Звезды светят, лишь они заметят

Илья Анатольевич

Я еще с утра заметил, как Матвеева ходит, будто с луны свалилась. Шатается, в глазах туман, не понимает толком ничего.       Сначала я подумал, может, просто устала. Навалилось всё сразу: переезд, этот скандал с мужем, Новый год.       Она вроде бы не такая хрупкая, чтобы так легко сдаваться, но обстоятельства бывают разными.       Когда я заходил в ординаторскую, я видел её. Она сидела на диване, прикрыв глаза, и, кажется, пыталась отдышаться.       Одна рука лежала на животе, вторая – под головой. Она выглядела… никакой.       Словно все краски из неё выкачали. Эта картина не давала мне покоя, но я был занят своим собственным пациентом, и не мог подойти.       Когда мы уже зашли в операционную, она выглядела, как говорят, «не живая и не мертвая».       Бледная, с потухшим взглядом, но держалась. Я даже успел подумать, что, возможно, это просто нервы, что она справится.       И тут, в самый разгар операции, когда я был полностью сосредоточен на работе, я услышал крик Оли:       — Илья, хватай её!       Я мгновенно поднял глаза на Лейлу. Она бледная как стена, уже начала оседать, теряя сознание.       Быстро, почти не раздумывая, я подбежал к ней, успев подхватить её на руки до того, как она ударилась бы об пол. Она была неожиданно легкой, почти невесомой.       — Зашьёте сами? — спросил я, обращаясь к второму хирургу, который только присоединился к нам из другого отделения, — Я понесу её в ординаторскую.       — Да, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от операционного поля. Я не знал его имени, но в этой ситуации это было неважно.       Не успев выйти за дверь операционной, я столкнулся с Евгенией Павловной.       Она шла навстречу, явно направляясь в нашу сторону. Увидев дочь на моих руках, её лицо мгновенно изменилось.       Тревога, страх, растерянность – всё смешалось в её глазах. Она тут же обернулась к посту и прокричала:       — Белла, звони Евстратовой! Срочно!       В этот момент я увидел на её лице миллион вопросов: зачем звонить Анне Дмитриевне?       Куда нести Лейлу?       Что, черт возьми, происходит?       Но в её глазах, помимо растерянности, мелькнуло и что-то ещё – решимость. Мать, готовая бороться за своё дитя. А все ответы мы узнаем потом.       — Неси её в ординаторскую, — бросает мне Евгения Павловна, её голос звенит от напряжения. — Сейчас Анна Дмитриевна должна подойти.       Я чувствую, как Лейла обмякла на моих руках, и это пугает меня сильнее, чем я готов признать.       — Хорошо, — отвечаю я, стараясь не сбивать дыхание. — Но давай лучше ко мне в кабинет. Там будет меньше лишних вопросов. Как я понимаю, ты всё знаешь, а я, как обычно, последний в очереди?       Евгения Павловна идет рядом, быстро перебирая ногами. Её лицо кажется постаревшим на десять лет за одну минуту.       — Да, знаю, — выдыхает она. — Сама узнала всего неделю назад. Поэтому она и затеяла этот переезд — самостоятельная жизнь, независимость и всё в таком духе.       — Какой срок? — спрашиваю я, уже прикидывая риски.       — Если я всё правильно посчитала, то четырнадцать недель.       — И у неё ещё диабет первого типа? — я невольно сжимаю руки крепче. Четырнадцать недель, диабет, работа на износ в операционной... Это же гремучая смесь.       — Верно.       Мы сворачиваем в коридор к моему кабинету.       — Звони мужу, — чеканю я. — Пусть прилетает, забирает её и стережет как зеницу ока. Ей сейчас нельзя быть одной.       Евгения Павловна резко останавливается у двери.       — Ты хочешь скандала, Илья?       — Какого ещё скандала? — я недоуменно вскидываю брови.       — Первого — от Лейлы. Она мне голову откусит за то, что я позвонила Диме и всё выложила. А второй будет уже между ними. Не думаю, что в её нынешнем состоянии ей нужны эти выяснения отношений.       — Ты хочешь сказать, он не знает про беременность?       — Илюш, я сама у неё в лоб спросила, едва вытянула правду. Она партизанка та ещё.       Я толкаю дверь своего кабинета плечом. Внутри пахнет крепким кофе и антисептиком.       Я осторожно укладываю Лейлу на диван, стараясь, чтобы её голова не запрокинулась.        Она такая бледная, что кажется почти прозрачной в свете ламп. Я быстро иду к шкафчику, перерывая полки в поисках нашатыря.       — Помочь? — спрашивает Женя, замирая над дочерью.       — Давай, — я протягиваю ей флакон и ватку. — Подержи у носа, а я пойду встречу Евстратову.       Когда я вернулся в кабинет вместе с Анной Дмитриевной — нашей заведующей гинекологией, — Матвеева уже открыла глаза.       Она смотрела в потолок мутным, расфокусированным взглядом.       — Ну что ж, добегалась? — Евстратова скрестила руки на груди, глядя на неё сверху вниз. — Поздравляю, Лейла Степановна, вот и твой первый день в больнице в качестве пациента. Я тебя забираю, будешь у меня лежать под наблюдением.       Лейла попыталась приподняться на локтях, в её глазах вспыхнуло привычное упрямство.       — Нет, я против. Где отказную подписать?       Я не выдержал и закатил глаза, подходя ближе к дивану.       — У себя на лбу пиши, Матвеева. Тебе врач сказал лечь, значит, лежать будешь. И без разговоров.       Анна Дмитриевна усмехнулась, оценив мой напор.       — Илья Анатольевич, вы не хотите мне пару жгутов одолжить? А то тут у вас, оказывается, очень буйный пациент нарисовался.       — С радостью, — ответил я с ехидной ухмылкой. — Могу даже не пару, а целый комплект. Для надежной фиксации.       Лейла откинулась на подушку, её губы дрогнули.       — Да я просто вредная... — пробормотала она, уже не так уверенно.       — И я даже знаю, в кого ты такая, — я посмотрел на Евгению Павловну, которая немного расслабилась, видя, что дочь пришла в себя. — Но помимо вредности тебе ещё досталось редкое упрямство. И поверь, сейчас оно твой худший враг.       Евгения Павловна, словно прочитав мои мысли, слегка кивнула. Напряжение немного спало, но всё равно висело в воздухе, густое и осязаемое.       Лейла, хоть и подняла голову, но всё ещё выглядела очень слабой, её глаза метали в мою сторону испепеляющие взгляды.       — Анна Дмитриевна, — начала Женя, пытаясь говорить спокойно, но с ноткой материнской решимости, — я понимаю, что вы главный врач, и ваши приказы – закон. Но она моя дочь. Я не могу доверить её кому-то другому. Если она будет лежать здесь, то только под моим присмотром. В отдельной палате. Я сама буду за ней следить, сама контролировать её состояние.       Анна Дмитриевна внимательно посмотрела сначала на Женю, потом на Лейлу, которая всё ещё выглядела очень хрупкой, несмотря на свою попытку бунтовать.       — Евгения Павловна, я ценю вашу заботу, но правила есть правила. У нас есть протокол для таких случаев. Массовое поступление, угроза жизни пациента…       — Я понимаю, — перебила Королева, — Но мы же не на поле боя. Мы в больнице. И я не прошу ничего особенного. Просто позвольте мне позаботиться о моей дочери. Она и так пережила шок.       Я, который всё это время стоял молча, словно ждал подходящего момента, вставил своё слово.       — Анна Дмитриевна, я согласен с Евгенией Павловной. Лейла действительно находится в состоянии сильного стресса. И, честно говоря, её диабет первого типа в сочетании с беременностью и сегодняшними событиями… требует особого внимания. Если её поместить в обычную палату, где будет много пациентов, это может навредить. А в отдельной палате под присмотром матери… это, пожалуй, более безопасный вариант.       Анна Дмитриевна нахмурилась, обдумывая наши слова. Я видел, как она колеблется.       С одной стороны – протокол, с другой – здравый смысл и, как ни крути, авторитет Евгении Павловны, которая была уважаемым специалистом.       — Хорошо, — наконец сдалась она. — Палата будет отдельная. Но с одним условием: никакой самодеятельности, ни от кого. Вы, Евгения Павловна, будете отвечать за её состояние. Если что-то пойдёт не так, я лично прослежу, чтобы вы несли ответственность. Понятно?       — Абсолютно, — выдохнула Женя с облегчением. — Спасибо, Ань.       — А ты, Матвеева, — добавила заведующая, обращаясь к Лейле, — веди себя прилично. Не испытывай моё терпение.       Лейла лишь слабо кивнула, снова опустив голову.       Она повернулась ко мне.       — Спасибо, Илья Анатольевич. Вы очень меня выручили.       Мы проводили Лейлу в отдельную палату. Королева уложила её, принесла воды, проверила давление.        Она молчала, лишь изредка тяжело вздыхала. Когда Женя предложила ей что-нибудь поесть, она отрицательно покачала головой.       — Мам, — прошептала она, её голос был хриплым, — я хочу быть одна. Пожалуйста.       — Хорошо, доченька, — сказала она, целуя её в лоб. — Отдыхай. А я буду рядом, если что.