Глава 21. Лейла
6 апреля 2026 г., 22:00
Лейла
Знаете, только провалявшись неделю в больнице, я окончательно поняла, почему люди так ненавидят здесь лежать. Это не просто лечение — это чертов «день сурка». Каждый день одно и то же: в семь утра врывается медсестра с термометром, потом бесконечные капельницы, от которых вена уже ноет, обходы Анны Дмитриевны и эта безвкусная больничная еда, которую я уже видеть не могу. И, конечно, Дима. Он приходит каждый божий день, и, честно говоря, он мне уже порядком поднадоел. Я привыкла к тому, что дома его практически не бывает. Мы годами жили в режиме «коротких встреч и долгих разлук», и это был наш ритм. А сейчас он проводит со мной почти двадцать четыре часа в сутки. Его вечно пытаются выгнать из отделения, но Матвеев — это танк. Он упрямо торгуется с персоналом, использует свою должность, харизму или просто берет измором, выбивая себе дополнительное время у моей койки. За эту неделю я узнала о нем больше, чем за последний год. Зато — хвала небесам! — он всё-таки привез мне ту самую огромную подушку в форме кота. Вот тут я была готова его расцеловать, потому что спать на больничных «кирпичах» с растущим животом было пыткой. Но я до сих пор злюсь на него из-за киндера. Привез, называется, подарок беременной жене! Сам съел шоколад по дороге, а мне протянул только желтое пластиковое яйцо. И что вы думаете? Игрушка оказалась повторной! Ну не «фу и бе»? Я лежала, обнимая своего кота-подушку и лениво изучая трещины на потолке, когда дверь палаты распахнулась. Вошел Дима — как всегда собранный, в накинутом на плечи белом халате, который он носил так, будто это парадный мундир. — Так, морской котик, хватит лежать. Пора и честь знать, — произнес он, останавливаясь у изножья кровати и заглядывая в мою карту. — Завтра тебя наконец-то выписывают. Я приподнялась на локте, чувствуя, как внутри всё радостно екнуло. Свобода! — А я пока попробую выбить себе дополнительные дни пребывания в Туле, — добавил он, переводя на меня свой внимательный, чуть прищуренный взгляд. — Хочу проконтролировать, как ты дома устроишься. Я посмотрела на него, приподняв бровь. Перспектива круглосуточного надзора со стороны подполковника Матвеева дома пугала и интриговала одновременно. — Слушай, Матвеев, — я усмехнулась, — а ты не боишься, что мы разведемся за такое количество дней вместе? Мы же друг друга поубиваем на вторые сутки. Дима даже не улыбнулся, только в его глазах промелькнула тень той самой мужской насмешки, которую я так любила и ненавидела. — Возможно, — спокойно ответил он, складывая руки на груди. — Вероятность никогда не равна нулю, Лейла. Но я готов рискнуть. Он подошел ближе и щелкнул меня по носу, а я лишь закатила глаза, понимая, что завтра мой личный «день сурка» просто сменит декорации с больничных на домашние. И, кажется, мне придется привыкать к тому, что мой муж теперь — не голос в телефоне, а вполне реальный и очень упрямый человек в моей гостиной. Я поудобнее устроилась на своей подушке-коте, чувствуя, как внутри всё зудит от желания поскорее оказаться в родных стенах, но перспектива круглосуточного надзора Димы дома заставляла меня невольно напрягаться. — Всё, хватит киснуть, — произнес Дима, заметив мою недовольную мину. Он поправил рукав своего неизменного халата и посмотрел на меня с какой-то несвойственной ему мягкостью. — Обещаю не надоедать тебе слишком сильно своим присутствием. Буду тише воды, ниже травы. Я скептически выгнула бровь, глядя на этого огромного мужчину, который в принципе не умел быть незаметным. — Мало верится, Матвеев. Ты меня уже здесь, в больнице, достал своими проверками и контролем. Представляю, что будет дома. Дима хмыкнул, присаживаясь на край моей кровати. По весу я почувствовала, как прогнулся матрас. — Верю. Но, а что мне ещё делать? Втыкать в потолок пустой квартиры? — он развел руками. — Я и так там уже убрался. Попытался разложить оставшиеся коробки, которые ты набросала после переезда, но мне кажется, ты приедешь и первым же делом меня убьешь. У меня внутри всё похолодело. Мои коробки! Мой священный хаос! — Да бля, Дима! Кто тебя просил их трогать? — я вскинулась, едва не запутавшись в проводах от капельницы. — Мне теперь придется вызывать частного детектива, чтобы он нашел мою тушь в твоем «порядке». Ты же наверняка всё рассортировал по алфавиту и калибру! Дима даже не шелохнулся, только в уголках его глаз промелькнула насмешка. — Неправда. Никакого алфавита. Твоя тушь лежит вместе с горой твоих уходовых средств — вон той, от которой у меня в глазах рябит. Всё сложено