Звезды светят, лишь они заметят

Лейла

      Этот разговор с Димой был неизбежен. Если я скажу, что МЫ его откладывали, то я вам нагло напиздю — откладывала его именно я, ссылаясь на то, что Миша заплакал, либо у меня что-то убегает на кухне. В общем, вы меня поняли, я не создана для серьезных разговоров, особенно когда это касается нашей семьи. Потому что я не вижу даже в нём смысла. Ну, скажет он мне, что ему нужно уезжать в часть, но что я должна ответить? У меня есть другие варианты, кроме как принять это? Правильно, у меня их тупо нет. Сказал, что нужно уезжать, значит, он уедет, и всё.       Смысл этого разговора и тому подобное — я, честно, не знаю. Вот, блять, я ни хера не знаю, как я одна буду с сыном. Тупо как…       Пока я думала, ко мне на диван подсел Матвеев, положил голову мне на плечо и начал свою тираду.       — Лейла, нам надо серьезно поговорить, — произнес Дима. — И в данный момент сына здесь нет, на кухне ничего не готовится, на работу тебе не нужно.       — А можно не надо? — спросила я, стараясь выглядеть максимально равнодушно, хотя внутри меня всё сжималось от предчувствия.       — Надо, ещё как надо, — ответил он, и я почувствовала, как его рука нежно касается моей.       — Ну давай, начинай, — произнесла я, закатывая глаза.       — Во-первых, мне позвонили ещё практически месяц назад и сказали, что с сентября я перевожусь обратно в часть, — начал он.       — Ага, я знаю, — я фыркнула, — я слышала же. Ты же сам мне говорил про это.       — Ты можешь быть хоть капельку серьезной? — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение.       — Нет, блять, — отрезала я. — В данной ситуации не могу. Мой мозг отказывается воспринимать эту информацию серьезно.       — Окей, — Дима тяжело вздохнул, — во-вторых, ты как одна будешь с Мишей?       — Обычно, — я пожала плечами, глядя куда-то в сторону. — Справлюсь как-то. Не первая, не последняя.       — Лёль, мне не надо «как-то», — его голос стал тверже. — Мне надо, чтобы с тобой и с сыном всё было хорошо.       — Ага, будет, — я отмахнулась. — Мама там если что поможет, либо Дашка.       — Лейла, я сейчас не это хотел услышать. — Я почувствовала, как он напрягся.       — А что ты, блять, хотел услышать? — я повернулась к нему. — Что я, теряя трусы и тапки побегу собирать чемоданы и уеду с тобой в часть? Ты, блять, серьезно?       — Понял, — Дима резко отстранился. — Ты против.       — ДИМА, БЛЯТЬ, — я вскочила с дивана, и голос мой сорвался на крик. — Я не то, что против, Я ПРОТЕСТУЮ И ЗАПРЕЩАЮ! Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ ЕХАТЬ!       — Вот что ты кричишь? — он тоже поднялся, его лицо потемнело.       — А что мне остается делать?! — я чувствовала, как слезы ярости душат меня. — Я не хочу ехать с месячным сыном, хуй его знал куда! В какую-то, сука, военную дыру!       — Часть — это не «хуй знает куда», — его голос стал ледяным.       — В части нет нормальных врачей, ты это понимаешь?! — я перешла на визг. — Ты мне предлагаешь по два часа туда-обратно кататься в город, если Миша заболеет?! Или ты будешь отпрашиваться, чтобы отвезти его?!       — Нет, — Дима сжал кулаки. — Но я и не хочу, чтобы ты оставалась одна! Здесь, в Туле!       — Дима, мы сейчас поругаемся, — я почувствовала, как меня трясёт.       — Знаю, — он тяжело вздохнул. — Но что делать в ситуации, я не знаю. Я не вижу выхода.       — Жить как жили! — выкрикнула я, уперев руки в бока. — Будешь папой на выходных, хули ещё делать! Приезжать и командовать своим сыном, как солдатами!       — А что потом? — его взгляд был полон отчаяния.       — Бобру хуй приделать, — прошипела я, теряя последние остатки контроля. — Дима, не беси, пожалуйста!       — Да я и не бешу, — он сделал шаг ко мне. — Я просто хочу нормально с тобой поговорить.       — Ты прекрасно знаешь, что нормального разговора у нас не выйдет! — я отступила.       — Я знаю, но ты тоже пойми меня, — его голос стал тише. — Как я могу тебя одну оставить тут, сам находясь за пятьсот с лишним километров? Что я буду чувствовать? Как я буду работать, зная, что вы одни?       — Как ты находился во Владивостоке, когда я была беременная! — выкрикнула я, и это было самым болючим ударом.       Дима замер. Его лицо стало мертвенно-бледным. Мои слова попали в самое больное место.       — Нормально мы не поговорим? — его голос был теперь почти беззвучным.       — Верно думаешь, — я скрестила руки на груди, тяжело дыша.       Он молчал, глядя куда-то в пустоту. Потом тяжело вздохнул.       — Ладно, я понял тебя.       — Молодец, — я усмехнулась, чувствуя, как внутри всё выгорело. — Ещё о чем-то хотел поговорить или нет? Или на сегодня весь твой запас стратегических бесед исчерпан?       Дима поднял на меня глаза, в них была такая боль, что я невольно вздрогнула. Но я не собиралась сдаваться. Я была зла. Зла на него, на себя, на весь мир, который снова пытался отобрать у меня то немногое, что у меня было. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться.       — Есть ещё кое-что, — произнес он, его голос был теперь твердым, без прежней нежности. — Раз ты отказываешься ехать, раз ты ставишь вот такие ультиматумы... Я хочу, чтобы ты знала, что я не брошу тебя и Мишу. Никогда. Я буду помогать вам материально. Я буду приезжать каждые выходные, как только смогу. И я буду звонить каждый день.       — Да мне плевать на твои звонки и деньги! — выкрикнула я. — Мне нужен ты! Живой! Рядом!       — Я буду живой, Лейла, — Дима посмотрел на меня так, что у меня по спине пробежал холодок. — И я буду выполнять свой долг. А ты... ты должна понять, что это мой выбор. И я его сделал. Я уезжаю в часть в начале сентября. Через месяц.       Моё сердце сжалось. Месяц. Целый месяц. Это казалось таким коротким сроком.       — Месяц... — прошептала я, и голос мой дрогнул. — А что я буду делать одна?       — Ты справишься, — Дима кивнул. — Ты сильная. У тебя есть мама. Илья. Даша. Я знаю, что ты справишься.       Он сделал шаг вперед, пытаясь обнять меня, но я резко отстранилась. Я не хотела его прикосновений. Не хотела его утешений. Не хотела, чтобы он видел, насколько мне сейчас больно.       — Не трогай меня! — прошипела я. — Иди к своим генералам. К своей части. К своему, блять, долгу! А я тут как-нибудь сама. Одна.       Он замер, его рука повисла в воздухе. В его глазах отразилась такая тоска, что я невольно отвела взгляд.       — Ладно, — его голос был глухим. — Я понял.       Он медленно повернулся и вышел из комнаты. Я слышала, как он прошел в спальню, как тихонько закрыл за собой дверь. Я осталась одна посреди гостиной. В тишине. В темноте. С этой огромной, зияющей дырой внутри. Мой муж уезжает. И я остаюсь одна. С месячным ребенком. С этой бесконечной пустотой. И с чувством бессилия, которое душило меня.       Меня трясло. От злости, от обиды, от подступающего отчаяния. Он уедет. Бросит меня здесь. А я… я не могу его остановить. Я ненавидела эту беспомощность, эту безвыходность. Все эти его слова про долг, про защиту, про то, что я «справлюсь». Да как я, блять, справлюсь?! Как?!       