Звезды светят, лишь они заметят

Евгения Павловна

      Я заставила себя сделать глубокий вдох. Слёзы, закипевшие в глазах, нужно было убрать назад — некогда раскисать, в коридорах всё ещё стонали люди.       Я подошла к раковине в коридоре, открыла кран с ледяной водой и плеснула себе в лицо. Кожу мгновенно стянуло холодом, но мысли немного прояснились.       «Соберись, Женя. Ты заведующая. На тебе всё отделение», — приказала я себе, вытирая лицо бумажным полотенцем.       Я направилась в сторону ординаторской. Мне до боли, до физической потребности нужно было увидеть своего внука. Просто убедиться, что он здесь, живой, сытый, тёплый. Что жизнь продолжается, несмотря на ту смерть, которая только что произошла под моими руками.       Приоткрыв дверь, я замерла. В ординаторской царил покой, резко контрастировавший с хаосом снаружи. Марья Васильевна сидела на диване, медленно покачивая на руках Мишку. Малыш тихонько сопел, уткнувшись носом в её плечо.       Я подошла на цыпочках, заглянула в личико внука. Крошечный, румяный, абсолютно защищённый от всех ужасов этого мира.       — Спасибо вам, Марья Васильевна, — прошептала я одними губами.       — Иди, Жень, — так же тихо ответила она, поправляя одеяльце. — На тебе лица нет. Иди к своим.       Я тихонько прикрыла дверь и вернулась в коридор. В этот момент из операционного блока наконец-то вышли Илья и Лейла. Оба были бледными, уставшими, со следами от масок на лицах. Следом за ними шёл Дима, устало потирая переносицу.       Увидев меня, Лейла сразу поняла, что что-то не так.       — Мам? — она сделала шаг ко мне, вглядываясь в моё лицо. — Что случилось? Мы спасли парня с разрывом брыжейки, всё стабилизировали... А у тебя что? Кто-то ушёл?       Я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.       — Девушка... Двадцать восемь недель беременности. Сильное внутреннее кровотечение.       Илья мгновенно подобрался.       — Малыш?       — Девочка. Жива, девятьсот граммов, сейчас в реанимации на ИВЛ, — я сглотнула тяжелый ком. — А маму... маму мы не завели. Тридцать минут реанимации. Асистолия. Она умерла, Илья.       — Господи... — прошептала Лейла, прижимаясь к мужу. — Какая трагедия... А отец? Родственники?       — Отец приехал, — я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с жалостью. — Я вышла к нему, всё рассказала. Сказала, что дочка жива. А он... у него началась истерика. Накричал на меня, обвинил ребёнка в смерти жены. Сказал, что она ему не нужна, и убежал. Даже смотреть на девочку не стал. Оформляем как оставленную без попечения.       В коридоре повисла тяжелая, гнетущая тишина. Илья сделал шаг ко мне, сокращая расстояние, между нами. Он не обращал внимания на то, что рядом стоят Лейла и Дима. Он просто смотрел на меня своими невероятно тёплыми и понимающими глазами.       — Жень... Ты сделала всё, что могла, — тихо сказал он, — Ты спасла ребёнка. В таких условиях это чудо.       — Это горькое чудо, Илья, — ответила я, качая головой. — Какая жизнь ждёт эту девочку теперь?       — Мы сделаем всё, чтобы она выжила, — произнёс он. — Педиатры у нас отличные. А отец... он в шоке. Психоз пройдёт, он может вернуться. Сейчас нам нужно закончить смену. Пострадавших ещё много, расслабляться нельзя.       Я посмотрела на него, потом на дочь, которая тихо плакала на груди у Димы, и поняла, что Илья прав. Жизнь в нашей больнице не останавливается ни на минуту, и как бы нам ни было больно, мы должны продолжать идти вперед.       Но эта маленькая брошенная девочка в кувезе уже навсегда останется в моём сердце.       