в отдельную коробку, а коробка стоит точно справа от твоего туалетного столика. Я на секунду замолчала, переваривая информацию. Надо же, запомнил. — Вау… — выдохнула я, нехотя признавая его победу. — Умеешь ты, конечно, удивлять, когда хочешь. — Я старался, — он поднялся, расправляя плечи. Снова этот командный вид, будто он собирается принимать парад. — Так, ты тут дальше лежи, беси всех, кого хочешь — от медсестер до Анны Дмитриевны, а мне нужно ехать в военкомат. Дела сами себя не решат. Я легла обратно, демонстративно отвернувшись к окну, но на губах всё равно играла слабая улыбка. — Желать удачи не буду, — буркнула я. — Ты же у нас всё сам привык разруливать. — Я в тебе и не сомневался, — Дима усмехнулся, уже направляясь к выходу. — Мне твоя удача и не нужна, у меня есть мой суровый характер и служебное удостоверение. — Ну и иди! — крикнула я ему вслед, чувствуя, как палата без него мгновенно становится слишком просторной и пустой. — Ну и иду! — донеслось уже из коридора. Я обняла подушку-кота посильнее и закрыла глаза. Завтра выписка. Завтра начнется наша новая общая жизнь в той самой квартире, где он уже успел расставить мои баночки. И, черт возьми, как бы я ни ворчала, я ждала этого больше всего на свете. После ухода Димы палата погрузилась в блаженную тишину, и я наконец-то смогла провалиться в глубокий, спокойный сон. Мне снилось что-то совершенно абсурдное: будто я стою посреди огромного магазина и нахожу последнюю, недостающую игрушку из коллекции «Буба». Я уже почти коснулась заветного пластика, как вдруг пространство прорезал резкий, настойчивый звук. Я вздрогнула и открыла глаза. Реальность встретила меня белым потолком и навязчивой вибрацией телефона на тумбочке. «Кому я сдалась в такое время? — раздраженно подумала я. — Я на больничном! Если это снова Матвеев с проверкой, он официально задолжал мне всю коллекцию этих чертовых игрушек за прерванный сон». На экране высветилось «Мама». Вариантов было три: либо она просто звонит узнать, не подскочил ли мой сахар; либо в отделении попался клинически сложный случай, и ей нужен свежий взгляд хирурга; либо ей просто необходимо выговориться по поводу их бесконечных и запутанных «недоотношений» с Ильей. Я прижала трубку к уху, чувствуя, как остатки сна улетучиваются. — Алло, мам? Что-то случилось? — голос был хриплым, а внутри шевельнулось недоброе предчувствие. — Привет, Лей. Прости, что разбудила. Тут в отделение пришла девочка, лет пятнадцати на вид. Спрашивает именно тебя. Я нахмурилась, пытаясь перебрать в голове всех своих пациентов или знакомых подростков. — Кто? Как зовут? — спросила я, садясь на кровати. На заднем фоне я услышала приглушенный голос мамы, задающий вопрос, а затем — ответ, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Матвеева Дарья, — четко произнесла мама в трубку. В голове моментально вспыхнул ворох вопросов. Даша? Сестра Димы? Та самая, что должна быть под Питером с бабушкой? Что она здесь забыла? Как она добралась до Тулы одна? Мысли неслись вскачь, рисуя один сценарий хуже другого. — Ждите, сейчас приду, — отрезала я, сбрасывая одеяло. — Как раз косточки разомну, а то за неделю уже в кровать вросла. — Хорошо, ждем в ординаторской. Я быстро поднялась. Ноги после недели постельного режима казались ватными. Я скинула пижаму, которая за эти дни стала мне почти родной, и натянула джинсы и свободный джемпер. Идти через все переходы в домашнем виде не хотелось — профессиональная гордость, даже в статусе пациента, не позволяла выглядеть «размазней». Выйдя из палаты, я первым делом направилась к дежурной медсестре. — Здравствуйте, — я постаралась придать лицу максимально уверенное выражение. — Я Матвеева Лейла Степановна. Мне нужно на пять минут в своё отделение спуститься, мама просила зайти. Медсестра, пожилая женщина в накрахмаленном чепчике, посмотрела на меня поверх очков с явным неодобрением. — Деточка, ты чего встала? Какое ещё отделение? Анна Дмитриевна не одобрит такие прогулки, тебе покой прописан. — А она сейчас у себя? В 208-м? — я уже знала ответ, но вежливость превыше всего. — Там она, там. Но я тебя не пускала! Я кивнула и уверенным шагом направилась к кабинету заведующей. Короткий стук, и я приоткрыла дверь. — Анна Дмитриевна, здравствуйте. Можно мне на полчаса в хирургию заскочить? Заведующая подняла голову от бумаг, и её брови поползли вверх. — Матвеева? Ты по какому поводу в вертикальном положении? Надеюсь, не оперировать собралась втайне от меня? Я слабо усмехнулась, прислонившись к косяку. — Нет, конечно. Нужно к маме заскочить, там