Звезды светят, лишь они заметят

Илья Анатольевич

За несколько часов до.

      Ну, началось. Я, Илья Анатольевич, человек, который руководил целыми бригадами хирургов и видел в жизни всякое, стою посреди квартиры Матвеевых с детской люлькой в руках и смотрю на этот свёрток, как на бомбу с часовым механизмом. В моей голове только одна мысль: «Что с этим делать?!» Лейла и Дима суетятся вокруг, пихают мне в руки какие-то пакеты, подгузники, бутылочки, соски… Я стою, боюсь пошевелиться. Миша в люльке тихонько сопит, даже не подозревая, что его сегодня передают на попечение двум «профессионалам»: мне и Жене. Женя, конечно, опытная, она с детьми на «ты», а я? Мой максимум — это погладить по голове племянника, когда он уже ходит, разговаривает и сам просит конфету. А тут — существо, которое даже голову толком не держит! Абсолютно беспомощное.       — Илья, ты чего застыл? — Женя подмигнула мне, подхватывая сумку со смесью. — Не бойся, он не кусается. Главное — не тряси его сильно.       — Да я не трясу, — пробормотал я. — Я просто думаю, как с ним общаться. Вдруг он сейчас заплачет? Что мне делать? Диагноз ставить?       Дима, сам сейчас выглядел как побитый щенок. Суетился, поправлял Мишке шапочку, три раза переспросил, всё ли мы взяли. Видно было, что он готов забрать свои слова обратно и остаться с сыном, лишь бы не отдавать его нам.       — Дим, успокойся! — не выдержала Лейла, обнимая мужа. — Иди поспи. Всё, забирайте, пока я не передумала и не оставила его себе!       Мы вышли в подъезд. Я нёс люльку так, будто нёс самый ценный и хрупкий груз в своей жизни. Женя шла рядом, сияла, как будто мы только что выиграли в лотерею.       — Илюш, ты чего такой напряженный? — спросила она, нажимая кнопку лифта.       — Слушай, Жень, — я посмотрел на неё, — я проводил сложнейшие операции, я принимал решения, от которых зависели жизни людей, я могу заставить человека за пять секунд осознать, что он забыл салфетку в брюшной полости... но как общаться с тем, кто не умеет говорить и всё время хочет есть — я не знаю! Вдруг он сейчас проснется и начнет орать? Что мне делать? Вызвать консилиум? Применить наркоз?       Женя рассмеялась.       — Просто будь собой. Мише не нужна команда «смирно» или наркоз, ему нужно тепло и спокойствие. А если будет орать — мы разберемся. Мы же команда, правда? Дед Илья и бабушка Женя.       Когда мы дошли до машины, начался новый квест: «Как засунуть люльку на заднее сиденье и не разбудить пассажира». Я вспотел сильнее, чем на дежурстве после трех операций подряд.       — Так, — сказал я, — я держу люльку, ты пристегиваешь ремень. Осторожно, Женя, по миллиметру... Стоп! Он заворочался!       Миша во сне смешно причмокнул и перевернулся на бок. У меня сердце в пятки ушло. Я замер, перестав дышать. Женя аккуратно защелкнула ремень, поправила одеяльце и посмотрела на меня.       — Ну вот, всё получилось, — прошептала она.       Я сел за руль, вытер лоб и посмотрел в зеркало заднего вида на люльку. Там, внутри, тихо посапывал маленький человек. Впереди был вечер, ночь и, чувствую, очень длинный путь к званию «дед года». Ну что ж, Илья, принимай вызов. Хуже, чем в операционной, точно не будет.       Или будет?..       По дороге домой мы ехали в непривычной тишине. Женя сидела рядом, изредка поглядывая на заднее сиденье, где мирно посапывал Миша. Я же сосредоточился на дороге, но боковым зрением постоянно контролировал зеркало заднего вида.       — Илюш, ты чего такой белый? — Женя наконец нарушила молчание, чуть усмехнувшись. — Ты выглядишь так, будто только что провел двенадцатичасовую операцию по пересадке почки слону.       — Поверь мне, Женя, эта люлька с младенцем внутри страшнее любой операции. Там хоть есть протокол, а здесь... Здесь сплошная импровизация. Вдруг он проснется в пути? Что мне делать? Останавливаться на обочине и петь ему колыбельные? Я же не умею.       Женя только рассмеялась.       — Справишься. Ты же у нас человек-оркестр. И запеть сможешь, если потребуется.       Мы благополучно добрались до нашей квартиры. Я припарковался, заглушил мотор и снова встал перед дилеммой: как вытащить люльку из машины и не разбудить Мишку.       — Так, Жень, ты открываешь дверь квартиры, я беру люльку.       Я аккуратно достал люльку, удерживая её так, чтобы она оставалась в идеально горизонтальном положении.       Дома, в спальне, мы наконец-то пристроили Мишу в специально приготовленную для него кроватку. Женя предусмотрительно застелила её мягкой фланелевой пеленкой. Миша, к нашему величайшему облегчению, даже не шелохнулся.       — Уф, — выдохнул я. — Операция «Сон младенца» прошла успешно. Фаза первая завершена.       