К вечеру буря в отделении наконец-то утихла. Последнего пострадавшего в той страшной аварии перевели в палату интенсивной терапии, операционные затихли, а коридоры заполнил привычный полумрак и тяжелый запах дезинфицирующих средств.       Вдруг в дверь негромко, нерешительно постучали.       — Войдите, — устало отозвалась я, потирая виски.       Дверь медленно приоткрылась, и на пороге появился Артем. Тот самый отец, который несколько часов назад в ярости и безумном горе проклинал своего ребенка и бежал из больницы.       Сейчас он выглядел еще более разбитым, если это вообще было возможно. Одежда намокла от дождя, волосы растрепались, а лицо осунулось и потемнело. В его глазах больше не было той дикой, безумной агрессии — осталась только бездонная, выедающая изнутри тоска и стыд.       Он остановился у порога, комкая в руках мокрую кепку, и не решался сделать шаг вперед.       — Евгения Павловна... Простите меня, — его голос прозвучал тихо, надтреснуто, почти сипло. — Я... я не знаю, что на меня нашло. Я был сам не свой. Простите за те слова, что я наговорил.       Я медленно поднялась из-за стола. Гнев, который я испытывала к нему днем, растворился, уступив место человеческой жалости.       — Заходите, Артем. Присаживайтесь.       — Нет, я не могу сидеть, — он судорожно сглотнул, и в его глазах снова блеснули слезы. — Скажите... я могу её увидеть? Мою... дочку? Она еще там?       — Конечно, она там. За ней круглосуточно ухаживают, — я обошла стол и подошла к нему. — Пойдемте, я вас провожу.       Мы молча шли по тихим коридорам к блоку детской реанимации. Артем шел чуть позади меня, его шаги были несмелыми. Было видно, как сильно он боится этой встречи, как боится взглянуть в глаза реальности, в которой Кати больше нет, но осталась их общая часть.       Я открыла тяжелую дверь отделения новорожденных. Здесь пахло стерильностью, теплом и детским питанием, а в полумраке тихо и мерно гудели аппараты искусственного дыхания. Мы подошли к самому крайнему кувезу. Под прозрачным пластиковым куполом, укрытая мягким гнездышком, лежала его дочь. Она казалась крошечным, беззащитным птенцом, опутанным множеством тонких трубочек и проводков датчиков.       Артем замер у стекла. Его дыхание перехватило. Он медленно протянул дрожащую руку и прислонил ладонь к теплому пластику кувеза, словно пытаясь дотянуться до малышки сквозь преграду.       — Какая она маленькая... — прошептал он, и первая слеза покатилась по его щеке. — Господи, Катенька... Она так похожа на тебя. Те же пальчики, тот же носик...       Малышка внутри кувеза словно почувствовала присутствие отца. Она едва заметно пошевелила крошечной ручкой, сжав пальчики в кулачок. Этот простой детский жест окончательно сломал Артема. Он опустился на колени прямо перед кувезом, спрятал лицо в ладонях и беззвучно зарыдал. Его плечи судорожно вздрагивали. Это были другие слезы — не слезы гнева и отрицания, а слезы принятия и глубокого, осознанного раскаяния.       Я тихонько отступила на шаг назад, не желая мешать этому таинству. Из темноты коридора ко мне бесшумно подошел Илья. Он мягко обнял меня со спины, положив подбородок мне на плечо. От его тепла и запаха мне впервые за этот бесконечный день стало по-настоящему спокойно. Я прижалась к нему, глядя на стоявшего на коленях отца и его крошечную дочь.       Артем плакал долго, но, когда поднялся, его взгляд был совершенно иным. Он вытер лицо рукавом куртки, повернулся ко мне и Илье и произнес тихим, но удивительно твердым голосом:       — Я не оставлю её. Я заберу её домой. Как только врачи разрешат... как только она окрепнет. Она — всё, что у меня осталось от Кати. Я буду для нее и за отца, и за мать. Я справлюсь, обещаю вам.       