вопрос, который разрывает меня на части: что случилось в этот раз? Почему его нет? Почему его вечная способность находить выход именно сейчас дала сбой?       Я сижу в кругу людей, улыбаюсь невпопад, когда ко мне обращаются, но внутри меня — только глухой холод и непонимание.       Настоящая семья — это не обязаловка за накрытым столом. Это тот, кто был моим миром. А теперь этот мир рухнул, и я вынуждена делать вид, что праздную его обломки.       — Лейла, хватит киснуть, Новый год скоро! — Рома энергично машет ладонью прямо перед моим лицом, пытаясь вытащить меня из вязкого оцепенения.       Я вздрагиваю и фокусирую взгляд на его лице. Он так и остался для меня «мелким» — шумным, вечно бодрым и будто защищенным от взрослой боли непроницаемым коконом.       Иногда его непонимание того, что происходит у меня в душе, раздражает, но я смотрю на него и чувствую короткий укол нежности.       Он мой младший брат, и как бы сильно я ни хотела сейчас провалиться сквозь землю, я не могу на него злиться.       — Тут я, тут, — я слегка отстраняюсь, ведя плечом. — Не маши рукой, и так голова раскалывается.       Я тру виски, пытаясь унять пульсирующую боль, которая только усиливается от предпраздничной суеты.       Чтобы хоть как-то перевести тему и сбросить с себя его пристальный взгляд, киваю в сторону кухни:       — Маме там помочь не надо?       — Нет, они с Ильей уже достают рыбу из духовки и возвращаются к нам, — беспечно отмахивается Рома.       Его движения порывисты и полны напускной значимости. Он тянется к бутылке, стоявшей в центре стола, и вопросительно приподнимает бровь:       — Давай свой бокал, налью шампанское.       — Не надо, — я резко накрываю ладонью край своего фужера, словно воздвигая преграда между собой и этим праздником. — Я не буду пить. Мне завтра на дежурство.       Голос звучит суше, чем я планировала. Я цепляюсь за эту мысль о работе как за спасательный круг: завтра будут стены больницы, четкие задачи и никакой необходимости имитировать веселье.       А сейчас мне остается только сидеть и смотреть, как пузырьки в чужих бокалах издевательски искрятся в свете гирлянд.       — Опа, ты и не пьешь? — Рома сдвигает брови, его весёлый настрой сменяется подозрительным любопытством. Он берёт бутылку шампанского, но вместо того, чтобы налить себе, наклоняется ко мне, словно пытаясь заглянуть в душу. — Лей, я же знаю тебя как облупленную! Ты всегда была за тусовки, за выпивку, всегда первая на любой движ! — Он делает паузу, принюхиваясь. — И сейчас от тебя ментоловыми сигаретами пахнет. Так что же всё-таки случилось?       Его слова, такие простые и прямые, как будто пробивают тонкую корку моего самообладания. В голове мелькает рой мыслей, сбивая с толку:       Сказать? Рассказать ему, Роме, про беременность, про Диму, про эту пустоту, которая меня поглотила?       Сказать и, возможно, пожалеть, когда все эти люди, моя «семья», узнают о моей слабости?       Или не сказать? Сделать вид, что всё в порядке, и продолжить этот маскарад?       В этот момент, под его пристальным взглядом, я выбираю то, что кажется мне наименее болезненным, самым безопасным выходом. То, что позволит сохранить хоть какую-то видимость нормальности.       — Да не пью, — я вымучиваю из себя подобие улыбки, растягивая губы так, чтобы казалось, будто я шучу. — Не хочется мне сегодня. Настроения нет. Да и с сахаром, знаешь ли, проблемы. Поэтому… — я делаю вид, что немного смущённо отвожу взгляд, — …поберегу ваши нервы.       Я вижу, как в его глазах пропадает прежняя острота. Он кивает, принимая мою ложь как должное, и кажется, что напряжение немного спадает.       