Звезды светят, лишь они заметят

Евгения Павловна

Месяц спустя, после рождения Михаила

      Прошло чуть больше месяца с того дня, как на свет появился маленький Миша. Месяц, который пролетел как один бесконечный, шумный и невероятно счастливый день.       Сейчас я стояла в коридоре нашего отделения и с легкой улыбкой наблюдала за Ильей. Он, вооружившись отверткой, сосредоточенно откручивал со двери моего теперь уже официального кабинета старую табличку со своими инициалами.       — Жень, ну вот честное слово, нельзя было потерпеть еще пару недель? — проворчал он, не оборачиваясь, но я чувствовала, что он улыбается. — Чтобы я сразу поменял «Соколова Илью Анатольевича» на «Соколову Евгению Павловну»? Совсем не хочется мне вешать сюда эту «Королеву».       Я подошла ближе и положила руку ему на плечо.       — Илюш, правила есть правила. Приказ подписан, документы проведены через министерство. На сегодняшний день заведующая отделением — Королева Евгения Павловна. И никакой Соколовой в штатном расписании на этой должности пока нет. Придется тебе смириться.       Илья наконец выкрутил последний шуруп и повернулся ко мне, победно потряхивая новенькой табличкой.       — Это всё временно, Женечка. Совсем скоро я снова возьму в руки отвертку и переделаю всё как надо, — он ловко закрепил новую надпись и легонько щелкнул по ней пальцем. — Прошу, товарищ заведующая, ваше рабочее место готово.       — Спасибо большое, — я шутливо присела в реверансе. — А теперь — марш за работу. Пациенты сами себя не вылечат.       — Есть слушаться, — Илья картинно вытянулся во фрунт. — Иду, иду.       Когда он скрылся за поворотом коридора, я зашла в кабинет и плотно закрыла дверь. За этот месяц наша жизнь сделала крутой вираж. Лейла с головой ушла в материнство, и, судя по её редким звонкам, эта «новая работа» давалась ей сложнее, чем ночные смены в операционной. Дима продолжал работать у нас, но каждое утро он появлялся в отделении в таком виде, будто дома у него не тихий семейный очаг, а вторая смена на каменоломне. Темные круги под глазами стали его постоянным аксессуаром.       Молодежь полностью погрузилась в родительские будни, а вот Дашка, проявила характер. Она заявила, что будет любить племянника «платонически и на расстоянии», после чего собрала вещи и укатила в лагерь работать вожатой.       Я присела в свое кресло, чувствуя привычный уют кабинета. Вытащила телефон и обнаружила три пропущенных от Лейлы. Сердце привычно екнуло: «Что на этот раз?»       — Алло, Лейла, что случилось? — быстро спросила я, как только она взяла трубку.       — Привет, мам! — голос дочери звучал как пулеметная очередь. — Ой, да всё по порядку. Сначала хотела спросить, что делать, если сын икает уже десять минут без остановки. Потом он перестал, и я решила спросить про красные пятна у него на... ну, ты поняла. А потом сама разобралась, присыпка помогла. А последний звонок — это по делу. Что там с нашим девичником?       — С каким еще девичником? — я искренне удивилась, перебирая в памяти график.       — В смысле с каким? Обычным! Ты же обещала, что мы все соберемся — чисто женским составом. Я, Оля, медсестры и ты. Посидим, косточки всем перемоем.       — А-а... — я невольно рассмеялась. — Ну ты и названия придумываешь. Просто посиделки, Лейла.       — Нет, мам, я назвала это по-модному! Так во сколько мне... — Лейла осеклась, и на заднем фоне раздался требовательный, надрывный детский плач.       — Я сегодня вечером к тебе заскочу, там всё и обсудим, — быстро сказала я, понимая, что разговор окончен. — Кажется, Мишка требует внимания.       — Мама! Я точно скоро в дурдом уеду, — простонала она в трубку. — Я больше не могу! Этот жук Дима вечно на работе. Ты ему специально такие смены ставишь? Чтобы он из операционной не вылезал?       — О чем ты? Нет, конечно, — я нахмурилась. — Он сам просился подмениться с Ильей один раз, и с новеньким Куликовым они, кажется, графиками менялись. Ты хочешь сказать, что твой муж дома почти не бывает?       — Именно! Он вечно «на посту». Я думала, это ты его эксплуатируешь как молодого специалиста.       — Нет, дочка. Я поговорю с Ильей, пусть он по-мужски с ним побеседует. Разберемся.       — Спасибо, мам. Всё, побежала, а то он сейчас квартиру разнесет.       Я положила телефон на стол и глубоко вздохнула. Значит, Дима «сбегает» на работу от домашних хлопот? Знакомая история, через которую проходят многие молодые отцы.       Я пододвинула к себе стопку документов, которую Илья заботливо перенес из ординаторской на мой стол. Дел было невпроворот.       Взгляд упал на календарь. Август. Девичник. Может, Лейла права, и нам действительно нужно просто выдохнуть? Посидеть всем, посмеяться, пожаловаться на своих мужчин и снова почувствовать себя просто женщинами, а не врачами и матерями.       Я открыла первую папку, погружаясь в чтение отчетов. В отделении было непривычно тихо, но это была та самая тишина перед бурей, которую чувствует любой опытный врач.       Прошел, наверное, час. Я как раз успела полностью погрузиться в проверку историй болезни, когда дверь моего кабинета практически слетела с петель.       В комнату буквально влетела запыхавшаяся Белла. Её лицо было пугающе красным, она тяжело дышала.       — Евгения Павловна! Там такое везут! — взволнованно затараторила она, едва переводя дух.       Я мгновенно поднялась из-за стола, чувствуя, как внутри всё напряглось от нехорошего предчувствия.       — Что там? Белла, успокойся и говори внятно.       — Маршрутка на полной скорости вылетела на встречную полосу и лоб в лоб протаранила рейсовый автобус! — выдохнула она, округлив глаза от ужаса. — По предварительным данным, там более пятидесяти пострадавших. Многих везут к нам, мы ближайшая многопрофильная! Первая волна скорых уже на подъезде!       — Так, без паники, — скомандовала я. — Вызывай всех срочно. Обзванивай каждого: тех, кто только ушел с ночной смены, кто на выходном, даже тех, кто на больничном — если, конечно, они могут стоять на ногах. Нам нужны каждые свободные руки. Белла, бегом на пост, готовьте все свободные операционные, поднимайте запасы крови и плазмы из реанимации.       Белла испуганно кивнула и пулей вылетела из кабинета.       Я рванула к вешалке, быстрым движением накинула белый халат, застегивая пуговицы на ходу, и выскочила в коридор.       Там уже начинался настоящий ад. Еще до того, как открылись двери приемного покоя, сквозь закрытые окна отделения донесся оглушительный, нарастающий вой сирен. Сразу несколько машин скорой помощи одновременно влетели на территорию больницы.       Я шла по коридору быстрыми шагами. В приемном покое уже вовсю суетились медсестры во главе с Галиной. Они лихорадочно готовили каталки, стойки для капельниц и реанимационные наборы.       Двери приемного отделения с грохотом распахнулись. Внутрь влетели первые бригады парамедиков.       — Мужчина, около сорока лет, тяжелая сочетанная травма, подозрение на разрыв селезенки, давление падает! — прокричал первый врач скорой, толкая перед собой каталку, на которой лежал стонущий, окровавленный пассажир маршрутки.       — Женщина, закрытая черепно-мозговая, перелом бедра! — донеслось с другой стороны.       Крики, стоны раненых, резкие команды врачей — всё смешалось в один сплошной гул. В этот момент из ординаторской быстрым шагом вышел Илья. На ходу натягивая стерильные перчатки, он мгновенно оценил масштаб катастрофы.       — Илья! — крикнула я, перекрывая общий шум. — Бери первого тяжелого и сразу в третью операционную! Галина, подключайте вторую бригаду! Дима где?!       — Матвеев уже в операционном блоке, Жень! — отозвался Илья, перехватывая каталку с мужчиной. — Готовит инструменты, я к нему!       Я кивнула и бросилась к следующему пострадавшему, которого только что завезли в бокс. Надвигалась самая тяжелая смена за последние месяцы, и мы только начинали принимать этот удар.       — Евгения Павловна, в шестой операционной у мужчины остановка! — крикнула пробегавшая мимо медсестра.       — Адреналин, дефибриллятор, я сейчас буду! — отозвалась я, зажимая рану на бедре молодой девушки, пока санитары накладывали жгут.       Наших сил катастрофически не хватало. Илья уже ушел в операционную с тяжелейшим пациентом, у которого была сочетанная травма грудной клетки. Дима оперировал на втором столе. Новенькие врачи работали на пределе возможностей, но их опыта явно не хватало для такого потока экстренных, тяжелых больных. Нам отчаянно, до крика нужны были еще одни профессиональные, быстрые руки.       