Я чувствовала, как во мне нарастает что-то дикое, неуправляемое. Мне хотелось крушить, ломать, орать до хрипоты, чтобы заглушить этот внутренний вой.       Я метнулась к тайнику в кухонном шкафчике. Пачка сигарет. Мои пальцы вцепились в неё, вытащив с какой-то бешеной силой. Зажигалка. Есть. В прихожей, на крючке, висели ключи от машины.       Я накинула первую попавшуюся кофту, даже не глядя, что это. Наверное, что-то Димино, большое и бесформенное. Руки дрожали, когда я обувалась. Ненавижу. Ненавижу этот дом, эту тишину, его спокойствие, его чертов долг.       — Пошёл ты, Дима Матвеев! — выкрикнула я.       Затем, не сдерживаясь, я со всей силы распахнула входную дверь и захлопнула её так, что весь подъезд, наверное, вздрогнул. Мне было плевать на соседей, на их осуждающие взгляды. Мне было плевать на всё.       Ступени подъезда. Прохлада ночного воздуха. Я дрожащими руками открыла машину, забралась внутрь.       Я вставила ключ в зажигание. Двигатель отозвался утробным рёвом, который заглушил мой внутренний крик. Сняла машину с ручника, вдавила педаль в пол. Колёса взвизгнули, и машина рванула с места.       Куда? Плевать. Просто куда глаза глядят.       Я выехала на трассу. Ночь была темной, и только фары прорезали мрак. Я нажала на газ, и машина понеслась вперёд, набирая скорость. Сто. Сто двадцать. Сто сорок. Мне хотелось лететь, лететь без остановки, пока не закончатся дорога, бензин, пока не закончатся силы.       Включила магнитолу. Мой телефон автоматически подключился. И снова, как тогда, заиграла Баста. «Акробаты разбитых надежд».       — Сука! — я ударила по рулю. — Почему именно она?!       Слезы снова навернулись на глаза, жгучие, горячие. Но я не дала им скатиться. Я не буду плакать. Не буду. Не буду показывать свою слабость. Никому.       Я сделала глубокую затяжку сигареты, и горький дым наполнил лёгкие. Он не приносил успокоения. Только ещё большее опустошение.       Впереди была бесконечная дорога. И я ехала по ней, не зная, куда. Не зная, что будет завтра. Не зная, что будет через месяц, когда Дима уедет. Я просто ехала. Одна. С этой огромной, зияющей дырой внутри. И с пачкой сигарет, которая медленно, но, верно, уменьшалась в моих пальцах.       Я ехала по трассе, и счётчик километров на панели беспощадно отмерял каждую пройденную сотню. Музыка ревела, заглушая шум ветра и собственный вой в голове. Я не знала, куда еду, но ноги сами давили на педаль газа, а руки крепко сжимали руль, словно пытаясь удержать ускользающую реальность.       Через какое-то время, когда стрелка бензобака уже угрожающе опустилась к нулю, я поняла, что свернула с трассы. Знакомые повороты, старые, побитые временем фонари, полуразрушенные гаражи. Я приехала. Наше место. Заброшенная стройка на окраине города. Место, где мы с Мишей Ремизовым проводили каждую свободную минуту. Курили, пили, орали песни, мечтали о будущем, которое, как тогда казалось, будет бесконечным.       Я заглушила мотор, и наступила оглушительная тишина. Только ветер шелестел в пустых окнах недостроенного здания и где-то вдалеке лаяла собака. Я вышла из машины. Холодный воздух мгновенно протрезвил меня, но боль внутри никуда не делась. Я подошла к старому бетонному блоку, на котором мы с Мишей когда-то сидели, выцарапывая наши инициалы. Провела пальцами по шершавой поверхности. Ощущение было таким, будто я вернулась в прошлое.       И тут на меня накатило. Как же я скучала по тому времени. По себе той, которая ещё верила в бесконечность дружбы, в то, что Миша всегда будет рядом.