Но это лишь видимость. Он поверил. И это ещё больше усугубляет моё ощущение одиночества.       С кухни возвращается Соколов — он буквально светится изнутри, заражая пространство своей шумной радостью.        Глядя на него, я чувствую горький укол зависти: мне бы хоть каплю этой легкости, хоть малую долю его искреннего предвкушения праздника.        Рядом идет мама, она мягко и по-доброму улыбается какой-то его шутке. В этот момент я искренне рада за них — они по-настоящему счастливы. В эту новогоднюю ночь они — единственные в этом доме, кто не раздавлен грузом проблем.       Я незаметно опускаю руку под стол и кладу ладонь на живот. Это движение кажется мне единственным честным действием за весь вечер.       — Прости, — шепчу я едва слышно, так, чтобы разобрать слова могли только я и мой малыш. — Прости, что твоя мама — тот еще грустный и злой человек. Прости, что тебе приходится всё это терпеть вместе со мной.       В воздухе плывет тяжелый, густой аромат запеченной рыбы.       — Так, накладываем горячее, пока не остыло! — командует мама, принимаясь за раздачу. Она заносит лопатку над блюдом и выжидающе смотрит на меня. — Лейла, тебе сколько положить?       Как только запах рыбы достигает меня, мир вокруг начинает плыть. Желудок мгновенно сжимается в спазме, к горлу подступает удушливая волна — токсикоз, мой незваный гость, выбрал «лучшее» время, чтобы напомнить о себе. Меня начинает буквально воротить от одного вида этого лоснящегося блюда.       — Я не буду, — перебиваю я, стараясь дышать через рот. — Только салат. Немного.       Мама замирает, внимательно вглядываясь в моё лицо. Её радостная улыбка медленно гаснет, сменяясь материнской тревогой.       — У тебя всё хорошо? — она подается вперед, вглядываясь в мои черты. — Ты как-то резко побледнела.       Я чувствую, как на лбу выступает холодная испарина, но продолжаю сидеть прямо, вцепившись пальцами в край стула.       — Мам, всё хорошо, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающей тошноты. — Просто не хочу есть. Правда. Переутомилась, наверное.       — Точно всё хорошо? — мама не отступает, её голос вибрирует от плохо скрытой тревоги. Она всматривается в моё лицо, будто пытаясь разглядеть там правду. — Ты так резко побледнела... Может, приляжешь в спальне?       — Нет, со мной всё в порядке, — я качаю головой, стараясь не делать резких движений, чтобы мир не поплыл окончательно. — Просто голова жутко болит. Наверное, от смены погоды или давления.       — А сахар? Сахар как? — она всё ещё держит в руках тяжёлое блюдо, и запах запечённой рыбы невидимым облаком окутывает меня, заставляя внутренности сжиматься.       — Всё в норме, мам, — я заставляю себя криво усмехнуться, пытаясь разрядить обстановку привычной шуткой. — В космос меня, конечно, не пустят, но к полету готова.       Я вижу, как она колеблется, явно желая продолжить допрос, но тут вмешивается Илья.        Он перехватывает инициативу, видя, как я медленно сползаю по стулу от этого навязчивого внимания.       — Жень, ну что ты стоишь над ней с этой рыбой? — произносит он спокойным, но твердым голосом. — Не хочет — не надо. Накладывай нам с Романом, мы-то точно проголодались.       Я мысленно посылаю Илье краткое, но искреннее «спасибо». Его вмешательство срабатывает: мама наконец отстраняется от меня, переключая внимание на тарелки мужчин.        Она аккуратно раскладывает порции и, напоследок бросив на меня ещё один обеспокоенный взгляд, сама опускается на стул.       В комнате воцаряется относительный покой, нарушаемый лишь звоном приборов.       Я бросаю взгляд на настенные часы — всего девять вечера. В голове пульсирует один-единственный вопрос: почему мы сели за стол так рано?        