Я улыбнулась сквозь подступившие слезы и кивнула.       — Мы поможем вам, Артем. Мы сделаем всё, чтобы она поправилась как можно скорее.       Он еще раз посмотрел на дочку, прижав ладонь к стеклу, и тихо прошептал ей: «Я скоро вернусь, малышка. Папа рядом». После чего медленно вышел из палаты, унося в своей душе новую, робкую надежду.       Я смотрела ему вслед, чувствуя, как с моего сердца спадает огромный, тяжелый камень. Да, этот день принес нам страшную трагедию. Да, Катю уже не вернуть, и эта рана никогда не затянется в душе её мужа. Но среди этой тьмы родилась новая жизнь, и сегодня мы отстояли её.       Илья крепче сжал меня в своих объятиях, целуя в макушку.       — Ну вот видишь, Королева, — негромко прошептал он мне на ухо. — Всё будет хорошо. Жизнь всегда побеждает.       Когда мы с Ильёй наконец вернулись в ординаторскую, оказалось, что наши молодые родители ещё никуда не уехали. Они просто физически не смогли доползти до машины. Дима сидел на диване, бессильно откинув голову на кожаную спинку и прикрыв глаза, а прямо на его коленях лежала Лейла, уткнувшись носом в его бедро и сонно бубня себе что-то под нос. Оба выглядели настолько измотанными, что на них больно было смотреть. Месяц назад у них родился сын, Лейла толком не восстановилась, но сегодняшняя жуткая авария на трассе заставила поднять на ноги всех, кто вообще умел держать скальпель.       Илья молча прошёл к кофемашине. Спустя пару минут он вернулся, балансируя четырьмя кружками крепкого, обжигающего кофе. Нам всем сейчас была жизненно необходима эта ударная доза кофеина и тепла, чтобы просто не упасть лицом в стол.       Я с тихим вздохом опустилась в глубокое кресло, с наслаждением обхватив пальцами горячую керамику. Илья сел на подлокотник рядом со мной — ненавязчиво, но так надежно положив тёплую ладонь мне на плечо. От этого простого жеста по телу наконец-то разлилось расслабление.       — Да уж, ну и смена… — тихо произнес Дима, не открывая глаз и делая осторожный глоток из своей кружки. — Я за всю свою практику столько сочетанных травм за один раз не видел.       — Это точно, — устало отозвался Илья, прижимаясь щекой к моему виску. — Но мы справились. Все операционные отработали чисто, без потерь. А то, что тот парень в итоге вернулся в палату к своей девчушке… Это, Жень, полностью твоя заслуга. Если бы не твоё ангельское терпение в реанимации, он бы сейчас где-нибудь в петлю лез от горя и чувства вины, а не у кувеза плакал.       Я лишь покачала годовой, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тяжёлый ком, но теперь уже не от боли, а от какого-то щемящего, чистого облегчения. Мы вырвали этого ребенка из рук смерти.       — Мы все сегодня молодцы, — тихо сказала я, погладив Илью по руке. — И Лейла… она ведь просто спасла ситуацию. Если бы не её быстрые руки в четвертой операционной, мы бы потеряли того мальчишку с разрывом селезенки.       — Кто там что про меня бубнит? — послышался глухой, недовольный стон снизу. Лейла даже головы не подняла, только сильнее зажмурилась.       — О тебе только хорошее, дочка, говорят, — ласково произнесла я.       — Ложь, — пробормотала дочь. — Матвеев, отдай подушку.       — Какую тебе еще подушку? — Дима приоткрыл один глаз и недоуменно посмотрел на жену. — У тебя их под боком и так четыре штуки лежит. Оставь мне хоть одну, имей совесть.       — Нет, тебе они не нужны, ты у нас железный, и на собственной руке поспать можешь, — безжалостно заявила Лейла, поудобнее устраиваясь на его коленях. — А я женщина после родов, я хочу спать в человеческих удобствах.       Илья тихо усмехнулся в свою кружку и спросил:       — Ребят, а вы чего домой-то не едете? Время второй час ночи.       — Мы бы с огромной радостью, — сокрушенно вздохнул Дима, аккуратно поглаживая Лейлу по плечу. — Да только нам сына не отдают. Марья Васильевна забаррикадировалась в палате и сказала, что все её внуки уже выросли, а правнуков ждать ещё нескоро. Поэтому она, видите ли, хочет нанянчиться с нашим месячным Мишкой вдоволь. Сказала ехать домой спать, а мелкий под присмотром.       — Мам, я больше вообще никогда не хочу работать, — снова подала голос Лейла, издав страдальческий стон. — Меня будто трактором переехало... Нет, хуже — асфальтоукладчиком. Всё тело ноет.       — Так оно и понятно, — сочувственно вздохнула я. — Ты сколько сегодня на ногах провела, да ещё и после родов толком не окрепла.       Дима поерзал на диване, пытаясь устроиться поудобнее, и повернулся ко мне:       — Евгения Павловна, у вас там на подоконнике ещё одна подушка лежит. Подайте, пожалуйста, а то шея затекла немилосердно.       — Да, конечно, сейчас, — я повернулась к подоконнику, дотянулась до небольшой декоративной подушки и протянула её зятю.       Но стоило Диме получить её и только-только примостить под голову, как Лейла пулей вытащила её из-под его затылка. Она мгновенно перевернулась на другой бок, прижала добычу к груди и затихла, победоносно обняв её обеими руками.       Дима замер на секунду, а затем глубоко вздохнул. В его голосе зазвучали те самые строгие армейские нотки, которыми он обычно строил солдат в части:       — Твою дивизию! Лейла, это уже вообще не смешно. У тебя совесть есть? Куда тебе пятая подушка?! Ты гнездо из них вить собралась?       Лейла приоткрыла один глаз, посмотрела на него с нескрываемым вызовом, а потом перевела взгляд на меня:       — Мам, а у тебя Илья, когда со смены приходит, тоже носки по всей квартире раскидывает?       — Нет, я такими глупостями не занимаюсь, — тут же, опережая меня, с гордостью ответил Илья и подмигнул зятю.       — Вот! — торжествующе воскликнула дочь. — А у меня Матвеев именно этим и занимается! Ты представляешь, Дим, как меня это уже задрало за этот месяц? Я хожу по дому со швами и собираю твои черные улики!       — Ложь, враньё и провокация, — абсолютно невозмутимо парировал Дима.       — Ага, конечно! А ещё ты постоянно... — Лейла явно собиралась выдать целый список его бытовых грехов, но Дима ловко и аккуратно закрыл ей рот своей широкой ладонью.       — Матвеева, замолчи и спи, — мягко, но безапелляционно произнес он. — Ты там как раз спать собиралась полминуты назад. Вот и спи.       Лейла замычала под его ладонью. В следующую секунду лицо Димы из абсолютно спокойного и усталого внезапно превратилось в немой, полный чистой муки крик. Его брови взлетели вверх, а челюсти сжались. По этой гримасе можно было сделать только два вывода: либо моя дорогая дочь его только что укусила за палец, либо очень больно ущипнула за бок.       Дима резко убрал руку, шумно выдохнул и поднялся с дивана, аккуратно переложив Лейлу на освободившееся место.       — Всё, я пошёл на перекур. Мне в этом семействе явно не рады, — ворчливо бросил он.       — Какой ещё перекур?! — Лейла мгновенно взвилась на диване, растеряв всю свою сонливость. — Ты что, охуел? Я тебе не разрешала!       — А я что, должен у тебя разрешение на каждый шаг спрашивать? — Дима изогнул бровь, натягивая кофту.       — Да! Потому что от тебя потом будет за версту пахнуть сигаретами! — жалобно простонала она, зарываясь лицом обратно в подушки. — А от этого запаха я сама дико захочу курить. Но мне нельзя, Матвеев! Нельзя, потому что я, вообще-то, кормлю твоего сына!       Дима остановился у самой двери, посмотрел на её несчастную взъерошенную макушку и ехидно улыбнулся:       — Ну вот, как раз назло тебе пойду и покурю с чистой совестью.       С этими словами он скрылся в коридоре.       Лейла вдогонку запустила в закрывшуюся дверь одной из своих пяти подушек, но промахнулась.       Илья, наблюдая за этой сценой, мягко поднялся с подлокотника моего кресла. Он заговорщически подмигнул мне.       — А я, пожалуй, пойду с Димой… обсужу план лечения одного очень сложного пациента, — с улыбкой произнес он и так же быстро выскользнул за дверь, оставляя нас с дочерью наедине.       Дверь за мужчинами захлопнулась, и в ординаторской наконец-то воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь мерным гудением старого холодильника в углу да тихим, прерывистым сопением моей дочери. Я посмотрела на подушку, которую Лейла так яростно запустила в дверь — она сиротливо валялась на полу у самого порога.       Я покачала головой, сделала еще один глоток уже остывающего, но всё еще крепкого кофе и перевела взгляд на диван. Лейла лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в ту самую отвоеванную пятую подушку, и выглядела сейчас такой маленькой, растрепанной и беззащитной, что у меня сжалось сердце. Моя девочка. Всего месяц назад она сама подарила жизнь новому человеку, а сегодня уже стояла у стола, спасая чужую.       Я тихонько поднялась из кресла, стараясь не шуметь чашкой, подошла к дивану и присела на его край, прямо в ногах у дочери. Лейла даже не шевельнулась, только шумно вздохнула.       — Ну и зачем ты извела мужа, горе ты мое? — мягко спросила я, протягивая руку и осторожно убирая с её лица влажные, запутавшиеся пряди волос. — Он ведь тоже с ног валится.       Лейла приоткрыла один глаз, посмотрела на меня мутным, бесконечно уставшим взглядом и глухо пробормотала в подушку:       — Мам, ну хотя бы ты не начинай... Я не изводила. Он сам напросился. И вообще, почему он идет курить, когда знает, что мне нельзя? Это издевательство над кормящей матерью. У меня от одной мысли о сигаретах голова кружится, а он... эгоист чечевичный.       — «Чечевичный»? — я не удержалась и тихо рассмеялась, погладив её по колену сквозь плотную ткань джинсов. — Это еще что за новые ругательства в вашей молодой семье? Лейла, послушай меня. Ты просто дико устала. Твои гормоны сейчас скачут так, что позавидует любой космонавт, а ты сегодня провела на ногах почти двенадцать часов. Давай, двигай свои конечности сюда, я хоть разомну тебе икры, а то смотреть больно, как ты сжалась.       Лейла неохотно зашевелилась, вытягивая ноги и укладывая их мне на колени. Я начала медленно, аккуратно массировать её напряженные, затекшие мышцы. Дочь блаженно зажмурилась и тихо застонала от облегчения.       — О-о-о, мам... ты святая женщина. Илье нереально повезло, — прошептала она. — У меня ноги просто горят. Мне казалось, что под конец третьей операции я просто рухну прямо на пациента. Швы так тянуло, думала, разойдусь прямо там.       — Знаю, — вздохнула я. — Всё я знаю, глупая. Сама такая же была. Когда ты родилась, я через три недели уже строчила отчеты в ординаторской, пока твоя бабушка сцеженным молоком тебя из пипетки кормила. Но это не значит, что это правильно. И на Диму ты сейчас срываешься только потому, что твой ресурс на нуле.       