Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

Ну вот. Всё. Мама узнала. Я скрывалась как могла, надеялась, что пронесет, что удастся сохранить эту тайну подольше.       Но вечные походы в гинекологию, эти стопки бумаг, которые я получала после каждого визита, — всё это, видимо, было слишком очевидным. Она же врач, в конце концов, как я могла думать, что смогу её обмануть? Теперь, когда всё тайное стало явным, мне стало как-то легче. Не то чтобы страх совсем исчез – он просто трансформировался.       Теперь я уже не так сильно боялась этих походов в отделение гинекологии, не старалась прятаться за каждым углом. Казалось, даже стены там стали чуть менее враждебными.       Но, как известно, слухи в больнице распространяются со скоростью пожара.       Я уже чувствовала на себе взгляды коллег, слышала обрывки разговоров за спиной. «Мать-одиночка, только пришла к нам, а скоро уйдет в декрет».       Эта мысль вызывала у меня приступ тошноты. Я ведь врач, я хотела здесь работать, развиваться, а теперь…       Теперь я буду для всех просто «та, которую Дима бросил с ребенком». Мне так неприятна эта жалость, эти косые взгляды.       После того, как я, наконец, выговорилась маме, после всех слез и объятий, я собралась с духом. Мне нужно было сделать следующий шаг, шаг к самостоятельности.       — Мам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужна твоя помощь. Я хочу перевезти вещи. Хочу жить одна.       Мама замерла, её лицо омрачилось. Я видела, как ей тяжело даётся это решение, как она не хочет меня отпускать.       — Хорошо, доченька, — тихо сказала она, и в её голосе была такая печаль, что мне захотелось обнять её и сказать, что я не уйду. Но я не могла. — Мы с Ильей поможем тебе.       Илья, когда я попросила его, не задал ни одного вопроса. Он просто кивнул, его взгляд был полным понимания и поддержки. Он, кажется, единственный, кто не осуждает, а готов помочь.       За обедом Соколов, странно поглядывал на маму. Я видела, как он недоумевал, почему она так не хочет меня отпускать.       Он, наверное, не понимал, что она боится. Боится, что я останусь совсем одна, что мне будет тяжело.       Он же не знает. Мама не сказала ему. И за это я безмерно ей благодарна.        Её молчание — это её защита для меня.       Переезд. Это слово казалось таким простым, таким будничным. Но на деле он растянулся на целую неделю.       Наши с Ильей графики работы, словно назло, никак не хотели совпадать.       Он, занятой врач, я – тоже. Постоянные дежурства, экстренные случаи, плановые операции.       Каждая свободная минута была на вес золота, а тут еще и сбор вещей, погрузка, выгрузка.       Казалось, что этот переезд измеряется не днями, а бесконечным потоком усталости.       Но я держалась. «Да здравствует новая жизнь!» — твердила я себе, словно заклинание, когда очередной раз упаковывала очередную коробку.        Я смогла. Без него. Я действительно смогла. И, как ни странно, мне даже не хочется его вспоминать.       Желание прокручивать в голове его лицо, его слова, его поступки — оно просто испарилось.        Словно растворилось в воздухе, как дым от сигарет, которыми я так часто теперь дымила на балконе.       Моё сообщение так и осталось непрочитанным. Две галочки, которые так долго оставались серыми, теперь, кажется, и вовсе исчезли.       Я всё списывала на отсутствие сети. На то, что он где-то в глуши, где нет связи.       Это было удобное объяснение, которое позволяло мне не думать. Но кого я обманываю?       В наше время… везде есть связь. И интернет работает как часы. Его молчание — это не отсутствие сети. Это его выбор.              Эти мысли, как мелкие, но назойливые комары, кружились вокруг, мешая сосредоточиться.       