Впереди ещё целых четыре часа этой вынужденной праздничности. Четыре часа, за которые можно было бы сделать столько всего... или просто остаться в тишине, наедине со своими мыслями и Димой, который всё ещё занимает каждую клеточку моей памяти. Вместо этого мне приходится сидеть здесь и делать вид, что я часть этого праздника.       Я смотрю в свой телефон, ожидая сообщения. Глупая надежда, но я просто цепляюсь за неё, как утопающий за соломинку. Хоть что-то. Любое слово. Но экран остается темным, как и мои мысли.       Вокруг меня все весело болтают, смеются, перебивают друг друга, рассказывая истории.       А я просто сижу, как чужая, словно невидимая стена отделяет меня от их мира. Вся эта фальшивая радость начинает давить.       Мой взгляд скользит по комнате и останавливается на балконе. Решение приходит мгновенно: мне нужен глоток холодного воздуха и никотин.       Я поднимаюсь, иду в сторону вешалки, беру пачку своих любимых ментоловых сигарет и, забыв накинуть куртку, разворачиваюсь и направляюсь к балкону.       Выхожу наружу. Морозный воздух обжигает легкие, но приносит облегчение.       Достаю сигарету, слегка прикусываю фильтр, затем щелкаю зажигалкой. Огонек вспыхивает, поджигая табак.       Вдох. Глубокий, тягучий вдох. Никотин медленно растекается по венам, и мне мысленно становится чуть легче.       Наконец-то тишина. Ни криков, ни смеха, ни этой давящей пустоты. Я вижу лишь огни в окнах соседних домов и снующие вдалеке силуэты людей, спешащих к себе. Одиночество, такое желанное в этот момент.       Но оно длится недолго. Дверь балкона открывается, и заходит Илья. В руках у него плед.        Без лишних вопросов и слов, без единой ухмылки, он подходит и бережно накидывает его мне на плечи. Я чувствую тепло мягкой ткани, контрастирующее с морозным воздухом.       — Заболеешь, — произносит он, его голос глухо звучит в тишине. Илья смотрит вдаль, туда, где городские огни сливаются с темнотой неба. — Холодно тут.       — Ну да, — я делаю ещё одну затяжку. — Некому будет работать. — В его словах я слышу тонкую заботу, и это непривычно. — Будешь? — протягиваю ему пачку сигарет.       Он качает головой.       — Не курю.       Я поднимаю бровь.       — Но у тебя же выпадала пачка сигарет? Когда ты у нас был… Врать нехорошо.       На его лице появляется легкая тень смущения.       — Это была не моя. — Илья поясняет, чуть понизив голос. — К нам привезли буйного подростка, вот он и решил покурить в палате. А я как раз домой собирался и увидел это. Забрал, а выбросить не успел.       — М-да, — протягиваю я, вспоминая тот неловкий момент. — А тогда ты меня так хорошо перед мамой подставил.       — Извини, — он смотрит на меня. — Не хотел. Просто растерялся.       В его словах нет лжи. Я вижу это по его глазам, по легкой неловкости, которая на мгновение промелькнула на его лице.       И эта искренность, неожиданная в этот вечер, заставляет меня почувствовать что-то вроде... прощения.       — Да не бери в голову, всё нормально, — я отмахиваюсь свободной рукой, стряхивая пепел в сторону. Холодный ветер пытается пробраться под плед, но плотная ткань, накинутая Ильей, спасает от озноба.       Илья некоторое время молчит, вглядываясь в ночную мглу, а потом негромко произносит:       — Можно задать тебе один вопрос?       — Валяй, — выдыхаю я вместе с ментоловым дымом. Мне сейчас почти всё равно, о чем пойдет речь, лишь бы не возвращаться в душную радость гостиной.       — Что случилось, Лейл? — он поворачивается ко мне, и в его голосе я слышу неподдельное участие. — Ты уже которую неделю сама не своя. Ходишь без настроения, срываешься на всех в больнице...       