Лейла снова уткнулась лицом в подушку, и её голос зазвучал глухо, с явными слезливыми нотками:       — Я не срываюсь... Просто мне страшно, мам.       Я замерла, перестав массировать её ноги, и внимательно посмотрела на дочь.       — Чего ты боишься, родная?       — Всего, — Лейла шмыгнула носом, и я поняла, что она всё-таки плачет, тихонько, стараясь скрыть это от меня. — Я боюсь, что я плохая мать. Я ушла сегодня на смену, оставила Мишку в отделении, и знаешь, о чем я думала во время операции? Не о сыне. Я думала о том, как правильно наложить анастомоз, чтобы не потекло. Я на два часа вообще забыла, что у меня есть ребенок! Мам, разве нормальные матери так делают? Мне казалось, что я должна каждую секунду чувствовать эту связь, а я... я просто была хирургом. И меня просто накрыло. Мне кажется, я ломаю всё, к чему прикасаюсь. И с Димой мы ругаемся из-за всякой херни... из-за этих чертовых носков.       Я пересела поближе к её бедру, обняла её за плечи и притянула к себе, позволяя ей уткнуться мне в грудь. Лейла зарыдала навзрыд — громко, отчаянно, выпуская наружу всю ту боль, усталость и страх, которые она копила весь этот тяжелый месяц. Я мерно покачивала её, гладя по голове, как делала это много лет назад, когда она разбивала коленки во дворе.       — Тише, моя девочка, тише... — шептала я, чувствуя, как у самой наворачиваются слезы. — Господи, ну какая же ты глупая. Ты самая лучшая мать для своего сына. То, что ты в операционной думала о пациенте — это не равнодушие к ребенку, это твой профессионализм. Если бы ты там думала о пеленках, ты бы совершила ошибку и убила человека. Мозг хирурга так устроен, он блокирует всё лишнее ради спасения жизни. Это не делает тебя плохой матерью. Это делает тебя великим врачом.       — Правда? — Лейла подняла на меня заплаканное лицо, её нос забавно покраснел, а ресницы слиплись.       — Абсолютная правда, — я вытерла её слезы ладонью. — А насчет Димы... Девочка моя, вы оба сейчас проходите через самое тяжелое испытание для молодой пары. Первый ребенок — это проверка на прочность. Вы не спите, вы измотаны, у вас нет времени друг на друга. Он у тебя военный, привык к четким приказам и порядку, а тут появляется кричащий сверток, который не подчиняется никаким уставам. Дима растерян не меньше тебя, поверь мне. Его тоже пугает эта ответственность. И эти его носки, его глупые шуточки, его желание пойти покурить назло тебе — это просто его способ защититься от стресса. Он пытается вернуть хоть какую-то долю контроля над своей жизнью.       Лейла притихла, внимательно слушая меня и шмыгая носом.       — Но он ведь мог просто сказать, что устал, — тихо произнесла она, крутя в пальцах край моей кофты. — Зачем обязательно закрывать мне рот и уходить? Я же вижу, что ему тоже тяжело. Но он молчит, как партизан на допросе.       — Потому что он мужчина, Лейла. И не просто мужчина, а муж. Он привык быть твоей скалой, твоей защитой. Для него признать слабость — это значит подвести тебя. Вот он и держит лицо до последнего, пока изнутри всё не начинает гореть. Вы должны разговаривать, понимаешь? Не швыряться подушками и не попрекать носками, а просто сесть и сказать: «Мне страшно, мне тяжело, помоги мне».       Лейла вздохнула, закрывая глаза, и поудобнее устроила голову у меня на коленях.       — Мы разучились разговаривать без крика за этот месяц, мам. Каждый разговор скатывается в выяснение того, кто больше не спал и кто сильнее устал. Я иногда смотрю на него и думаю: господи, неужели мы всё сломали? Неужели тот Дима, за которого я выходила замуж, остался там, в прошлом?       