Но я старалась их отгонять. Я фокусировалась на коробках, на перестановке мебели в новой квартире, на том, как расставить книги на полках.       Каждый новый предмет, каждая новая деталь в этом пустом пространстве были шагами к моей новой, самостоятельной жизни.       Жизни, где есть место для меня, для моего ребенка, но нет места для человека, который выбрал молчание.        И я, кажется, была готова к этой новой жизни. Готова, даже если она будет пахнуть ментоловыми сигаретами и горьким послевкусием несбывшихся надежд.       Моё счастье, моё хрупкое чувство новой жизни, продлилось совсем недолго.       Недолго я радовалась своему новому, одинокому существованию. Всё шло как обычно, хотя… нет.       Низ живота тянуло весь день. Я списывала это на усталость, на то, что я бегаю как сумасшедшая, стою по много часов над пациентами, не присаживаясь. Тело, мол, просто реагирует на перегрузки.       Я пришла с очередного обхода. Ноги гудели, голова раскалывалась. Зайдя в ординаторскую, рухнула на диван.        Прикрыла глаза, в надежде, что боль утихнет, что отпустит. Но она не только не собиралась уходить, а, наоборот, нарастала с каждой минутой, становясь острее, пронзительнее.       «Черт, что случилось-то?» — спросила я сама у себя, пытаясь осознать эту ноющую, тянущую боль.       Меня охватила легкая паника. Ещё, как назло, мама сегодня была в ночную смену. А тут — только Соколов.       У кого-кого, а у него я точно просить о помощи не стану. Даже мысль об этом была невыносима.       И тут, словно для полного апофеоза моих несчастий, беда пришла оттуда, откуда её совсем не ждали: массовое поступление.        «Что ж, — пронеслось в голове, — придется терпеть».              — Лейла Степановна, у нас массовое, готовьтесь! Евгению Павловну вызвали, вы нам тоже нужны! — торопливо тараторит Изабелла Львовна, буквально врываясь в ординаторскую.       Я лишь поднимаю большой палец, не открывая глаз. Это означало, что я всё поняла, но сейчас мне просто нужна тишина, чтобы собраться с силами. Боль внизу живота усиливается, но я пытаюсь сконцентрироваться.       Просидев ещё пять минут с закрытыми глазами, я почувствовала, как дверь снова резко распахнулась.        На пороге стоял Илья Анатольевич. Его лицо было напряженным, но я видела в его глазах беспокойство.       — Лейла, ты почему ещё не в операционной? — его голос был громче обычного, в нём слышалось нетерпение. — Нам долго тебя ждать?       — Уже иду, — отвечаю я, стараясь говорить спокойно, хотя каждый звук отдавался острой болью. — Не ори.       Я не видела, но была уверена, что он явно закатил глаза. Мне было всё равно. Кое-как поднявшись, я побрела в операционную.       Зайдя внутрь, привычными движениями натянула маску, шапочку, перчатки.       Заняла своё место у стола. Мозг переключился на режим работы, заставляя забыть о боли, хотя и она никуда не делась.       — Что у нас тут? — спрашиваю я, готовясь к работе.       — Повреждение внутренних органов и перелом со смещением, — четко отвечает Ольга Михайловна.       — Окей, когда можем приступать? — мой голос звучит почти нормально, профессионально.       — Да хоть сейчас, — отвечает Оля.       Операция началась. Руки работают автоматически, мысли сфокусированы на ране.       Но маска… маска очень сильно душит меня. Кажется, я не могу нормально вдохнуть.       Воздуха не хватает, голова кружится, зрение начинает плыть. Боль в животе усиливается до невыносимого.       — Лей, всё хорошо? — голос Оли доносится до меня откуда-то издалека.       Я не отвечаю. Я просто чувствую, как земля уходит из-под ног. Резкая слабость охватывает всё тело.       — Илья, хватай её! — кричит Оля.       И дальше… дальше я ничего не слышу и не вижу. Только провал во тьму, и последнее, что я осознаю, это острая, пронзительная боль внизу живота.