дело срочное. Не хотела её сюда звать, да и самой хочется косточки размять. Я тут в гинекологии уже каждый угол выучила, хочется по родным местам погулять, сменить обстановку. Анна Дмитриевна долго и изучающе смотрела на меня, взвешивая все «за» и «против». Наконец она вздохнула и взглянула на часы. — Ладно. Но только под твою личную ответственность как врача. Даю тебе тридцать минут. Если через полчаса не будешь в палате — выписку завтра отменю и запру под замок. Поняла? — Поняла. Спасибо большое! — я почти вылетела из кабинета, чувствуя, как тревога за Дашу подгоняет меня сильнее любых угроз заведующей. Что-то случилось, и я должна была узнать, что именно, до того, как об этом узнает Дима. До отделения я дошла на удивление быстро. Родные стены, запах антисептика, смешанный со слабым ароматом кофе из автомата — боже, как же я по всему этому скучала. Каждый шаг по знакомому линолеуму отзывался в сердце приятной ностальгией, пока я не толкнула дверь в ординаторскую. Картина внутри мигом выбила из меня всё лирическое настроение. На диване, ссутулившись, сидела Дашка. Она выглядела потерянной, глаза покраснели, а плечи мелко дрожали. Рядом хлопотала наша нянюшка, Марья Васильевна, — она как раз наливала в кружку густой чай, что-то ласково приговаривая. — Лея! — Дашка вскинула голову, увидела меня и буквально сорвалась с места. Она налетела на меня, как маленький ураган. Мы с ней почти одного роста, да и весовая категория у нас похожая, так что от её порывистых объятий я едва не впечаталась в дверной косяк. Живот предательски кольнул, напоминая, что я вообще-то тут в статусе «хрустальной вазы». — Мелкая, поаккуратнее, собьешь же, — я обняла её одной рукой, чувствуя, какая она холодная. — Марья Васильевна, здравствуйте. — Лейла Степановна, деточка, здравствуйте! — Марья Васильевна всплеснула руками. — Как же вы? Илья Анатольевич говорил, вы на больничном, лежите... А вы вон, бегаете! — Да, на больничном, чувствую себя прекрасно, просто не сидится на месте, — я попыталась улыбнуться, хотя тревога внутри нарастала. — Не знаете, где Евгения Павловна? — Она к тяжелому пациенту ушла, на перевязку. Мне позвать её? — Да, будьте добры, — попросила я, и нянюшка тут же засеменила к выходу. Мы остались вдвоем. Я мягко отстранила Дашу и заставила её сесть обратно на диван. Всмотрелась в её заплаканное лицо. — Так, Дарья. У меня к тебе всего два вопроса. Первый: почему ты здесь? И второй: как ты вообще здесь оказалась без сопровождения? Даша шмыгнула носом, вытирая щеку кулаком. — Брату не скажешь? — её голос дрогнул. — Это будет сложно, Даш, — я вздохнула, присаживаясь рядом. — Почему? Он же вообще-то в своём Владивостоке, на другом конце света, — она горько усмехнулась. Я потерла переносицу. Ну да, конспирация уровня «бог». — Ну-у, вообще-то он уже неделю как здесь. В Туле. Даша замерла, и в её глазах мелькнула неприкрытая обида. — Вот как… А когда я ему звонила неделю назад, он сказал, что занят и перезвонит. До сих пор жду звонка. Значит, на меня времени нет, а на Тулу нашлось? Мне стало неловко за Диму, но сейчас было не до его косяков. — Мне почему не позвонила? — У меня телефон новый, номер твой потерялся при переносе данных… — она отвела взгляд. Типичная подростковая отмазка. — Окей, — я кивнула. — Откуда тогда узнала, где меня искать? — Дима когда-то говорил, что ты в этой больнице работаешь. Я просто приехала на вокзал и вызвала такси до сюда. — Ладно, логично. А теперь ответь на главный вопрос: почему ты здесь, а не дома с бабушкой? Едва я произнесла слово «бабушка», атмосфера в комнате изменилась. Даша резко отпрянула от меня, словно я её ударила. Она закрыла лицо руками, и из её груди вырвался такой надрывный, отчаянный всхлип, что у меня всё внутри похолодело. Это был не просто каприз. Это была беда. — Блять… — прошептала я в полголоса. Понимая, что сейчас я её не успокою, я выскочила из ординаторской. Мне нужно было что-то успокоительное, и быстро. На посту, как назло, стоял Илья Анатольевич. Его мне сейчас не хватало меньше всего — он и так смотрит на меня как на нарушительницу режима. — Илья, дай, пожалуйста, валерьянку. Или что-нибудь посильнее, — выпалила я, подходя вплотную. Надо было видеть его лицо. Удивление, недоумение и профессиональное «ты-совсем-с-ума-сошла» смешались в одном флаконе. — Матвеева, ты что тут делаешь? Тебе лежать положено, а ты транквилизаторы требуешь? — Просто дай валерьянку! — я почти сорвалась на крик. — Иначе мне придется откачивать ребенка в ординаторской. Там Даша, сестра Димы. Она в истерике. Илья