Глава 40. Лейла
11 июня 2026 г., 19:19
Лейла
Июль в этом году решил нас просто испепелить. Это был самый жаркий и, честно говоря, мерзкий месяц в моей жизни. Воздух в Туле стоял плотный, как кисель, и пах раскаленным асфальтом. Жара не щадила никого: в приемное отделение к маме и Илье люди тянулись бесконечной вереницей — кто с тепловым ударом, кто с давлением. Мама возвращалась домой бледная, а Илья, который окончательно вернулся в строй нашей больницы, засыпал прямо в кресле, не успев допить чай. Дима в этом пекле буквально жил на работе. Его перевод в новую часть, которого мы так «ждали», перенесли на ноябрь — там никак не могли закончить ремонт. Мой бедный муж разрывался между службой и попытками хоть иногда увидеть меня и мой уже совсем «арбузный» живот. А вот Дашка была самым счастливым человеком в этой духовке. Сдав последний экзамен и получив свой заслуженный красный аттестат, она с чистой совестью «пролеживала бока» на кровати под вентилятором. Она долго металась: идти в десятый класс или забирать документы в колледж. Раньше Дашка грезила искусством. Мечтала стать художником, рисовала едкие скетчи и говорила, что это — цель всей её жизни. Но на самом деле она просто хотела сделать гадость отцу. Ей казалось, что стать «свободным художником» — это лучший способ разозлить Андрея, который всегда требовал от неё строгой дисциплины. Но после того, как суд вынес приговор — десять лет строгого режима — вся её злость куда-то испарилась. Судьба сама сделала ему такую гадость, что Дашке больше не нужно было ничего доказывать. И вот, наслушавшись за ужинами разговоров мамы и Ильи о резекциях, анамнезах и спасенных жизнях, наша художница переобулась в полете. Вечером, когда Дима наконец-то приполз с работы, потный, злой на жару и голодный, мы собрались на кухне. Даша сидела с самым невинным видом, попивая ледяной лимонад. — Дим, — начала она, когда брат принялся за вторую порцию ужина. — Я решила. В художку не пойду. Дима замер с вилкой во рту, с надеждой глядя на сестру. — Слава богу. Хоть одна разумная мысль. Пойдешь в лицей при управлении? На юридический? — Нет, — Даша лучезарно улыбнулась. — Я в медицинский колледж поступаю. На фельдшера, а потом в академию. Хочу в хирургию, как Евгения Павловна. Раздался странный звук. Стул под Димой качнулся, когда он резко дернулся назад. Он практически потерял равновесие, судорожно схватившись за край стола, чтобы не грохнуться на пол. Вилка со звоном упала на тарелку. — Куда?! — прохрипел он, округлив глаза. — В медицину? Даш, ты крови боишься больше, чем моих нарядов вне очереди! Ты в обморок падала, когда в детстве коленку разбила! — Это было в детстве, — Даша невозмутимо поправила очки. — Теперь я взрослая. К тому же, у нас в семье явный дефицит врачей. Евгения Павловна — заведующая отделением, Илья Анатольевич — светило хирургии... Кто-то же должен продолжать династию, раз ты в сапоги залез. Дима наконец обрел дар речи, но его голос всё еще дрожал от шока. — Даша, ты хоть представляешь, что это такое? Это же не картинки рисовать! Это ответственность, это бессонные ночи, это... это же адский труд! Ты посмотри на Женю, она из больницы как тень выходит! — Я всё представляю, Дима, —ответила она, и в её взгляде я вдруг увидела те самые «матвеевские» нотки упрямства. — Раньше я хотела рисовать, чтобы позлить отца. А теперь я хочу лечить, потому что мне надоело разрушать. Я хочу что-то исправлять. Как Илья. Как Женя. И вообще, ты сам говорил: «Матвеевы трудностей не боятся». Дима посмотрел на меня, ища поддержки, но я только развела руками, едва