Я замираю на мгновение. Этот вопрос задевает что-то живое внутри, что я так тщательно прятала за маской безразличия. Я горько усмехаюсь, глядя на тлеющий кончик сигареты.       — У этой причины даже есть имя, и это Дима, — мой голос звучит сухо, почти безжизненно. — С его отъездом я получила целый набор «подарков»: квартиру в качестве подачки, его машину, которую он просто оставил, мою, которую он соизволил вернуть. Всё так материально, так правильно... Как будто железками можно всё исправить. — Я делаю паузу и добавляю с какой-то особенной горечью: — А, ну и гитару мою он мне наконец-то отдал.       Илья удивленно приподнимает брови, и в его взгляде проскальзывает искреннее любопытство. Кажется, эта деталь выбивается из его образа «строгой Лейлы».       — Ты на гитаре играешь? — он чуть наклоняет голову, рассматривая меня так, словно видит впервые. — А есть что-то, чего ты не умеешь делать?       Я чувствую, как уголки моих губ невольно ползут вверх. Впервые за вечер это не вымученная гримаса для мамы, а слабая, настоящая улыбка.       — Хм, наверное, быть доброй и не получать выговоры от начальства, — произношу я, и в моем голосе проскальзывает привычная самоирония.       Илья тихо смеется, и это простое человеческое тепло на холодном балконе кажется мне сейчас гораздо важнее всех новогодних тостов.       — Сыграешь нам какую-нибудь песню сегодня? — Илья смотрит на меня с надеждой, и в его глазах нет насмешки, только искренний интерес.       — Не знаю, — я заминаюсь, потирая озябшие плечи. — Давно не брала её в руки. Скорее всего, струны расстроились, к тому же она в багажнике... холод для дерева — это плохо, инструмент может повести.       — Но всё же, сыграй, — мягко настаивает он.       Я притворно вздыхаю и закатываю глаза, хотя в глубине души это предложение кажется мне единственным способом пережить остаток вечера.       — Ладно, — сдаюсь я. — Сейчас схожу за ней.       Я тушу бычок в пепельнице, оставляя за собой облако ментолового дыма, и возвращаюсь в зал.       Теплый воздух комнаты после балконного мороза кажется тяжелым. Мама о чем-то увлеченно болтает с Ромой, их смех заполняет пространство, и мне меньше всего хочется врываться в эту идиллию. Но мама замечает меня сразу.       — Лейла, ну вот опять ты курила! — она морщит нос и демонстративно машет рукой перед лицом. — Навоняла тут... А ты, Илья? Тоже с ней за компанию?       — Ма, он просто рядом стоял, — я невольно усмехаюсь, глядя на сконфуженного Илью. — Вот от него и пахнет. Сама его заставила со мной выйти.       Мама скептически поджимает губы, но развивать тему не решается.       — Ладно, ладно... А ты куда это собралась так уверенно? — она окидывает взглядом мой решительный вид. — Мы же договорились: Новый год встречаем все вместе, за столом.       Тут в диалог вовремя вступает Илья, приходя мне на выручку:       — Она за гитарой пошла. Обещала сыграть нам.       Лицо мамы мгновенно меняется, светлеет.       — О-о, — протягивает она, — я уже и забыла, когда последний раз тебя слушала.       — Точно! — Рома вскидывает голову, его глаза загораются. — Лейка, ты реально сыграешь? Сто лет не слышал!       — Сейчас договоритесь, и я передумаю, — ворчу я, чтобы скрыть смущение.       Я накидываю куртку прямо на домашнюю одежду, подхватываю ключи и выхожу в подъезд.       На улице мороз кусает щеки, под ногами хрустит свежий снег. Я открываю багажник машины, достаю чехол — он кажется ледяным на ощупь — и быстро возвращаюсь в дом.       В зале я опускаюсь на диван и с легким трепетом расстегиваю молнию чехла.       Гитара лежит внутри, тускло поблескивая лаком. Но мой взгляд тут же цепляется за белую полоску бумаги, приколотую между струнами.       «Солнце, прости, пожалуйста, что всё так вышло. Надеюсь, это поднимет тебе настроение», — почерк Димы я узнаю из тысячи. Резкий, размашистый, такой знакомый.       Сердце пропускает удар, а в горле встает комок. Под запиской я замечаю небольшую красную бархатную коробочку. Дрожащими пальцами я открываю её.       На черном ложементе лежит тонкое, изящное кольцо в виде знака бесконечности, усыпанное мелкими, сверкающими камнями.        Из глаз против воли выкатывается первая слеза, и я судорожно сжимаю коробочку в ладони.       К моему огромному облегчению, никто не замечает мгновенной трансформации моего лица, не видит, как блеснули на глазах непрошеные слезы.        Я быстро прячу кольцо обратно в бархатную коробочку, а её — глубоко в карман чехла от гитары, как будто пытаясь спрятать и свою внезапную боль.       Я беру гитару. Её холодный гриф приятно ложится в руку, а от прикосновения к струнам по всему телу пробегают мурашки.        Я тихо провожу пальцами по струнам, проверяя их натяжение, пытаясь почувствовать, как инструмент поведет себя после долгого перерыва. Звук кажется немного глухим, расстроенным, но это привычно.       В течение нескольких минут я сосредоточенно настраиваю несколько струн, отворачиваясь от всех, словно полностью погружена в процесс.       На самом деле, это мой способ прийти в себя, взять эмоции под контроль.       Когда я чувствую, что готова, отвлекаюсь от инструмента и поднимаю взгляд на родных, сидящих за столом.       Они смотрят на меня с ожиданием, забыв о своей болтовне.       — Ну что, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что сыграть?       Рома, тут же оживляется:       — Давай «Родной город»! Группа «Нервы»! Я обожаю её!       Я на мгновение задумываюсь. Песня Димы. Его любимая. Это одновременно и пытка, и что-то вроде дани памяти.       — Ну что ж, — выдыхаю я, медленно кивая. — Давай.       Я заношу руку над струнами, но пальцы кажутся чужими и непослушными.       Я пытаюсь поймать в памяти первые аккорды, судорожно перебираю лады, но мозг будто выставил блок — он наотрез отказывается вспоминать то, что когда-то я играла на автомате.       Возможно, дело в той записке, что до сих пор жжет мне карман, а может, в давящем ожидании близких.       Я чувствую на себе их взгляды: Рома подался вперед от нетерпения, Илья наблюдает за мной с тихим, поддерживающим интересом, а мама замерла с бокалом в руке. Эта тишина становится невыносимой.       — Сейчас, подождите, — бормочу я, чувствуя, как краснеют кончики ушей.       Я тянусь к телефону, быстро ввожу название песни и открываю схему аккордов.       Ставлю смартфон на колено, чтобы видеть экран. Глубокий вдох, попытка унять дрожь в пальцах.       Я беру первый аккорд — Am. Гитара отзывается глубоким, чуть дребезжащим звуком. Потом следующий.       Постепенно память в пальцах начинает просыпаться, в такт знакомым буквам на экране.        Я начинаю медленно, осторожно ударять по струнам, выстраивая ритм.

Дым из-под чужих колесИ все палят на тебя искоса Вниз, вниз тянет тебя вагон метро И ты словно из космоса

А где-то за сотни дорогТолько три ветки метро И манит своей простотой Родной город!

      Я смотрю в экран телефона, боясь поднять глаза на родных, потому что музыка вместе с текстом, который уже крутится на языке, начинает вскрывать те нарывы, которые я так долго прятала.       Каждое движение медиатора — как удар сердца. Я начинаю играть увереннее, и вместе с этим в груди разливается горькая, щемящая тоска, от которой уже не скрыться за фальшивой улыбкой.

Люди там, а этажиЯ знаю, где прячется жизнь Время обратно спешит В родной город! В родной город!