Я грустно улыбнулась, вспоминая свои молодые годы, свои ошибки и свои страхи.       — Ничего вы не сломали, глупые. Вы просто строите фундамент. А строительные работы — это всегда шумно, грязно и очень тяжело. Главное — не бросать мастерок и не разбегаться в разные стороны. Вот увидишь, придет Илья, вернется Дима, мы заберем нашего Мишку у Марьи Васильевны, поедем домой...       — Мам, а если... — Лейла резко осеклась, прислушиваясь к звукам за дверью.       В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги и приглушенный смех Ильи. Мужчины возвращались. Лейла судорожно дернулась, пытаясь быстро стереть слезы с лица, чтобы Дима не увидел её такой заплаканной, но я мягко удержала её за руку...       — Не три, — тихо сказала я, мягко перехватив её ладонь и не позволяя размазать слезы по лицу. — Не надо, Лейла. Пусть увидит.       — Мам, нет, — испуганно прошептала она, пытаясь высвободить руку. — Ты не понимаешь. Он сейчас решит, что я окончательно расклеилась. Начнет включать своего внутреннего командира, читать лекции о дисциплине, или, что еще хуже, закроется в себе и начнет винить во всем свою службу. Я не хочу этого.       — Глупая ты моя, — я погладила её по влажной щеке. — Он включает командира только тогда, когда видит твою агрессию. Твои подушки, твои колкости — это ведь тоже защита. Он видит нападение и реагирует так, как его учили в академии — держит оборону. А ты покажи ему, что тебе просто больно. Покажи, что ты устала. Мужчинам не нужна идеальная броня, им нужно знать, что они могут кого-то защитить. Дай ему эту возможность.       Лейла шмыгнула носом, затихая на моих коленях. Она не успела ничего ответить, потому что дверь ординаторской тихо приоткрылась. В комнату потянуло легким сквозняком, запахом осеннего воздуха и едва уловимым, горьковатым шлейфом сигаретного дыма, который мужчины, судя по всему, отчаянно пытались выветрить в коридоре.       Илья вошел первым, неся в руках две новые бумажные чашки с чаем. Он бросил на нас быстрый, оценивающий взгляд, мгновенно всё понял и чуть заметно кивнул мне, мол, «я прикрою».       Дима зашел следом. Он уже снял кофту, оставшись в одной футболке. Его лицо было сосредоточенным, но стоило ему перешагнуть порог и посмотреть на диван, как вся его военная выправка куда-то испарилась. Он замер, увидев заплаканные глаза Лейлы и ее покрасневший нос.       — Лёль... — Дима сделал шаг вперед, и его голос прозвучал непривычно тихо, без единой стальной нотки. — Ты чего? Швы? Сильно болит?       Он мгновенно оказался рядом, опустился на корточки прямо перед диваном, бережно беря её ладонь в свои огромные, теплые руки. В его глазах отразилась такая неприкрытая, паническая тревога, что я невольно улыбнулась про себя. Ну надо же, гроза гарнизона, а перед слезами жены пасует в секунду.       Лейла отвернулась к спинке дивана, но руку вырывать не стала.       — Ничего не болит, Матвеев, — буркнула она, хотя голос предательски дрожал. — Иди кури дальше. Тебе же там рады.       — Да брось ты, — Дима мягко потянул её за руку, заставляя повернуться к нему. — Ну прости меня. Дурак я. Пошел на этот перекур, хотя обещал тебе больше не прикасаться к этой гадости. Просто... у меня тоже голова кругом. Мелкий орет, Марья Васильевна не отдает, на службе завал, тут еще эта авария...       Лейла посмотрела на него сквозь пелену новых слез, и её губы смешно задрожали.       — Правда испугался? — тихо спросила она.       — Конечно, испугался, — Дима поднялся с корточек, сел на край дивана и аккуратно притянул её к себе, укладывая её голову себе на грудь. — Я же вижу, как тебе тяжело. И эти твои пять подушек... Да забирай хоть все десять, мне не жалко. Хочешь, я тебе из дома еще принесу? Только не плачь, пожалуйста. У меня от твоих слез предохранители горят.       