сдерживая смех. — Дим, ну а что? Фельдшер Матвеева — звучит гордо. Представь, как ты будешь ею гордиться, когда она тебе первую помощь оказывать будет. — Ага, — проворчал Дима. — Она мне её прямо сейчас окажет, потому что у меня, кажется, инфаркт миокарда от таких новостей. Даш... ты серьезно? Это не очередная твоя акция протеста? — Серьезно, брат, — она подошла к нему и обняла за плечи. — Самое серьезное решение в моей жизни. Поздравь меня, что ли. Дима тяжело вздохнул, притянул её к себе и крепко поцеловал в макушку. — Поздравляю, горе ты моё луковое. Только учти: если я увижу, что ты прогуливаешь анатомию, я лично приду в твой колледж и устрою тебе строевую подготовку прямо в морге. Поняла? — Поняла, товарищ подполковник, — Даша шутливо отдала честь. Я смотрела на них и думала, что этот безумный июль, несмотря на всю свою жару и мерзость, принес нам что-то очень важное. Мы все менялись. Дашка больше не была той озлобленной девочкой. Дима учился принимать её выбор. А я... я просто была счастлива, что в нашей странной, большой и шумной семье наконец-то наступил мир. Даже если для этого кому-то пришлось почти упасть со стула. Следующий день не принес долгожданной прохлады. Июльское солнце, казалось, решило окончательно выжечь всё живое. Мы с Дашкой оккупировали гостиную: шторы плотно задернуты, вентилятор надрывно гудит на максимальной скорости, а мы, обложившись подушками прямо на полу, смотрим очередную корейскую дораму. На экране главный герой как раз собирался признаться в любви, но я его почти не слышала. Внутри, где-то в самом низу живота, вдруг возникло странное ощущение. Не резкая боль, а тяжелое, тянущее чувство, будто кто-то невидимый медленно сжимал и разжимал кулак. Я замерла, прислушиваясь к себе. — Лейла? Ты чего? — Даша оторвалась от экрана, заметив, как я побелела. — Опять жара придавила? — Кажется... — я выдохнула, когда очередная волна сжатия отпустила. — Кажется, наш сын решил, что в животе слишком тесно. Даш, у меня тянет. Сильно. Дашка подпрыгнула так, будто под ней сработала мина. Глаза округлились, руки затряслись. — Так! Без паники! — заорала она, хотя паниковала больше всех. — Сейчас... сейчас я Диме наберу! Он должен быть рядом! Она схватила телефон и начала судорожно тыкать в экран. Я слышала длинные гудки, один за другим. Раз, второй, третий... «Абонент временно недоступен». — Черт! — Даша чуть не швырнула трубку в диван. — У него походу операция. — Звони маме... — прошептала я, чувствуя, как новая волна накатывает быстрее, чем я ожидала. — Даша, звони маме! Дашка, шмыгая носом, набрала номер Евгении Павловны. На этот раз ответили после первого же гудка. — Даша? Что случилось? — голос мамы был сухим и собранным, профессиональный фильтр сработал мгновенно. — Евгения Павловна! Тут... тут Лейла! У неё живот тянет, она бледная! Дима не берет трубку, он на операции. Я слышала, как мама на том конце сделала глубокий вдох. — Даша, дыши. Успокойся и успокой Лейлу. Засекай интервал между схватками. Соберите вещи. Главное — документы и обменная карта. Выполнять! — Есть! — Даша вытянулась в струнку, будто перед ней стоял сам Дима. Положив трубку, она кинулась в спальню. Я пыталась встать, но ноги были как ватные. — Сиди! — прикрикнула на меня золовка. — Я сама! Я знаю, где твой «тревожный чемоданчик»! Начались сборы, больше похожие на стихийное бедствие. Из спальни доносился грохот открываемых шкафов и приглушенное бормотание Даши: — Так, халат... тапочки... где эта чертова карта?! Ага, вот она! Вода... нужно больше воды! Через пять минут она вылетела в коридор, таща за