Анатольевич мгновенно сменился в лице. Он без лишних слов достал ключи, достал заветный пузырек, но в руки мне его не отдал. Он замер напротив, внимательно изучая моё бледное лицо. — Ладно, — коротко бросил он, пряча пузырек в карман халата. — Пошли. Сама ты её сейчас только больше напугаешь своим видом. И мы быстрым шагом направились обратно, а у меня в голове билась только одна мысль: что же случилось с бабушкой? — Даша, успокойся, пожалуйста. Ты понимаешь, что Дима меня просто прибьет, если узнает, что я тебя в таком состоянии нашла? — я пыталась говорить мягко, но голос предательски дрожал. Кажется, мой материнский инстинкт и профессиональная выдержка сейчас вели рукопашный бой. Илья Анатольевич, который до этого молча наблюдал за моими жалкими попытками, бесцеремонно взял меня за плечи. — Лейла Степановна, позади вас стоит стул. Будьте добры, сядьте на него и не мешайте, пока не свалились в обморок, — его голос не терпел возражений. Я закатила глаза, чувствуя, как ноги действительно начинают наливаться свинцом, и послушно опустилась на сиденье. Теперь я могла только наблюдать. — Вот, держи. Выпей, станет легче, — Илья протянул Даше стакан с разведенной валерьянкой. Даша даже не взглянула на стакан. Она продолжала прятать лицо в ладонях, и её плечи содрогались от рыданий. Это упорство начинало меня пугать. — Даша, пей, — уже тверже добавила я, подавшись вперед. Ноль реакции. Она словно закрылась в своем коконе из боли. — Дарья, блять, пей! — я не выдержала и сорвалась на крик. Мой голос хлестнул по тишине ординаторской, как гром среди ясного неба. Даша вздрогнула и резко дернулась к стакану, инстинктивно подчиняясь команде. И в этот момент, когда она протянула руку, рукав её толстовки задрался. Мир вокруг меня будто замер. На её бледном предплечье багровели парезы. Много. И что самое страшное — часть из них были совсем свежими, еще не затянувшимися коркой. Я почувствовала, как внутри всё обрывается. Я тяжело вздохнула, пытаясь сдержать подступившую тошноту и гнев. Илья тоже заметил это. Он перехватил её руку за запястье, не давая спрятать улики. — Что это? — его голос стал ледяным. — Ты опять за своё взялась? — я заговорила севшим голосом, глядя на неё в упор. — Даша, мы же договаривались... Если в прошлый раз я ничего не сказала Диме, то в этот раз скрывать не стану. Хватит. Я перевела взгляд на Илью, и в моей голове созрел план — жестокий, но, как мне казалось, необходимый, чтобы привести её в чувство. — Илья Анатольевич, будьте добры, обработайте ей руки. Самым сильным антисептиком, какой найдете. Чтобы прям очень сильно щипало. Пусть почувствует реальность. — Не надо... — едва слышно подала голос Даша, сжимаясь в комок. — Я всё же повторю свой вопрос: почему ты здесь и что с бабушкой? — я проигнорировала её мольбу. Даша подняла на меня свои огромные, полные слез и страха глаза. Она затравленно глянула на Илью, а затем снова на меня. — Я расскажу... но, если он уйдет, — она ткнула пальцем в сторону Соколова. Я посмотрела на Илью. Он всё понимал. — Илья Анатольевич, сходите за бинтами и обрабатывающими средствами? Нам нужно поговорить тет-а-тет. Илья нахмурился, переводя взгляд с меня — бледной пациентки с животом — на заплаканного подростка. — Я уйду, только если вы докажете мне, что я не вернусь к трупу. Поклянитесь, что вы её не убьете и сами не потеряете сознание от нервов. — Клянусь, — я коротко кивнула, сжимая кулаки. — Просто дай нам пять минут. Он еще секунду колебался, а потом молча вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В ординаторской повисла тяжелая тишина. Даша сидела, сжавшись в комок, и избегала моего взгляда, а я чувствовала, как внутри всё напрягается от предчувствия беды. — Твои условия я выполнила, — произнесла я, стараясь говорить максимально спокойно, хотя сердце бешено колотилось. — Илья вышел. Теперь отвечай на вопросы. Что случилось? Даша медленно подняла на меня глаза. Они были красными и опухшими от слёз, но в них читалось какое-то странное отчаяние. — Бабушка умерла, — выдавила она, и эти два слова прозвучали как приговор, заполнив собой всё пространство. Я почувствовала, как меня обдало холодом. Анна Ивановна… Добрая, тихая старушка, так горячо любившая своих внуков. — Поэтому ты звонила Диме? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Даша лишь кивнула, снова опуская взгляд. — Да. — Блять… — прошептала я, прикрывая глаза. Ситуация была хуже, чем я могла себе представить. — Опека приходила? — Да. Поэтому я тут. Они хотели забрать меня в приют, — её голос сорвался на всхлип, и она снова начала дрожать. — Ты сбежала? — задала я самый очевидный вопрос, и в ответ получила очередное тихое «Да». Пиздец. Полный, беспросветный пиздец. Сестра Димы, несовершеннолетняя, сбежала от опеки четверть страны, после смерти бабушки, и приехала сюда с порезами на руках. И Дима об этом ничего не знает. Мой мозг, привыкший к экстренным ситуациям, начал просчитывать варианты. — Всё. Я звоню твоему брату, — отрезала я, понимая, что медлить нельзя. — Нет! — Даша вскочила с дивана, её глаза расширились от ужаса. — Он в любом случае придет сюда, — я постаралась говорить как можно спокойнее, хотя внутри меня бушевал ураган. — И если он не увидит меня в палате, то плохо будет не только тебе, но и мне. Лучше уж пусть он приедет и узнает всё от нас. Иначе его ярость сметет всех. Даша постояла еще пару секунд, а потом бессильно опустилась обратно на диван, лишь кивнув. — Ладно. Я достала телефон из кармана джинсов. Руки слегка дрожали, когда я находила контакт Димы. Гудки тянулись бесконечно долго, каждая секунда казалась вечностью. — Слушаю, — наконец раздался в трубке его низкий, чуть хриплый голос. — Привет, муженёк, — я постаралась говорить как можно более непринужденно, что давалось с трудом. — Ты где? — Ты сильно весёлая для человека на больничном. Что на этот раз придумала? — в его голосе слышалась привычная подозрительность, которая сейчас была как нельзя кстати. — Я? Ничего. Даже ничего не натворила, — я взглянула на Дашу, которая сидела, вжавшись в диван. — Не считая того, что сижу в ординаторской вместе с твоей сестрой. На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Секунды казались часами. — Чего? — наконец раздался его голос. В нём не было ни капли прежнего спокойствия. — Того, — я вздохнула. — Дашка здесь. И, пожалуйста, научись, наконец, перезванивать людям, когда обещаешь. — Я забыл ей перезвонить? — его голос стал опасным, низким, словно рычание зверя. — Да, забыл. Так что жопу в машину и едь сюда. Нас ждёт очень веселый диалог. В ординаторской. Снова короткая пауза. Я слышала, как он тяжело выдохнул. — Окей. Еду. Связь оборвалась. Я убрала телефон в карман и посмотрела на Дашу. Она смотрела на меня с таким выражением лица, будто ждала казни. — Готовься, — тихо сказала я. — Это будет не веселый диалог. Это будет цирковое представление одного актёра. И этот актёр — твой брат. Даша сидела, вжав голову в плечи, и судорожно сжимала пустой стакан из-под валерьянки. — Он убьет меня, — прошептала она, не поднимая глаз. — Сначала наорет, а потом просто замолчит. Это хуже всего, Лей. Когда он молчит. Я посмотрела на её тонкие запястья, спрятанные в широких рукавах. Внутри меня боролись два чувства: профессиональная злость хирурга на такую халатность к собственному телу и человеческая жалость к ребенку, который остался совсем один. — Он не убьет тебя, Даш. Он просто в ужасе. И я тоже, — я осторожно коснулась её плеча, чувствуя, как она вся напряжена. — Но скрыть это не получится. Бабушки больше нет, ты в розыске у опеки, и твои руки... Об этом мы еще поговорим отдельно. Дверь приоткрылась, и вошел Илья Анатольевич. В руках у него был лоток с антисептиками, бинтами и местным анестетиком. Он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд — проверял, не сползла ли я со стула. — Даша, положи руки на стол, — скомандовал он, придвигая каталку с инструментами. Даша замялась, бросая на меня умоляющий взгляд, но я лишь твердо кивнула. Когда Илья начал обрабатывать свежие порезы спиртовым раствором, она зашипела сквозь зубы и зажмурилась. Я видела, как желваки на лице Соколова ходят ходуном — он ненавидел, когда дети причиняли себе вред. — Щиплет? — сухо спросил он, не прерывая работы. — Это хорошо. Значит, еще что-то чувствуешь. В этот момент в коридоре послышались тяжелые, быстрые шаги. Я узнала эту походку из тысячи — так чеканит шаг Матвеев, когда он на пределе. Дверь ординаторской распахнулась так резко, что ударилась о стопор с глухим звоном. Дима замер на пороге. Он был без халата, в расстегнутой куртке, волосы взъерошены ветром, а глаза… в них была такая смесь паники и ярости, что даже мне стало не по себе. Его взгляд метнулся по комнате: сначала на меня, потом на Илью, и наконец замер на Даше. — Даша? — его голос прозвучал неестественно низко. Даша вжалась в диван, пряча обработанную руку за спину, но было уже поздно. Дима увидел бинты, увидел кровь на ватных дисках в лотке. Он сделал два широких шага и оказался прямо перед ней. — Какого черта тут происходит? — он перевел взгляд на меня, и в нем закипал настоящий