Илья тем временем подошел ко мне, протянул чашку с чаем и тихонько сел рядом на кресло, приобняв меня за талию.       — Вот видишь, — шепнул он мне на ухо, — а ты переживала. Сами разберутся. Они же сумасшедшие, но любят друг друга до безумия.       — Знаю я, какие они сумасшедшие, — так же тихо ответила я, делая глоток ароматного чая с чабрецом. — Вся в меня пошла. Такая же упрямая.       — Мам, я всё слышу, — раздался сонный голос Лейлы из-под Диминого плеча. Она уже заметно успокоилась, перебирая пальцами пуговицы на его футболке. — И я не упрямая. Я просто отстаиваю свои личные границы. Да, Дим?       — Угу, — Дима усмехнулся, целуя её в макушку и вдыхая запах её волос. — Отстаиваешь так, что у меня до сих пор синяк на боку от твоего «мирного» щипка. Ты мне чуть ребро не сломала, Матвеева. У тебя пальцы как зажимы.       — Это профессиональное, привыкай, — Лейла слабо улыбнулась, наконец-то расслабляясь в его объятиях. — Дим... а Мишка там как? Марья Васильевна его точно не перекормит? Он же у нас искусственник наполовину, у него от смеси газики бывают.       — Не переживай, — Дима погладил её по плечу. — Спит наш богатырь. Я заходил перед тем, как на улицу выйти. Лежит, щеки надул, усы из смеси пускает. Весь в мать — сопит на всю палату.       — Это он в тебя сопит! — возмутилась Лейла, слабо ткнув его кулаком в бок. — Я сплю тихо и грациозно.       — Ну да, конечно, — рассмеялся Дима. — Особенно когда пытаешься во сне отобрать у меня последнее одеяло. Это выглядит безумно грациозно, подтверждаю.       Я смотрела на них, и на душе становилось удивительно легко. Весь этот тяжелый, сумасшедший день с его кровью, криками скорых и запахом операционной постепенно уходил, уступая место этому тихому, домашнему теплу в стенах больничной ординаторской.       — Так, молодежь, — подал голос Илья, потягиваясь в кресле. — Раз уж мы все тут собрались и ехать домой пока никто не собирается, может, обсудим наши дальнейшие планы? Жень, у нас ведь завтра выходной?       — Выходной, — кивнула я, прислонившись головой к его плечу. — Если, конечно, опять какая-нибудь катастрофа не случится. Но я лично планирую спать минимум до двенадцати дня.       — Отличный план, — поддержал Дима. — Мы с Лейлой, пожалуй, присоединимся. Если Марья Васильевна смилуется и отдаст нам ребенка хотя бы к утру.       — Она не смилуется, — Лейла зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Она мне пригрозила, что, если я еще раз явлюсь в отделение с таким бледным лицом, она меня лично положит в терапию на капельницы с глюкозой. Так что завтра мы у нее в черном списке. Придется отсыпаться. Дим, а ты правда, зачем ты носки раскидываешь?       Дима вздохнул, силясь сохранить серьезное выражение лица.       — Лейла, я подполковник. У меня в тумбочке все вещи лежат по линейке, с зазором в два сантиметра. Какие носки?       — Черные, хлопковые, под кроватью, — безжалостно уточнила дочь. — И не ври мне, я их сегодня утром там видела перед сменой.       — Это были не мои, — быстро нашелся Дима. — Это... это Мишкины. На вырост.       Мы с Илье просто покатились со смеху. Даже Лейла не выдержала и прыснула, утыкаясь носом в его плечо.       — На вырост? — сквозь смех спросила я. — Дима, сорок пятый размер на вырост месячному ребенку? Это оригинально.       — Ну а что? — Дима улыбнулся. — Растет парень быстро. Не успеешь оглянуться, как уже мои берцы таскать начнет.