собой огромную сумку, которую мы подготовили еще месяц назад. Она выглядела так, будто собиралась не в роддом, а на ПМЖ в другую страну. — Документы взяла, — Даша начала загибать пальцы. — Твои вещи здесь. Костюмчик для выписки... я взяла тот, с мишками. Она подбежала ко мне, присела на корточки и взяла меня за руки. — Лейла, всё будет хорошо. Слышишь? — Спасибо, Даш. Из тебя выйдет отличный врач. Ты уже умеешь главное — не бросать своих в бою. — Ну еще бы, — она вытерла слезу рукавом и попыталась улыбнуться. — У меня же такие учителя. Вентилятор продолжал гонять горячий воздух по комнате, дорама на телевизоре шла своим чередом, а мы сидели в коридоре на сумках, ожидая звука сирены. В это марево июльской жары врывалась новая жизнь, и я знала: что бы ни случилось, мы справимся. Через десять минут под окнами взвизгнули тормоза. Даша подхватила огромную сумку, всучила мне в руки бутылку воды и буквально потащила меня к выходу. Поездка в больницу была тем еще испытанием. Тула стояла в пробках, асфальт дымился. В машине было душно, несмотря на открытые окна. Даша сидела рядом, вцепившись в мою руку так сильно, что у неё побелели костяшки. — Дыши, Лейла! Вдох-выдох! Как в кино! — командовала она, хотя сама дышала чаще меня. — Мы почти приехали. Я смотрела в окно на расплавленный город и чувствовала, как схватки становятся всё отчетливее. Но страха не было. Было странное чувство завершенности. Мы ехали туда, где была вся моя семья. В ту самую больницу, которая за этот год стала для нас вторым домом. Когда машина влетела на территорию больничного городка, я увидела на крыльце приемного отделения маму. Она стояла в своем безупречном белом халате, собранная и строгая, но я видела, как подрагивали её пальцы, когда она поправляла очки. — Ну, всё, приехали, — выдохнула Даша, выпрыгивая из машины и подхватывая сумку. — Держись! Меня пересадили в кресло-каталку. Мама подошла, коснулась моего лба прохладной рукой. — Спокойно, дочка. Мы рядом. В родильном блоке было непривычно тихо и, слава богу, прохладно — здесь кондиционеры работали на совесть, спасая от июльского ада. Меня переложили на высокую каталку. — Ну что, Лейла Степановна, — Анна Дмитриевна коснулась моей руки, и её пальцы были удивительно прохладными. — Маму твою мы успокоили, Дашу к дверям не пустили, а Дима твой, как только перчатки скинет, прибежит под дверь дежурить. Теперь здесь только ты, я и наш маленький виновник торжества. Мы заехали в предродовую. Белые стены, мерный писк монитора КТГ. Внезапно мне стало очень одиноко без Дашкиного ворчания и маминого контроля, но Анна Дмитриевна ловко закрепила датчики на моем животе. — Слушай сердце, — скомандовала она. В тишине палаты раздался быстрый, ритмичный звук: тук-тук-тук-тук. Стук сердца моего сына. Этот звук перекрыл все мои страхи. — Слышишь, какой молодец? — Анна Дмитриевна улыбнулась, глядя на ленту, выползающую из аппарата. — Торопится. Давай-ка мы с тобой сейчас проверим, насколько он готов к выходу в этот жаркий мир. Очередная схватка скрутила меня так, что я невольно вцепилась в поручни кровати, закусив губу. — Не грызи себя, дыши, — голос Анны Дмитриевны звучал над самым ухом. — Лейла, смотри на меня. Вдох — носом, выдох — ртом. Плавно, как будто свечу задуваешь. Малышу там сейчас тоже несладко, не лишай его кислорода. Я послушно задышала, стараясь сфокусироваться на её глазах. — Молодец. Открытие идет хорошо. Организм у тебя сильный, тренированный. Потерпи еще немного. Хочешь, я тебе расскажу, как твоя мама, Евгения Павловна, когда-то тебя рожала? Она ведь тоже пыталась всеми