шторм. — Лейла, почему она здесь? Почему Илья бинтует ей руки? И почему я узнаю о том, что моя сестра в Туле, от тебя, а не от бабушки?! Я медленно встала, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости нанести ему этот удар. — Дим, присядь, — тихо сказала я, подходя к нему и кладя руку на его напряженное предплечье. — Бабушка умерла неделю назад. Матвеев замер. Казалось, он перестал дышать. Вся его ярость в секунду испарилась, оставив после себя мертвенную бледность. Он медленно перевел взгляд на сестру, которая снова начала беззвучно плакать. — Что? — переспросил он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Она умерла, Дима, — повторила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Даша сбежала от опеки. Она приехала к нам, потому что ей больше некуда идти. А руки... она сделала это от отчаяния, потому что не могла до тебя дозвониться. Дима медленно опустился на стул напротив Даши. Его руки, руки великого хирурга, которые никогда не дрожали в операционной, сейчас заметно ходили ходуном. Он смотрел на свою младшую сестру так, будто видел её впервые. — Я... я был на операции, — глухо произнес он, обращаясь к пустоте. — Я думал, перезвоню вечером. Думал, там всё нормально... Он потянулся к ней, хотел коснуться её головы, но Даша резко отпрянула. — Ты всегда на операции! — выкрикнула она сквозь рыдания. — Ты всегда занят! Бабушка лежала на кухне два часа, а я не знала, что делать! Я звонила тебе, Дима! Шестнадцать пропущенных! Матвеев закрыл лицо ладонями, и в ординаторской стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Илья, стоящий у окна. Я стояла между ними — между его чувством вины и её обидой — и понимала, что эта ночь будет самой длинной в нашей жизни. — Илья Анатольевич, — я обернулась к Соколову, — доделайте перевязку. Дима, — я коснулась его плеча, — нам нужно решить, что делать с опекой. Она в розыске. И нам нужно решить это сейчас. Дима поднял голову. В его глазах больше не было паники. Там была холодная, расчетливая решимость человека, которому нечего терять. — Ни в какой приют она не пойдет, — отрезал он. — Я её забираю. Прямо сейчас. И пусть только попробуют её забрать. Я смотрела на Диму, и моё сердце разрывалось от противоречивых чувств. Его ярость, замешанная на жгучем чувстве вины, была почти осязаемой. Он метался по ординаторской, как раненый зверь в тесной клетке, а Даша, съежившись, следила за каждым его движением заплаканными глазами. — Куда ты её заберешь? — мой голос прозвучал резко, отрезвляюще. — К себе в казарму? В закрытый гарнизон, где ты сутками на службе или в операционной? Дима, включи голову. Тебе её сейчас просто не отдадут. Ты — постоянно в командировках, а она — несовершеннолетняя. Матвеев резко остановился и развернулся ко мне. Его лицо исказилось от бессилия. — А что мне делать?! — выкрикнул он, и я увидела, как вздулись вены на его шее. — Оставлять всё так? Чтобы её в детдом отправили, пока я буду бумажки по инстанциям собирать? Ты видела её руки, Лейла? Она там и дня не продержится! Он снова посмотрел на Дашу, и его взгляд на мгновение смягчился, наполнившись такой невыносимой болью, что мне захотелось закричать. Он подошел к ней, тяжело опустился на корточки и попытался взять её за здоровую руку, но она лишь сильнее вжалась в спинку дивана. — Я не допущу этого, — прохрипел он, глядя ей в глаза. — Слышишь, мелкая? Никто тебя не заберет. — Есть один вариант, — я сделала шаг к Диме и положила руку ему на плечо, чувствуя, как он весь дрожит от напряжения Дима поднял на меня непонимающий взгляд. — Какой? —Мы женаты. У нас есть квартира, есть работа, есть поддержка мамы и Ильи. Мы можем заявить, что Даша будет жить с нами, пока ты решаешь вопросы с переводом или увольнением. Если мы покажем опеке, что она в надежных руках врачей, в семье, где её любят и могут оказать психологическую помощь… у нас есть шанс. Матвеев медленно поднялся, не сводя с меня глаз. В ординаторской стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Даша. — Ты… ты серьезно? — его голос надломился. — Ты готова взять на себя это сейчас? В твоем положении? С учетом всего, что между нами было в эти месяцы? Я посмотрела на Дашу — маленькую, сломленную девочку, которая так отчаянно нуждалась в защите. Потом перевела взгляд на Диму — мужчину, который готов был разнести этот мир в щепки ради сестры, но не знал, как её спасти легально. — Она — моя семья, Дима, — твердо ответила я, хотя внутри всё дрожало от осознания масштаба проблем. — И я не позволю системе доломать её. Даша вдруг всхлипнула