Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

      Дорогу обратно до дома я помнила смутно, словно фрагменты из старого фильма.        Вначале я была за рулем, пытаясь отогнать дурные мысли монотонностью трассы.       Но Дима не выдержал и часа.       Он слишком нервничал, глядя на меня, придерживающую живот, и на свой собственный суровый график.       — Всё, Лейла, с меня хватит, — произнес он, съезжая на обочину. — Меняемся. Ты выглядишь так, будто готова уснуть прямо за рулем. А мне нужен штурман, а не сонная муха.       Я не стала спорить.       В ту секунду я чувствовала, как веки наливаются свинцом.       Пересев на пассажирское сиденье, я тут же прислонилась к своему котоподушке и почти мгновенно провалилась в короткий, тревожный сон.        Очнулась я уже, когда Дима глушил мотор у дверей нашего дома в Туле.       Документы из школы Даши нам отдали — это было просто чудо, и Дима вздохнул с облегчением.       Нам, кажется, повезло, что сотрудники знали его и его бабушку, знали о смерти старушки.       Видимо, поэтому не стали требовать кучу бумаг, подтверждающих наше родство и права на опеку над Дашей.       Они просто посмотрели на её фамилию, на фамилию Димы, выразили соболезнования и, кажется, просто хотели поскорее избавиться от этой неприятной ситуации, передав нам личное дело.       Мы быстро завезли вещи и саму Дашу домой.       Она выглядела обессиленной, но довольной — видимо, радость от смены обстановки перевесила усталость.       Попросив её распаковать свои вещи и хоть немного отдохнуть, мы с Димой снова сели в машину и поехали в муниципальную школу, что находилась прямо под нашим домом, чтобы отдать туда её документы.       Когда мы остались одни в машине, Дима, наконец, нарушил молчание. Его голос был приглушенным, почти неразборчивым.       — Я не хочу уезжать… — произнес он, сжимая руль.       — А я не хочу, чтобы ты уезжал, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Но тебе это нужно, Дима. Ради нас всех.       — Лей, я боюсь за вас, — он посмотрел на меня, и в его глазах читалась неприкрытая тревога.       — А я боюсь за тебя, — мне не хотелось придумывать других ответов. Всё было именно так, как я говорила.       — У тебя сегодня что-то нет фантазии на другие ответы, — он попытался усмехнуться, но получилось неубедительно.       — Есть такое, — я вздохнула, потирая виски. — Просто устала очень. И грустно, потому что ты уезжаешь, Матвеев. Давай быстрее, а то школа скоро закроется.       — Хорошо, — он кивнул и заглушил мотор.       Мы вышли из машины.       Школа была обычная, без претензий на гимназию или лицей, но выглядела ухоженной и чистой.       Мы зашли внутрь. На вахте сидела пожилая женщина с добрым, но строгим взглядом.       — Здравствуйте, — Дима подошел к окошку, и, как обычно, его внушительный вид мгновенно произвел впечатление. — Я хотел бы к вам сестру перевести, мне куда нужно обратиться?       — Здравствуйте, — вахтерша оторвалась от своих бумаг, внимательно оглядывая Диму. — Сейчас вас провожу, но перед этим вам нужно записаться о том, что вы приходили. Паспорт у вас с собой?       — Конечно, — Дима достал документ.       Мы быстро записали свои данные в журнал посетителей и направились следом за вахтером по коридору на второй этаж, к кабинету директора.        Школа выглядела довольно уютной, по стенам висели детские рисунки.       Мы дошли до кабинета и постучались.       Изнутри раздалось вежливое «войдите».       — Здравствуйте, — начал Дима, когда мы вошли в кабинет. — Меня зовут Матвеев Дмитрий Алексеевич, это моя жена, Лейла Степановна. Мы хотели бы обсудить перевод моей младшей сестры, Дарьи Андреевны Матвеевой, в вашу школу.       Директор, женщина средних лет с умными глазами, подняла на нас взгляд из-за стола.       — Здравствуйте, присаживайтесь, пожалуйста. Дарья Матвеева… — она нахмурилась, явно пытаясь вспомнить. — Позвольте уточнить, вы имеете в виду перевод из другой школы?       — Да, — подтвердил Дима. — Она заканчивает девятый класс в школе № N под Санкт-Петербургом. Мы только что оттуда, привезли её личное дело.       Я передала директору папку с документами.        Она внимательно изучила их, её брови постепенно поднимались всё выше.       — Понимаю. Ситуация… непростая. Девочка, судя по документам, хорошо учится. Но я должна быть откровенна, Матвеев Дмитрий Андреевич. Перевод в конце учебного года, тем более в девятый класс, когда на носу ОГЭ, — это крайне сложно. У нас уже сформированы классы, программы. И самое главное… вопрос об опеке.       — Мы этим занимаемся, — Дима тут же перехватил инициативу. — Сейчас вопрос решается на юридическом уровне. Но Даше необходимо продолжить обучение. Она не может просто так выпасть из учебного процесса.       — Я всё понимаю, — директор вздохнула, снимая очки. — И я не против дать девочке шанс, тем более что оценки у неё прекрасные. Но нам нужны официальные документы, подтверждающие ваше право быть её опекуном или законным представителем. Без этого я не могу зачислить её. Вы же понимаете, ответственность.       — Мы понимаем, — ответила я, подавшись вперед. — Дима вынужден уехать по службе буквально завтра. Он военный. Я остаюсь здесь, но я беременна, и… сейчас мне тоже тяжело участвовать во всех этих бюрократических проволочках. Мы очень просим вас войти в наше положение. Даша очень талантливая девочка, ей нужно учиться.       Директор посмотрела на меня, потом на Диму. Её взгляд задержался на моём животе.       — Вы… вы Лейла Степановна? Врач?       Я кивнула.       — Да. Евгения Павловна Королева — моя мама.       Лицо директора мгновенно изменилось.       — Евгения Павловна! Конечно! Мы её прекрасно знаем, она очень много делает для нашей школы в плане медицинских осмотров и лекций! — она вдруг просияла, а жесткость в голосе исчезла. — В таком случае… Я думаю, мы что-нибудь придумаем. Я не могу зачислить её официально без полного пакета документов. Но мы можем оформить её на временное обучение, на время переходного периода, до урегулирования всех юридических вопросов. Она сможет посещать уроки, готовиться к экзаменам. А вы пока спокойно займетесь оформлением опеки. Это устроит вас?       Я почувствовала, как с плеч свалился огромный груз. Дима облегченно выдохнул.       — Более чем устроит! Огромное вам спасибо!       — Мы сделаем всё возможное, чтобы девочка чувствовала себя комфортно, — директор улыбнулась. — Приводите её завтра. Я познакомлю её с классным руководителем и одноклассниками.       Мы вышли из кабинета директора, чувствуя себя так, словно только что выиграли грант на миллион долларов.       Это был невероятный успех.       И, кажется, мне стоило почаще упоминать, кто моя мама.       С задачей по школе мы справились, и это уже было огромным облегчением.       Но осталось еще столько всего… Документы, связанные с опекой, с отцом Дашки, с переводом Димы.       И всё это висело на нем.       Я чувствовала себя совершенно бесполезной. Вот так, с этим растущим животом, с этим всё более ограниченным движением, я не могла сделать почти ничего.       Мой больничный скоро закончится, а мысль о выходе на работу вызывала у меня не энтузиазм, а тоску.        Обычно я бежала туда сломя голову, но сейчас… сейчас хотелось просто лечь на диван, включить какой-нибудь дурацкий сериал и болтать с Дашкой обо всем на свете.       — Лей, о чем задумалась? — голос Димы вырвал меня из этого унылого настроения. Он сидел за рулем, и мы как раз подъезжали к нашему дому в Туле.       — О том, что мне скоро на работу, а я вообще не хочу, — честно призналась я, глядя в окно на пролетающие мимо дома. — Хочется просто лежать и смотреть сериалы.       Дима обеспокоенно повернул голову, трогая мой лоб.       — У тебя температуры нет?       — Какая температура, Дима? Ты что несешь? — я недоуменно уставилась на него.       — Ну как какая? Чтобы ты и не хотела на работу, — он вздохнул, — это ж «буба-апокалипсис» какой-то. У тебя обычно к работе такой страсти нет.       — М-да… Похоже, пребывание дома не только на меня странно влияет, но и на тебя, — я усмехнулась. — Тебя уже «буба-апокалипсис» пугает.       — Да, я сейчас заеду, заберу последние вещи, и поеду в Москву, — сказал он, паркуя машину. — Нужно всё ускорить.       — Когда ты обратно приедешь? — спросила я, чувствуя, как неприятный холодок пробегает по спине.       — Честно? — он посмотрел на меня.       — Да.       — Я не знаю…       — Понятно, — я ответила, пытаясь не показывать, как мне грустно. — К родам хоть успеешь?       — Ты что, думаешь, я до конца августа там буду? — он рассмеялся, но в этом смехе была нотка растерянности. — Нет, Лей. Думаю, в конце апреля максимум вернусь. Мне же ещё нужно документы о переводе собрать, документы о том, что я нормальный на голову и могу быть опекуном сестры, и что-то решать на счёт отца…       — Короче, дел у тебя много, а времени мало, верно? — подвела я итог.       — Верно. Ты чего так в лице изменилась? — он заметил, как я помрачнела.       — Дай руку, — сказала я.       