Когда я допеваю припев, слезы предательски начинают катиться из глаз.       Я не могу их остановить — они просто текут по щекам, горячие и горькие, капая на деку гитары.       Каждое слово песни теперь кажется слишком личным, слишком тяжелым, будто оно было написано именно про мою жизнь и мою потерю.        Пальцы продолжают механически перебирать струны по памяти, но я чувствую, как горло перехватывает спазм.       Я отчаянно стараюсь унять дрожь в голосе, чтобы не сорваться на всхлип и продолжить петь.       Воздуха катастрофически не хватает, и я боюсь, что следующая нота просто застрянет у меня в груди.        Мой голос становится тонким, надтреснутым, и я уже готова замолчать, признав поражение перед собственной слабостью.       В этот момент я чувствую, как кто-то подхватывает мелодию.       — ... Всем здесь охота идти по головам, — громко и уверенно запевает Рома.       Мой «мелкий» брат, который всегда казался мне таким легкомысленным, вдруг вступает именно там, где я начала сдаваться.       Он поет во весь голос, немного не попадая в ноты, но с таким воодушевлением, что это перекрывает мою тихую боль.       Рома смотрит прямо на меня, и в его взгляде я вижу не насмешку, а попытку защитить, прикрыть меня собой от любопытных глаз взрослых.       Его голос становится для меня опорой. Я сглатываю ком в горле, вытираю щеку плечом, не прерывая игры, и начинаю петь чуть увереннее.        Мы продолжаем уже вдвоем, и этот нестройный дуэт под гитарный бой заполняет комнату, заставляя маму и Илью замолчать и просто слушать.        Сейчас, благодаря брату, мне на мгновение кажется, что я не одна со своей бедой в эту новогоднюю ночь. — Лейла, не знала, что ты так хорошо играешь и поешь, — произносит Илья.       Его взгляд стал другим — в нем больше нет той профессиональной сдержанности, только искреннее удивление и какое-то новое, глубокое уважение.       Я аккуратно откладываю гитару в сторону, чувствуя, как подушечки пальцев всё еще горят от струн.       — Поживешь с мужем там, где постоянно поют и играют, чтобы хоть как-то занять себя и не сойти с ума от скуки... и не такому научишься, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал иронично, скрывая за этой шуткой горький привкус воспоминаний. — Я еще и автомат могу разобрать и собрать на время, но, пожалуй, показывать это сегодня не буду. Слишком радикально для новогодней ночи.       Мои слова вызывают общий смех. Напряжение, которое висело в воздухе, окончательно рассеивается.       Мы играем еще пару песен — что-то из старого рока, что знает мама, и что-то бодрое для Ромки.       Постепенно гитара уходит на второй план, и за столом завязывается обычный праздничный разговор. Мама с Ильей Соколовым начинают обсуждать события уходящего года, вспоминать смешные случаи на работе и делиться планами.       А я снова проваливаюсь в свой личный ад. Мой телефон лежит на коленях, и я судорожно, почти до боли в суставах, сжимаю его в руке.       Взгляд прикован к темному экрану. Я жду. Каждую секунду я надеюсь, что он вспыхнет, что придет хотя бы короткое «С Новым годом».       Тишина.       В какой-то момент меня прошибает холодный пот. А вдруг? Вдруг я случайно его заблокировала?       Или нажала что-то не то в порыве злости? Пальцы начинают лихорадочно летать по сенсору.       Я захожу в настройки, проверяю «черный список», лезу в настройки мессенджеров, перепроверяю каждый контакт.       Нет. Номер не в блоке. В Ватсапе и Телеграме он тоже открыт. Его профиль висит в списке чатов, безмолвный и безучастный.       Блокировок нет. Есть только его нежелание писать. И это осознание бьет сильнее, чем если бы я действительно нашла его в «черном списке».        Он просто молчит, пока я здесь, среди родных людей, чувствую себя самым одиноким человеком во вселенной.