командовать, даже когда уже тужиться пора было. Я слабо улыбнулась сквозь испарину на лбу. — Она... она очень волнуется, — прошептала я, когда боль немного отступила. — Пусть волнуется, это её работа как бабушки, — Анна Дмитриевна поправила мне подушку. — А твоя работа сейчас — довериться мне и своему телу. Мы не будем торопиться. Мы сделаем всё красиво. Она отошла к столику, что-то записывая в карту, а я осталась лежать, глядя в потолок. — Скоро, Лейла, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Совсем скоро. Ты только дыши. Твой муж уже в коридоре, я слышу, как он там паркет протирает шагами. Но мы его пока не пустим. Сначала — мы с тобой. Я закрыла глаза. Где-то там, за дверью, была моя сумасшедшая семья. А здесь, под защитой этих прохладных рук, начиналось самое главное чудо моей жизни. Время потеряло свои очертания. Оно сжималось и растягивалось вместе с каждой новой схваткой. — Давай, Лейла, переходим на финишную прямую, — она мягко, но решительно помогла мне переместиться на родовое кресло. — Сейчас будет самое важное. Забудь, что ты врач. Забудь, что ты дочка Королёвой. Ты сейчас — просто мама, которая помогает своему сыну родиться. Я вцепилась в поручни так, что костяшки пальцев побелели. Боль перестала быть волной, она стала океаном, который захлестывал меня с головой. — Дыши, — командовала Анна Дмитриевна. — Не кричи, не трать силы в воздух. Весь выдох — вниз. Помогай ему. Он уже совсем близко. Я уже вижу его... О, смотри-ка, темноволосый! Весь в отца пошел. Слова про «темноволосого» подействовали на меня как инъекция адреналина. Я представила Диму — его упрямый ежик волос, его сосредоточенный взгляд. Наш сын. Наш маленький Матвеев. — Еще раз, Лейла! Соберись! На счет три... Раз, два... Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. Казалось, мир сейчас расколется надвое. И вдруг... наступила тишина. Оглушительная, пугающая тишина, которая длилась всего секунду, но мне она показалась вечностью. А потом её прорезал звук, который я не забуду никогда. Первый крик. Громкий, возмущенный, требовательный. Совсем как у Димы, когда он недоволен порядком в части. Я выдохнула, чувствуя, как тело наливается невероятной, звенящей легкостью. Анна Дмитриевна что-то быстро делала, перерезала пуповину, и через мгновение на мою грудь положили теплый, мокрый и очень тяжелый комочек. — Поздравляю, мамочка, — голос заведующей стал совсем мягким. — 4600, 54 сантиметра. Настоящий богатырь. Июльский рак. Я смотрела на это крошечное личико, на эти сморщенные кулачки, и слезы сами собой покатились по щекам. Он был совершенным. Самым красивым существом во Вселенной. — Ну что, зовем отца? — Анна Дмитриевна улыбнулась, поправляя пеленку. — А то он там, кажется, уже дверь в блок выломал. Я слышала, как его Евгения Павловна пыталась за ремень удержать. Она подошла к двери и приоткрыла её. — Подполковник Матвеев! К осмотру личного состава готов? Проходите, только тихо. Дверь распахнулась. Дима влетел в палату — взъерошенный, в синем медицинском халате, который был ему явно мал в плечах, и в смешной шапочке. Он подошел на негнущихся ногах, опустился на колено рядом с кроватью и осторожно коснулся пальцем крошечной ручки сына. — Лейла... — прошептал он. — Спасибо тебе. Спасибо, родная. — Посмотри, Дима, — я улыбнулась, прижимая к себе сына. — Он на тебя похож. Такой же серьезный. Дима бережно взял малыша на руки. — Привет, Миша, — негромко сказал он сыну. — Я твой папа. Добро пожаловать домой. И это было самое главное чудо, которое когда-либо случалось в нашей больнице под названием «Жизнь».