и, не выдержав, привалилась к моему боку. Я обняла её, чувствуя её костлявое плечо, и посмотрела на Илью. Он кивнул — едва заметно, одобряя. Я сидела на диване, чувствуя, как внутри всё пульсирует от напряжения. Дима стоял посреди ординаторской, словно натянутая струна, а Илья уже собирал свои инструменты. Тишину, которая стала почти осязаемой, прервал тихий, севший голос Даши. — А можно вопрос? — она подняла голову, переводя взгляд с меня на брата. Я тяжело вздохнула, потирая ноющий висок. — Смотря какой, Даш. Если он сейчас добьёт твоего брата, то лучше придержи его при себе, — ответила я, хотя сарказм давался мне с трудом. Илья Анатольевич, почувствовав, что атмосфера окончательно превращается в семейный совет, негромко кашлянул. — Извиняюсь, что прерываю вашу драму, но мне нужно возвращаться к работе, — он бросил на меня многозначительный взгляд, проверяя, не собираюсь ли я грохнуться в обморок. — Если что-то понадобится, обращайтесь ко мне или к Евгении Павловне. Мы на связи. — Хорошо, Илья, спасибо, — я кивнула ему, искренне благодаря за тактичность. Соколов вышел, плотно прикрыв дверь. Дима, казалось, даже не заметил его ухода. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на сестру так, будто ждал от неё удара под дых. — Задавай уже свой вопрос, — глухо произнес он. Даша замялась, её пальцы нервно теребили край толстовки. — Почему Лейла в больнице? И... — она запнулась, внимательно глядя на мой свободный джемпер, который всё равно не мог скрыть всё. — В каком она положении? В ординаторской стало так тихо, что я услышала гул люминесцентных ламп. Дима медленно перевел взгляд на меня, и в его глазах промелькнула такая сложная гамма чувств, что я невольно сжалась. Смерть бабушки, побег Даши, а теперь еще и это — на его голову сегодня свалилось слишком много. — Блять, Даш... Я беременна, — выдохнула я, решив, что скрывать очевидное дальше просто нет смысла. Даша на секунду замерла. Её заплаканное лицо вдруг осветилось какой-то робкой, почти детской радостью, которая смотрелась странно на фоне её перебинтованных рук. — Хорошие новости... Хоть где-то, — прошептала она, и её плечи впервые за вечер немного расслабились. Я горько усмехнулась, чувствуя, как наваливается дикая, свинцовая усталость. — Ага, — я откинулась на спинку дивана, глядя в потолок. — С таким пиздецом вокруг нам только этого и не хватало. Знаешь, мне сейчас хочется только одного — выйти и покурить. Дима подошел ко мне и молча положил руку на моё плечо. Его ладонь была тяжелой и горячей. — Значит так, — Дима наконец подал голос, и в нем снова зазвучал металл. — Хватит лирики. Даша, ты сейчас остаешься здесь, под присмотром Евгении Павловны. Лейла — ты в палату, немедленно. Я еду решать дела. Нам нужно подготовить квартиру к твоему возвращению завтра. И к тому, что нас теперь будет трое. — Трое с половиной, Матвеев, — поправила я его, слабо улыбнувшись. — Не забывай про сына внутри. — У меня будет племянник? — Даша переспросила это так тихо, будто боялась спугнуть саму мысль. В её глазах, ещё мокрых от слёз, на мгновение вспыхнуло что-то чистое и детское, совершенно не вяжущееся с бинтами на её запястьях. Я посмотрела на неё и почувствовала, как ком в горле становится совсем невыносимым. Гнев на Диму, страх за Дашу, усталость от больницы — всё это смешалось в какой-то ядовитый коктейль. — Да, Даш, у тебя будет племянник, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ладно, семейный совет окончен, я пошла к себе в палату. Там скоро обход, а мне ещё нужно придумать, как объяснить своё отсутствие, дольше чем я договорилась. Я направилась к двери, но на пороге замерла и, не оборачиваясь, спросила: — На улице сильно холодно? Дима, который уже собирался что-то сказать Даше, тут же замер. Его «профессиональный радар» сработал мгновенно. Я кожей почувствовала, как его взгляд впился мне в спину. — Ты чего там удумала? — в его голосе прозвучал опасный металл. Я обернулась и с вызовом посмотрела на него. Мне нужно было сбросить это напряжение, иначе я бы просто взорвалась прямо здесь, в ординаторской. — Дозу никотина получить хочу, Матвеев. Мозги закипают. — Нельзя, — отрезал он, делая шаг ко мне. — Ты в больнице, ты беременна, и ты только что была под капельницей. Даже не думай. — Мне всё можно! — я сорвалась, чувствуя, как внутри закипает праведное негодование. — Ты мне не привез мои любимые тапки, хотя я просила! Я здесь хожу в этом резиновом убожестве! И ты навел свои «порядки» в моей квартире, перетрогал мои вещи, разложил всё по линеечке! Ты хоть представляешь, какой