Несколько лет назад

      Солнце пекло, и мы с Мишей сидели на этом самом бетонном блоке. У него в руках была гитара, он что-то наигрывал. У меня — бутылка дешевого пива.       — Мих, — сказала я тогда, делая глоток. — Ну что, куда дальше? В мед? Или в художку? Или вообще на завод?       Миша отложил гитару и посмотрел на меня. В его глазах было какое-то странное, непривычное для меня волнение.       — Лей, мне надо тебе кое-что сказать.       Я нахмурилась.        — Что такое? Ты так говоришь, будто умираешь.       — Я... я поступил, — он сделал глубокий вдох. — В другой город. В Питер. На юрфак.       Я замерла. Бутылка пива в моей руке чуть не выскользнула.       — Куда? Куда ты поступил?       — В Питер, — повторил он, избегая моего взгляда. — Я... я давно хотел. Ты же знаешь.       Вся кровь отхлынула от моего лица. Питер. Это было так далеко. Такое чужое.       — Питер? — мой голос был едва слышен. — А как же... а как же мы? А как же я? А как же все наши планы? Ты же обещал, что мы всегда будем рядом! Что я буду твоим телохранителем, а ты моим нянькой!       — Лей, — Миша попытался взять меня за руку, но я отдернула её, как от огня. — Это же шанс. Я не могу его упустить.       — Шанс? — я рассмеялась, и это был горький, надрывный смех. — Какой, к черту, шанс?! А как же я?! А как же наш уговор, что ты всегда будешь рядом?! Кто будет следить за моим сахаром, когда я напьюсь?! Кто будет спасать меня от матери и Степана?!       — Ты справишься, — Миша посмотрел на меня, и в его глазах появилась какая-то странная, холодная решимость. — Ты сильная, Лей. Всегда была.       — Справлюсь?! — я вскочила на ноги. — Справлюсь?! А кто мы друг для друга, Миша?! Вот скажи мне! Кто мы?! А как же отношения, если ты вот так вот берешь и уезжаешь?! А как же мы?!       Миша тоже встал. Он смотрел на меня, его лицо было непроницаемым.       И в этот момент он сказал слова, которые разорвали меня на части.       — Нас не существует, Лейла, — тихо произнес он. — Мы... мы просто друзья. И сейчас наши пути расходятся. Ты должна понять.       — Нас не существует?! — я задохнулась. — Ты, сука, шутишь?! Ты мне это говоришь?! После всего?! После того, как я через всё это с тобой прошла?! Через твои дурацкие идеи, через твои проблемы?! А ты мне говоришь, что нас не существует?!       Моё сердце разбилось. Я чувствовала, как оно раскалывается на тысячи мелких осколков. Человек, который был для меня всем, просто взял и уничтожил меня одним предложением. Нас не существует.       Я замахнулась и со всей силы ударила его по щеке. Звонкий шлепок разнесся в тишине. Миша даже не вздрогнул. Он просто смотрел на меня.       — Ненавижу! — выкрикнула я, и слезы хлынули из глаз. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Убирайся! Убирайся из моей жизни! И НИКОГДА больше не появляйся!       Я развернулась и побежала. Бежала, не разбирая дороги, прочь от него, прочь от его слов, прочь от этого места, которое вдруг стало символом моей разбитой надежды. Я бежала, пока не кончились силы, пока не упала на колени, задыхаясь от боли и слез.

Настоящее время

      Я стояла на том же самом месте, у того же бетонного блока. Столько лет спустя. И боль была такой же острой, такой же свежей, как тогда. Нас не существует, Лейла. Нас не существует. Слова Миши пронзили меня насквозь, как кинжал. И теперь, стоя здесь, одна, я понимала, что эта боль, эта пустота никуда не делись. Они лишь заглушались алкоголем, сигаретами, работой, Димой. Но стоило мне оказаться одной, как они снова вырывались наружу. И я ненавидела это чувство. Ненавидела себя за то, что позволяла ему поглотить меня.