Я на секунду замерла посреди коридора, тяжело дыша. Выбора не было. Я вытащила телефон из кармана халата дрожащими, испачканными пальцами и набрала номер дочери.       — Да, мам! — Лейла ответила почти сразу, на заднем плане тихо кряхтел Миша.       — Лейла... — мой голос охрип. — Мне безумно жаль. Я знаю, что ты только месяц назад родила. Но у нас тут ад. Маршрутка и автобус. Больше пятидесяти пострадавших. Нам не хватает хирургов. Дима в операционной, Илья тоже. Нужна твоя помощь, как можно скорее.       На секунду в трубке повисла тишина. Я почти физически почувствовала, как в Лейле сейчас боролись мать и врач.       — Я буду через пятнадцать минут, — коротко и жестко бросила она. — Но Мишу мне деть некуда. Даша в лагере. Я везу его с собой.       — Приезжай. Что-нибудь придумаем, — выдохнула я и сбросила вызов, тут же возвращаясь к раненым.       Время полетело еще быстрее. Я успела зашить рваную рану на шее одного из пострадавших и стабилизировать пожилую женщину с внутренним кровотечением, когда автоматические двери приемного покоя снова разъехались.       Внутрь быстрым, уверенным шагом вошла Лейла. В одной руке у нее была зажата сумка с вещами, а во второй она бережно держала автолюльку, в которой, сладко посапывая и уткнувшись носом в мягкий конверт, спал крошечный Мишка. Наша девочка вернулась на свою войну.       Я сделала шаг ей навстречу, судорожно соображая, куда пристроить спящего младенца в этом бушующем улье, как вдруг нас обошла Марья Васильевна — наша гроза отделения.       — Ну-ка, дай сюда сокровище, — теплым тоном произнесла Марья Васильевна, бесцеремонно забирая у Лейлы автолюльку с внуком.       Мы с дочерью ошарашенно переглянулись.       — Марья Васильевна, вы уверены? — растерянно спросила я. — У нас тут завал, а он маленький совсем, кормить надо будет, если проснется...       — Не учи ученую, Евгения Павловна, — строго осадила меня нянечка, поудобнее перехватывая люльку и заглядывая внутрь, где Миша смешно сморщил крошечный носик. — И не таких нянчила. Идите людей спасайте, хирурги тоже мне. А мы с парнем в ординаторской посидим. Если проголодается — попросим смесь в гинекологии, а если не дадут — так позовем. Марш мыть руки!       Лейла облегченно выдохнула, на секунду прижавшись щекой к плечу Марьи Васильевны.       — Спасибо вам огромное. Я быстро.       — Иди уже, егоза, — добродушно проворчала женщина и, бережно неся люльку перед собой, медленно направилась в сторону ординаторской, тихо напевая Мишке какую-то колыбельную.       — Куда мне, шеф? — спросила Лейла, на ходу стягивая кольца и пряча их в карман.       — Четвертая операционная, Лейла. Там парень с разрывом брыжейки, Илья едва успевает держать давление. Помоги ему.       — Поняла, — коротко бросила дочь и пулей помчалась в предоперационную.       Я проводила её взглядом, чувствуя, как в груди поднимается невероятная волна гордости за свою дочь. Моя девочка. Сильная, надежная, настоящая.       Но размышлять времени не было. Из глубины коридора снова послышались крики санитаров, завозящих очередную каталку, и я, сделав глубокий вдох, бросилась обратно в этот непрекращающийся бой за человеческие жизни.       Едва я успела закончить со стабилизацией очередного пациента, как двери приемного покоя снова с грохотом распахнулись. Бригада скорой вкатила каталку, на которой лежала молодая женщина. Она истошно кричала, прижимая руки к огромному животу, её лицо было бледным как полотно, а по виску стекала струйка темной крови.       — Женщина, двадцать четыре года! Пассажирка автобуса! — на ходу кричал фельдшер скорой, тяжело дыша. — Сочетанная травма, ушиб грудной клетки, закрытая черепно-мозговая. Главное — беременность, двадцать восемь недель! Жалуется на резкие боли внизу живота!       Сердце у меня упало. Двадцать восемь недель — это критический срок. Малыш уже жизнеспособен, но безумно уязвим.       — Быстро в противошоковую! — скомандовала я, перехватывая каталку вместе с санитарами. — Белла, вызови детскую реанимацию прямо в операционную, пусть готовят кувез! Живо!       