это стресс для человека в моём состоянии? Так что не смей мне указывать, что мне делать. Дима замер, явно не ожидая такого эмоционального залпа. В его глазах промелькнуло замешательство, смешанное с привычной твердостью. Он понимал, что я просто срываю на нем страх за Дашу и общую усталость, но его военная дисциплина не позволяла ему просто так сдаться. Даша смотрела на нас, приоткрыв рот. Кажется, наши разборки на минуту отвлекли её от собственных страданий. — Лейла, — он понизил голос до вкрадчивого шепота, — вернись в палату. Сейчас же. Мы всё обсудим позже. И никаких сигарет. Если я почувствую запах табака, я запру тебя в этой палате до самых родов, и никакая Анна Дмитриевна тебе не поможет. Я фыркнула, хотя знала, что он не шутит. — Тиран, — бросила я, разворачиваясь. — Даш, не слушай его, он просто душный. Пошли, я тебя провожу к своей маме, она тебе хоть чая нормального нальет, а не этой больничной бурды. Я вышла из ординаторской, чувствуя, как Дима сверлит взглядом мою спину. Внутри всё дрожало, но я знала одно: завтра мы выйдем отсюда вместе. И как мы будем выживать в одной квартире втроем — плюс один маленький человек внутри — одному богу известно. Я развернулась и, стараясь шагать уверенно, несмотря на легкое головокружение, поманила Дашу за собой. Резиновые сланцы, которые Дима привез вместо моих мягких тапочек, противно хлопали по линолеуму, напоминая о каждом его «правильном» решении. — Пошли, мелкая. Оставим этого зануду наедине с его дисциплиной, — бросила я через плечо. Даша неловко поднялась, прижимая перебинтованную руку к животу, и засеменила за мной. Я чувствовала на своей спине тяжелый, почти физически ощутимый взгляд Димы. Он не двигался, но я знала: он стоит там, сжав кулаки, борясь с желанием схватить меня в охапку и отнести в палату под замок. — Лейла! — окликнул он меня, когда мы уже были у двери. — Я жду тебя в 208-й через десять минут. С Дашей. И не дай бог я почувствую запах табака. Я даже не обернулась, только махнула рукой. — Мечтай, Матвеев! Иди лучше проверь, все ли вилки в ящике лежат параллельно друг другу! Мы вышли в коридор. Даша шла рядом, испуганно озираясь на проходящих врачей. Я видела, как она кусает губы, пытаясь переварить всё сразу: смерть бабушки, мой живот, ярость брата. — Он правда такой страшный, когда злится? — тихо спросила она, когда мы отошли на приличное расстояние. Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё еще клокочет раздражение. — Он не страшный, Даш. Он просто... подполковник до мозга костей. Ему кажется, что если он всё расставит по местам и всем раздаст приказы, то мир перестанет рушиться. Это его способ не сойти с ума от страха за нас. Мы дошли до кабинета мамы. Я постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь. Евгения Павловна сидела за столом, массируя виски. Увидев нас, она мгновенно преобразилась: профессиональная маска слетела, уступив место искренней тревоге. — Мам, принимай гостью, — я аккуратно подтолкнула Дашу вперед. — Это Даша, сестра Димы. У нас тут... ЧП планетарного масштаба. Налей ей чаю, а лучше — чего-нибудь покрепче, если бы не работа. Ей нужно прийти в себя, пока её брат штурмует военкоматы и опеки. Мама поднялась, её взгляд мгновенно зацепился за бинты на руках девочки. Она всё поняла без слов — годы работы в хирургии научили её читать людей по шрамам. — Проходи, деточка. Садись, — мама мягко усадила Дашу в глубокое кресло. — Лейла, а ты почему бледная такая? Опять сахар? — Опять Матвеев, мам, — я устало опустилась на стул напротив. — Он решил, что он — центр управления полетами. И тапочки мои не привез. Я посмотрела на свои ноги в этих жутких сланцах и почувствовала, что силы окончательно покидают меня. Вся эта бравада с сигаретой была лишь способом не разрыдаться от бессилия. — Мам, присмотри за ней, — я подняла взгляд на маму. — Мне нужно вернуться к Анне Дмитриевне, пока она не объявила план «Перехват». А Дима... он сейчас придет. Будь с ним помягче, у него сегодня мир рухнул, хоть он и строит из себя железного дровосека. Я поднялась, чувствуя, как внутри шевелится сын. Ребенок будто напоминал: «Эй, полегче там, мы тут тоже переживаем». — Даш, — я обернулась к девочке. — Всё будет нормально. Даже если один из нас — вредный подполковник. Я вышла из кабинета, чувствуя, как по щеке всё-таки скатилась одинокая слеза. Сигарету я, конечно, брать не стала. Дима прав — нельзя. Но за тапочки он всё равно ответит. Завтра, когда мы наконец-то окажемся дома. Втроем. Вчетвером. В этом безумном, неправильном, но всё-таки нашем мире.