Дима протянул мне свою ладонь, и я осторожно положила свою руку ему на живот.       — Чувствуешь? — прошептала я.       — Это… это он так делает? — в его голосе прозвучало удивление.       — Да, это он пинается. Походу, тоже не рад, что ты опять уезжаешь, — я улыбнулась, чувствуя, как малыш внутри шевелится.       — Ну что поделать, я не могу по-другому, — Дима решительно поцеловал меня в лоб. — Ладно, всё, едем. А то я не успею.       — Так ты же за рулем, вот и вези, — поддразнила я его, и он, усмехнувшись, сел за руль.       Дорога до дома оказалась совсем короткой.       Время прощания.       — Ну вот, теперь ты точно будешь писать, — сказала я, пытаясь шутить, но голос дрожал.       — Я тебе буду звонить, — Дима обнял меня крепко, почти прижимая к себе. — Каждый день. И тебе, и Дашке. Если что — звони мне, слышишь? Не терпи.       — Я знаю, — я уткнулась ему в плечо, вдыхая родной запах. — Береги себя, подполковник.       — И ты себя береги, моя «Буба». И за сына моего не забудь.       Он поцеловал меня в лоб, потом в живот, и, наконец, в губы.        Прощальный поцелуй, в котором было столько боли, страха и безмерной любви.       — Я люблю тебя, Лейла, — прошептал он, отстраняясь.       — Я тоже тебя люблю, Дима, — ответила я, не в силах сдержать слезы.       Он последний раз посмотрел на меня, потом на Дашку, которая стояла рядом, сцепив руки.       — Держитесь, девочки. Я скоро вернусь.       И он сел в машину.       Я стояла, глядя, как его автомобиль отъезжает, как машина поворачивает за угол и исчезает из виду.       Внутри была пустота, но я знала, что он вернется.       Он всегда возвращался.       А пока… пока нам нужно держаться.        И ждать.       

Дмитрий

      Дорога до Москвы, как ни странно, пролетела незаметно.       Может быть, потому, что в голове прокручивал все сценарии, которые могли бы развернуться в ближайшее время, может, просто усталость взяла своё.       Я свернул на указатель «Шереметьево-3», ведущий к терминалу внутренних рейсов, и почувствовал, как внутри всё сжалось.       Прощание с Лейлой и Дашкой далось тяжело, но отступать было нельзя.       Машину я оставил у друга.       Лёха, старый сослуживец, который уже не первый раз выручал меня в подобных ситуациях, забрал ключи с легким вздохом.       — Ты это… держись там, — сказал он, хлопая меня по плечу. — Если что, звони.       — Понял, — я кивнул, забирая рюкзак. — Спасибо, Лёх.       Я направился к главному входу в терминал, чувствуя себя немного потерянным.       Огромное здание, гул голосов, мелькающие цифры на табло — всё это было чужим и немного пугающим.       Первый раз я летел не по долгу службы, а по личным обстоятельствам, и это добавляло какой-то нервозности.       Пройдя через автоматические двери, я окунулся в привычный аэропортовый хаос.       Люди спешили, тащили чемоданы, смеялись, прощались.       Я же, с рюкзаком за плечами, двигался в сторону зоны досмотра.       Очередь была не очень большой, но продвигалась медленно.       Я поставил рюкзак на ленту сканера, снял часы, ремень, вытащил телефон.       Охранник на рамке металлоискателя попросил меня пройти. Я шагнул вперед, ожидая привычного писка, но… тишина.       Охранник подозрительно прищурился, кивнул мне, чтобы я прошел, а сам сфокусировался на сканере. — Всё нормально? — спросил я, уже отойдя от рамки. — Да, — буркнул он, не отрывая взгляда от экрана. — Проходите.       Я забрал рюкзак, стараясь не думать о том, что именно там могло вызвать такое внимание.        Вдруг это просто такая модель рамки? Или у них сегодня просто хорошее настроение?       Затем был досмотр ручной клади. Рюкзак просветили, но ничего подозрительного не нашли.       Я сложил вещи обратно, стараясь не выдать своего волнения.       Всё, теперь зал ожидания.       Я нашел свой выход, показал посадочный талон, и меня пропустили.        Сидя в кресле, я смотрел на взлетную полосу.       На душе было паршиво.       Лейла. Дашка.       Неизвестность.       Всё это давило, сжимало грудь.       Когда объявили посадку на рейс Москва-Владивосток, я встал. Очередной шаг в неизвестность.       Полет прошел на удивление спокойно.       Я старался не думать, а просто наблюдать за облаками за иллюминатором.       Стюардессы разносили напитки, кто-то смотрел фильмы, кто-то читал.        Я же просто смотрел в окно, пытаясь найти хоть какое-то спокойствие в бескрайнем небе.       Приземление во Владивостоке было мягким.        В аэропорту меня встретил пронизывающий ветер и знакомая, но такая далекая от меня теперь атмосфера.        