Звезды светят, лишь они заметят

Евгения Павловна

      Я смотрела, как Лейла выходит из кабинета, оставив нас с Дашей наедине.       На её бледном лице блестела одинокая слеза, но она тут же смахнула её, демонстрируя своё упрямство.       Дима прав — она слишком много на себя берёт, но сейчас ей нужна поддержка, а не нотации.       Я повернулась к Даше, которая сидела, сжавшись в кресле, и смотрела на свои перебинтованные руки.       Порезы.       На лице подростка, потерявшего всё. Моё сердце болезненно сжалось.       — Что ж, давай знакомиться, — я присела на край стола, стараясь выглядеть максимально дружелюбно, но сохраняя при этом профессиональную невозмутимость. — Я Королева Евгения Павловна. Мама жены твоего брата, Лейлы. Тебя, как я понимаю, зовут Дарья?       Даша подняла на меня свои огромные, заплаканные глаза.       — Верно. Я Даша, — она чуть улыбнулась уголком губ. — Ну, ещё мелкая, засранка, и самое любимое у Димы — это «Дима 2.0».       Я не смогла сдержать улыбки. Даже в такой ситуации она умудрялась подмечать детали и шутить.       — Ты главное не обращай внимания на Лейлу, — я махнула рукой в сторону двери, за которой только что скрылась моя дочь. — У неё сейчас гормоны бушуют, ну и характер, он у неё такой, что даже твой брат отхватывает по полной программе.       Даша кивнула.       — Знаю. Но чтобы он так боялся её, как сегодня, — она задумчиво прищурилась, — такого я никогда не видела. Он обычно сам как танк.       Я хмыкнула, вспоминая их утреннюю перепалку.       — Это просто он ей привез только игрушку от киндера, а шоколад съел сам. И не сразу привез её любимую котоподушку. А для беременной женщины это, считай, смертельное преступление.       Даша посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, и на её лице появилось что-то, похожее на искреннее возмущение.       — Изверг! — вырвалось у неё, и в этом слове не было ни тени шутки.       Диалог не клеился. Я видела, что ей тяжело говорить о себе, тяжело открываться.       Нужно было найти другой подход.       Мой старый, проверенный метод — еда и спокойная беседа.       — Слушай, — я поднялась со стола, направляясь к электрическому чайнику. — Расскажешь о себе? А я пока нам чай сделаю и конфетки принесу. У меня есть мятные, ты любишь?       Даша, кажется, немного расслабилась при слове «конфетки». Она кивнула.       — Давайте. Я Матвеева Дарья Андреевна, мне шестнадцать лет, заканчиваю девятый класс. С Димой у нас разница в одиннадцать лет. Воот, — она замолчала, подбирая слова. — Мама умерла, когда я была совсем маленькой, я её почти не помню. Про отца… про него я не хочу вспоминать, пожалуйста. Мечтаю поступить в Питер, в художественную академию, на художника.       Я налила чай, достала вазу с конфетами и поставила перед ней. Её история была еще печальнее, чем я думала.       Девочка, выросшая без матери, без отца, который был жив, но отсутствовал.       — Хорошо рисуешь? — мягко спросила я, стараясь не давить.       На лице Даши появилась легкая тень гордости, хотя она тут же попыталась её скрыть.       — Наверное. Закончила художественную школу год назад. Спасибо за это бабушке, она настояла. Отец был против. Он вообще последние годы жизни, как Дима уехал учиться, как с цепи сорвался. Постоянно пытался забрать меня у бабушки и воспитывать в таких же условиях, как и Диму. Ну, вы знаете, армейская дисциплина, никакого баловства… Но бабушка, так сказать, отстояла меня. Она сказала, что я не Дима, и у меня свой путь.       Я слушала её, и в голове складывалась полная картина. Два поколения, искалеченные одним и тем же человеком.       Отец, который не смог дать ни сыну, ни дочери нормальной любви, заменяя её жесткой дисциплиной.       Дима, который унаследовал эту же маску, но пытался сломать её. И Даша, которая несла на себе все незажившие раны семьи.       — Даш, ты чем-то ещё увлекалась, кроме рисования? Или ты всю жизнь только рисуешь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно. Мне хотелось узнать Дашу поближе, понять, что ещё ей интересно.       — Да, я играю на гитаре, — ответила она, и в её глазах мелькнула легкая, почти детская гордость. — Недавно выпросила новую у Димы. — Её улыбка стала немного шире, словно от приятного воспоминания.       — Блин, все умеют, а я нет! — вырвалось у меня, и я почувствовала, как на щеках выступил румянец от этого слишком эмоционального признания. — Научишь? — Я тут же загорелась идеей, с надеждой глядя на неё.       Даша слегка откинула голову и тихо рассмеялась.       — Хах, не обещаю. Я вот пыталась Лейлу научить, но у меня не получилось. А когда она была с братом в гарнизоне, то смогла научиться. — В её голосе прозвучало лёгкое удивление, будто она сама была поражена тем, как Лейла освоила гитару без её помощи.       — Ты говоришь, отец пытался тебя забрать у бабушки, — я снова аккуратно коснулась этой болезненной темы, надеясь, что она сможет говорить. — Он как-то… угрожал? Или пытался получить юридически право на опеку?       Даша вздохнула, её взгляд устремился куда-то вдаль, словно она видела не стены ординаторской, а картины прошлого.       — Он угрожал. Постоянно. Говорил, что бабушка меня «развращает» своими «буржуазными» замашками, что я вырасту «неженкой» и «бесполезной». А когда Дима уехал учиться, он решил, что это его шанс. Начал давить на бабушку, чтобы она отдала меня ему. Угрожал, что обратится в органы опеки, скажет, что она меня плохо содержит, что я голодаю.       Я нахмурилась. Эта часть истории звучала как-то… не совсем правильно.       — Постой, Даша. Но ведь отец умер уже давно, верно? Лейла говорила, что он погиб, когда Дима был еще подростком.       Даша вздрогнула, её взгляд метнулся ко мне, полный страха и замешательства.       — Умер? — она повторила мой вопрос с удивлением. — Нет… Отец не умер. Он… он жив. Просто уехал. Давно. И больше не возвращался. Я не помню его. Он уехал, когда Дима был маленьким, а я совсем ещё крохой.       Я была сбита с толку. Получается, Дима говорил правду, когда упоминал, что отец их бросил.       Но тогда откуда у Даши была информация про попытки забрать её?       — Но ты же говорила, что он пытался тебя забрать…       — Нет, — Даша мотнула головой, и слезы снова навернулись на её глаза. — Это я… это я придумала. Я так боялась, что меня заберут. Что снова останусь одна. Бабушка мне рассказывала, как отец был жесток к Диме, и я… я думала, что он таким же будет ко мне. Я боялась, что меня отправят жить с ним, если бабушки не станет.       Её слова падали на меня, как снег, покрывая всё холодной тишиной. Я поняла. Она не выдумывала, она проживала свой страх, свою проекцию. Страх, что её ждет та же участь, что и Диму.       — Ах, Дашенька… — я аккуратно взяла её за руку. — Ты так боялась остаться одна, что сама себе нарисовала этот страх?       Она кивнула, пряча лицо в ладонях.       — Я так скучала по бабушке… и так боялась Диму, потому что он так редко звонил… Я думала, он меня не любит. Что я никому не нужна.       — Он любит тебя, Даша. Просто он… он не умеет это показывать, — я старалась говорить как можно убедительнее. — Он тоже потерял много. И он очень тебя защищает. Ты же видела, как он сегодня волновался?       Даша подняла на меня взгляд, в котором читалось недоверие, смешанное с робкой надеждой.       — Он… он будет на меня кричать?       — Возможно, — призналась я. — Он будет зол.       Я сжала её руку.       — А сейчас… сейчас ты будешь жить с нами. С Лейлой, со мной, с Димой. Мы твоя семья. И мы тебя никогда не оставим. Поняла?       На её лице появилось слабое подобие улыбки.       — Поняла, Евгения Павловна. Спасибо.       Я улыбнулась ей в ответ.       Страх всё ещё не отступил полностью, но теперь в её глазах горел огонек надежды.       И это было главное. Главное — дать ей почувствовать, что она не одна.