Мы вкатили пациентку в бокс. Я быстро натянула свежие перчатки и подошла к ней.       — Милая, как тебя зовут? Слышишь меня? — спросила я.       — К-катя... — сквозь слезы и стоны выдохнула она. — Живот... очень болит живот, доктор! Пожалуйста, спасите малыша...       Я осторожно подняла её окровавленную футболку. На округлом животе уже проступала жуткая, багровая полоса от ремня безопасности — след сильнейшего удара. Матка была в жутком тонусе, твердая как каменная плита.       — Катенька, сейчас я тебя осмотрю, потерпи, хорошая моя, — я мягко положила руки на её живот, начиная пальпацию.       Но стоило мне слегка надавить, как Катя пронзительно, оглушительно закричала, выгибаясь на каталке. И в ту же секунду я почувствовала, как по моим рукам и простыне хлынул поток теплой жидкости.       — Воды отошли, — выдохнула я, фиксируя взглядом алую примесь крови в околоплодных водах. — Черт. Отслойка плаценты. Начинается гипоксия плода.       Каждое мгновение промедления теперь могло стоить жизни обоим. Времени на транспортировку в роддом не было — ребенок погиб бы в дороге.       — В первую операционную, немедленно! — крикнула я в коридор. — Анестезиолога туда! Разворачиваем операционную для экстренного кесарева!       Мы не бежали — мы буквально летели по коридору, толкая каталку. Катя уже начала терять сознание от болевого шока и кровопотери, её стоны становились всё тише, а пульс на мониторе — всё более частым и слабым.       У дверей операционной я на ходу сбросила халат, ворвалась в предоперационную и начала лихорадочно мыть руки.       Я вошла в стерильный блок, где Катю уже спешно вводили в наркоз. Медсестра быстро помогла мне надеть стерильный халат и перчатки.       — Давление падает, девяносто на пятьдесят! — доложил анестезиолог, напряженно глядя на монитор.       — Начинаем, — мой голос прозвучал удивительно твердо. — Скальпель.       Медсестра мгновенно вложила мне в руку холодный металл. Я сделала глубокий вдох, на секунду зажмурилась, изгоняя из головы любые лишние мысли, и сделала первый быстрый надрез на коже внизу живота. Шаг за шагом, слой за слоем.       — Держу головку... — напряженно прошептала я. — Вывожу плечики.       Еще секунда — и я бережно извлекла ребенка на свет. Это была крошечная, синюшная девочка, весом от силы граммов девятьсот. Она казалась совсем невесомой, прозрачной. Я быстро пережала и пересекла пуповину. Секундная пауза показалась мне вечностью... и вдруг малышка слабо, прерывисто дернула ножкой и издала тонкий, едва слышный писк, похожий на мяуканье котенка.       — Живая, — выдохнул анестезиолог.       Педиатры-реаниматологи тут же перехватили девочку, укладывая её на реанимационный столик под источник тепла, чтобы начать вентиляцию легких и стабилизацию.       Я едва успела облегченно выдохнуть, собираясь приступить к отделению плаценты и ушиванию матки, как операционную прорезал резкий, непрерывный, панический писк монитора. Частота сокращений на экране стремительно поползла вниз: шестьдесят, сорок, двадцать...       — Давление падает! Семьдесят на сорок... Пятьдесят... Ноль! — выкрикнул анестезиолог, лихорадочно переключая тумблеры на наркозном аппарате. — Жень, у нас асистолия! Остановка сердца!       — Адреналин — один миллиграмм внутривенно! Быстро! — скомандовала я, отбрасывая инструменты. — Начинаю массаж сердца!       Раз, два, три, четыре... Кожа молодой женщины под моими руками казалась неестественно прохладной.       — Адреналин ушел! — крикнула медсестра.       — Заряжай дефибриллятор! Двести! — скомандовала я, не прекращая компрессии. Руки уже начинали ныть от колоссального напряжения, пот заливал глаза, но я продолжала давить, мысленно умоляя эту девочку не сдаваться.        — Катя, ну же, дыши! Давай, борись! У тебя дочь родилась, слышишь?!       — Готово! Триста! — отозвался анестезиолог       — Все отошли от стола! — крикнула я, убирая руки.       Разряд. Тело выгнулось на операционном столе и безжизненно опало обратно. Я мгновенно взглянула на монитор. Прямая линия. Безжалостная, ровная зеленая нить.       — Нет ответа. Продолжаю массаж! Еще один адреналин! Атропин — один миллиграмм! — мой голос сорвался на хрип. Я снова начала ритмично давить на грудную клетку. — Катя, пожалуйста... Пожалуйста, вернись.       Прошло пять минут.       Десять.       Пятнадцать.       Мы ввели все возможные стимуляторы. Разряд дефибриллятора содрогал её тело еще трижды. Анестезиолог вручную качал мешок, медсестры лихорадочно меняли пустые ампулы из-под реанимационных препаратов.       Никакой электрической активности.       Никакого ответа на наши отчаянные попытки вернуть её к жизни.       Обширная внутренняя кровопотеря из-за травмы и отслойки плаценты, усугубленная травматическим шоком, не оставила её сердцу ни единого шанса.       — Женя... — тихо, с тяжелым вздохом произнес анестезиолог, кладя руку мне на плечо. — Женя, всё. Прошло тридцать минут... Мы ничего больше не сделаем.       Я замерла, продолжая держать руки на её грудине. Мои ладони были влажными от пота и крови. Я смотрела на бледное, теперь уже абсолютно спокойное лицо Кати. Ей было всего двадцать четыре года. Вся жизнь впереди. И сейчас эта жизнь ушла из нее прямо под моими руками.       Медленно, чувствуя свинцовую тяжесть во всем теле, я убрала руки и сделала шаг назад от операционного стола.       — Зафиксируйте время смерти, — тихо сказала я, и мой голос дрогнул. — Тринадцать часов сорок две минуты.       В операционной воцарилась тяжелая, удушающая тишина. Только на заднем плане тихо попискивал аппарат жизнеобеспечения в кувезе, где лежала новорожденная девочка. Её крошечные легкие раскрылись, она дышала.       Она выжила.       Но у нее больше не было мамы.       Я стянула с себя испачканные кровью перчатки, бросила их в урну и медленно подошла к кувезу. Малышка лежала под стеклянным колпаком, опутанная тонкими проводками датчиков, крошечная и беззащитная.       Новая жизнь, купленная ценой старой.       Я прислонилась лбом к холодному пластику кувеза, чувствуя, как по щекам катятся жгучие, бессильные слезы. Нам удалось спасти ребенка, но эта победа сейчас казалась мне самым горьким поражением в жизни. Как мне теперь выйти к её родным? Что сказать мужу, который, возможно, ждет её в приемном покое?       Я медленно стянула маску и сбросила испачканный кровью стерильный халат в бак для грязного белья. Каждое движение давалось с трудом, словно мои суставы налились свинцом. Вода в умывальнике смывала с моих рук следы чужой трагедии, но смыть то липкое, удушающее чувство вины и бессилия, которое всегда оседает внутри после смерти пациента, было невозможно.       Ей было двадцать четыре года. Всего двадцать четыре. У нее вся жизнь должна была быть впереди. А теперь её тело отвезут в морг, пока в реанимации новорожденных крошечная девочка будет бороться за каждый свой вдох.       Сделав глубокий вдох и попытавшись взять себя в руки, я вышла из операционного блока. В коридоре приемного отделения суматоха уже немного утихла — большинство пострадавших распределили по палатам и операционным. Но у окна, прямо на металлическом стуле, сжав голову руками, сидел молодой мужчина.       Я сразу поняла, что это муж Кати. Сердце болезненно сжалось. Говорить близким о смерти — это самая страшная, самая невыносимая часть нашей работы. К этому нельзя привыкнуть. Ни через десять лет практики, ни через тридцать.       Я медленно подошла к нему и тихо позвала:       — Вы муж Екатерины?       Мужчина вздрогнул, мгновенно вскинул голову и вскочил со стула. В его покрасневших глазах застыл такой дикий, отчаянный страх, что мне захотелось зажмуриться. Он судорожно вглядывался в мое лицо, пытаясь прочесть приговор еще до того, как я открою рот.       — Да, да, я! — закричал он, хватая меня за рукава халата. — Я Артем, муж Кати! Что с ней? Как она? Ребенок... с ребенком всё хорошо? Пустите меня к ней, пожалуйста!       Я мягко, но уверенно накрыла его дрожащие ладони своими, заставляя его опустить руки. Его кожа была ледяной.       — Артем, присядьте, пожалуйста.       — Нет, нет, я не буду садиться! — его голос сорвался на панический фальцет, он начал пятиться. — Почему вы так на меня смотрите? Что случилось? Скажите мне!       — Мне очень, очень жаль... — слова застревали в горле, царапая изнутри. — Мы сделали всё, что было в наших силах... Но травмы вашей жены были слишком тяжелыми. Обширная внутренняя кровопотеря, шок. Сердце Кати остановилось на операционном столе. Нам не удалось её спасти.       На секунду в коридоре воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Артем смотрел на меня, не мигая, словно я говорила на иностранном языке. На его лице застыло выражение полного, абсолютного непонимания.       — В смысле?.. — хрипло выдавил он, нервно усмехнувшись. — Какая смерть? Вы что, с ума сошли? Катя... она же просто поехала за покупками. Она молодая, она здоровая! Вы врете! Вы просто плохие врачи!       А потом его прорвало. Он схватился за голову, его лицо исказилось от невыносимой муки, и из его груди вырвался страшный, животный крик, перешедший в глухие, надрывные рыдания. Он упал обратно на стул, раскачиваясь из стороны в сторону, и заколотил кулаками по собственным коленям.       — Катенька... Нет, нет, нет! Этого не может быть! Господи, за что?! — захлебывался он слезами, размазывая их по лицу.       Я стояла рядом, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед лицом этого колоссального горя. Я осторожно присела перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.       — Артем... Послушайте меня, — тихо произнесла я. — Катю мы спасти не смогли. Но ваша дочь жива. Девочка родилась. Да, она очень маленькая, двадцать восемь недель, сейчас она в реанимации под аппаратами, но она дышит. Она борется. Ей сейчас очень нужен отец. Вы можете пройти, посмотреть на неё...       Артем резко перестал плакать и замер. Он медленно поднял на меня взгляд, и то, что я увидела в его глазах, заставило меня содрогнуться. Там не было отцовской нежности или облегчения. Там была пустота, смешанная с дикой, граничащей с безумием злостью.       — Какая дочь? — прошептал он, и его голос прозвучал пугающе безжизненно. — Зачем мне ребенок без Кати?       — Артем, это ваш общий ребенок... — попыталась я воззвать к его разуму.       — Нет! — он вскочил, опрокинув стул, который с грохотом покатился по линолеуму. — Из-за этой... из-за этого ребенка Катя поехала на этом чертовом автобусе! Из-за нее она умерла! Я не хочу её видеть! Слышите?! Я не хочу её знать! Она убила мою жену!       — Артем, остановитесь! Ребенок ни в чем не виноват! — я поднялась вслед за ним, пытаясь преградить ему путь, но он грубо оттолкнул меня в сторону.       Он лихорадочно схватил свою куртку со скамейки. Его руки тряслись так, что он не попадал в рукава       — Не подходите ко мне! — крикнул он на весь коридор, пятясь к выходу. — Мне плевать на этого ребенка! Делайте с ней что хотите! Сдайте в приют, выбросите... Мне всё равно! У меня больше нет никого!       Он резко развернулся и пулей бросился к выходу из приемного покоя. Тяжелые двери с шумом распахнулись, и его фигура мгновенно растворилась.       Я сделала несколько шагов ему вслед, но остановилась у стеклянных дверей. Бежать за ним было бесполезно. Мужчина находился в состоянии сильнейшего реактивного психоза, и сейчас никакие слова не смогли бы вернуть его к реальности.       Я осталась стоять посреди коридора. Вокруг меня снова потекла больничная жизнь: медсестры возили каталки, где-то вдалеке тихо плакал ребенок, переговаривались врачи. Но внутри меня образовалась какая-то звенящая, холодная пустота.       — Евгения Павловна... — тихо позвала меня подошедшая сзади Белла. — Что делать с отказным листом? Он же ушел...       Я медленно повернулась к ней.       — Оформляйте пока как подкинутую или оставленную без попечения. Педиатры пусть делают свою работу. О её отце... сообщим в органы опеки позже, когда разберемся с пострадавшими. Сейчас не до бумажной волокиты, Белла. У нас еще половина коридора в тяжелых.       Белла понимающе кивнула и ушла. А я осталась стоять у окна, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу. Внутри меня зрело тяжелое, горькое понимание: этот день изменил не только жизнь той маленькой сироты в реанимации. Он изменил что-то очень важное во мне самой. И почему-то мне казалось, что эта история для нашего отделения еще очень далека от завершения.