Я вышел из терминала, вдыхая солёный воздух.       — Владивосток, — пробормотал я себе под нос. — Ну, привет.       Я направился к автобусной остановке.       До части было еще несколько часов пути.       Придется ехать с пересадкой, потом ещё автобус. Очередное испытание, которое нужно пройти.       В автобусе я снова уставился в окно.       Проплывали незнакомые улицы, новые дома, но всё это было лишь декорацией.       В голове крутились лишь две мысли: как всё обернется, и когда я смогу вернуться.       Когда я, наконец, добрался до КПП части, уже темнело.       Сержант на воротах, узнав меня, смерил удивленным взглядом.       — Матвеев? Ты чего так рано? — спросил он, проверяя мою пропускную карточку. — Отпуск же ещё месяц.       — Не долгий отпуск, — коротко ответил я. — Есть дела.       Я прошел на территорию части.       Всё казалось таким же, как и раньше.       Те же казармы, те же плакаты на стенах. Но что-то изменилось. Теперь я здесь — чужой. Временный.       Я шел к своему старому блоку, к комнате, которая когда-то была моим домом. На душе было пусто.       Я вернулся, но не домой. Настоящий дом остался там, в Туле. И я знал, что сделаю всё, чтобы как можно скорее вернуться.       Первые дни во Владивостоке были похожи на попытку вернуться в прошлое, которое уже не существовало.        Часть встретила меня формальным признанием, но без прежней теплоты.       Старые товарищи смотрели с недоумением, не понимая, что меня сюда привело раньше срока.       Я чувствовал себя отстраненным, словно наблюдатель, а не участник.       Первым делом я отправился в штаб.       Заявление о переводе, рапорт о досрочном возвращении, объяснительные – всё это пришлось писать заново, будто всё, что происходило раньше, было лишь сном.       Начальство, как и следовало ожидать, было не в восторге от моего самовольного, хоть и согласованного с Тулой, возвращения.        Пришлось выслушать немало претензий по поводу нарушения служебного порядка, но я стоял на своем.       У меня были более важные дела, чем оправдываться перед каждым майором.       Самым сложным оказалась юридическая часть, касающаяся моего отца.       Он действительно сбежал, бросив службу, и теперь его дело стало объектом пристального внимания.       Мне пришлось пройти через череду собеседований со следователями, отвечать на самые неудобные вопросы о прошлом отца, о его связях, о том, знал ли я о его намерениях.       Каждое слово давалось с трудом, потому что я понимал: от моих ответов зависело не только моё будущее, но и будущее Дашки.       Я добился доступа к материалам дела, чтобы понять, на какой стадии расследование.       Оказалось, что отец был объявлен в розыск, но информация о его местонахождении под секретом.       Его пытались привлечь к ответственности заочно, но все попытки провалились. Это создавало ещё больше юридических коллизий.       Параллельно я занимался вопросами опеки над Дашкой. С помощью своего адвоката, которого я нашел через московские связи, мы начали процесс.       Это было долгое и изнурительное хождение по инстанциям. Нужно было собрать кучу справок: о доходах, о составе семьи, о жилищных условиях.       Каждый документ требовал времени и усилий. Я чувствовал себя не военным, а каким-то мелким клерком, бесконечно заполняющим бумаги.       Особенно трудно было с тем, чтобы доказать, что я «нормальный на голову» и могу быть опекуном.       Пришлось пройти психологическую экспертизу.       Сидеть напротив психолога и рассказывать о своих детских травмах, о сложностях в отношениях с отцом, о своих страхах — всё это было тяжело. Но я понимал, что это необходимо. Ради Дашки.       Я постоянно созванивался с Лейлой. Каждое утро и каждый вечер. Слушал её голос, её усталость, её беспокойство. Это давало мне силы. Она была моей опорой, моим стимулом.       — Как дела, Матвеев? — спрашивала она, и в её голосе всегда чувствовалась та нотка заботы, которая проникала сквозь мою броню.       — Всё по плану, Лейла, — отвечал я, стараясь звучать уверенно. — Движемся вперед.       — Ты не забыл, что я скучаю? — спрашивала она, и в этот момент я готов был бросить всё и немедленно вернуться.       — Никогда, — отвечал я. — И ты тоже не забывай, что скоро увидимся.       Я знал, что мне предстоит ещё долгий путь.        Но каждая пройденная инстанция, каждый подписанный документ приближали меня к цели.       К тому, чтобы быть рядом с ними.       К тому, чтобы защитить их. И я был готов идти до конца.