Женя лишь покачала головой, улыбаясь. Она подошла к кроватке, поправила Мишке одеяльце, поцеловала его в лобик. В её глазах светилась такая нежность, что я вдруг почувствовал себя немного не в своей тарелке. Всё-таки Женя всегда была более... приземлённой, более эмоциональной, когда дело касалось детей. А я...       Я смотрел на Женю, на её уставшее, но светящееся изнутри лицо, и впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему дома. Не в кабинете заведующего, не в больничных коридорах, а именно здесь. В этой комнате, где пахло детской присыпкой и слышно чьё-то тихое дыхание.       Вдруг Миша в кроватке издал короткий, едва слышный звук, похожий на ворчание старого деда. Мы с Женей синхронно замерли, как по команде «смирно».       — Это что было? — прошептал я, подаваясь вперёд. — Он что-то требует? У него какие-то боли? Может, нужно послушать?       Женя тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой.       — Илья, успокойся! Это он во сне переваривает смесь. Не надо его слушать стетоскопом, дай человеку отдохнуть.       Она встала, подошла к кроватке и совсем невесомо, одними кончиками пальцев поправила крошечный рукав слипа. Миша дернул ножкой, что-то пробормотал и снова затих.       — Смотри, — позвала она меня. — Иди сюда.       Я встал и подошел к ней. Женя взяла мою руку и положила её на животик. Маленький, совсем крошечный комочек тепла под моей ладонью мерно поднимался и опускался.       — Илья, ты такой забавный, — Женя прислонилась головой к моему плечу. — Ты боишься его больше, чем самого сложного пациента в реанимации.       — Ты не понимаешь, — я чувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. — В реанимации пациент может сказать, где болит. А этот… он ведь даже не объяснит!       — Ты научишься, — она переплела свои пальцы с моими. — Мы ведь вместе. Дед Илья, ты готов учить внука, как правильно держать ложку и почему нельзя трогать провода в розетке?       — Я готов, — ответил я, не сводя глаз с Миши.       В этот момент крошечная ручка Миши, будто почувствовав что-то, дернулась и сжала мой указательный палец. Его пальчики были такими мягкими, нежными, и держали они меня с удивительной силой.       Я стоял, боясь пошевелиться, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и липкое, от чего становится трудно дышать.       Мы еще долго стояли над кроваткой, просто наблюдая за тем, как спит внук. Этот момент был таким хрупким, таким важным, что хотелось, чтобы он длился вечно. Я почувствовал, как Женя устало прикрыла глаза, и аккуратно приобнял её за плечи, увлекая в сторону двери.       — Пошли, — прошептал я. — Теперь наша очередь отдыхать. Миссия на сегодня выполнена.       Мы вышли из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. В коридоре было темно, но я инстинктивно знал, где находятся стены. Мы прошли в гостиную, и я, повинуясь какому-то порыву, остановился посреди комнаты.       — Знаешь, — сказал я, поворачиваясь к ней, — если бы мне кто-то сказал полгода назад, что я буду трястись над младенцем в три часа ночи, я бы посмеялся ему в лицо.       — А теперь? — она посмотрела на меня.       — А теперь, — я поцеловал её в кончик носа, — я думаю, что это лучшее, что со мной случалось за последние двадцать лет.       Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно, — и мы пошли в спальню, надеясь, что сегодняшний день — это не предел наших приключений.       Но судьба, как обычно, имела на нас свои планы, потому что именно в этот момент из спальни, где спал Миша, раздался первый, пока ещё робкий, «уа-уа»...       — Что делать?       Женя, которая, казалось, только что была готова упасть от усталости, мгновенно собралась.       — Тихо! Это пока «уа-уа», а не «УА-УА-УА!» — она подняла палец, прислушиваясь. — Ждём, может, это он просто сон досматривает.       Мы замерли, прислушиваясь к каждому шороху. Секунды тянулись бесконечно. В голове я уже перебирал все возможные диагнозы: колики, голод, переполненный подгузник… Или, может, он просто решил, что ему скучно одному спать, пока мы тут расслабляемся?       Из спальни снова донесся звук. На этот раз чуть громче, требовательнее. Он уже походил на голос пациента, который настойчиво вызывает дежурную медсестру.       — Фаза вторая, — констатировал я, чувствуя, как адреналин начинает разгоняться по венам. — Кажется, пора в операционную.       Женя рассмеялась, уже более расслабленно.       — Илья, успокойся. Это просто ребенок. Пошли. Ты же у нас хирург, должен уметь делегировать.       Мы вошли в спальню. Миша лежал в кроватке, широко раскрыв свои темные глазки, и смотрел на нас с такой серьёзностью, будто только что принял нас на работу и ждал отчета. В его крошечных ручках был зажат угол пеленки, которую он пытался грызть. Из его рта доносилось недовольное кряхтение.       — Так, — я подошел к кроватке, пытаясь изобразить уверенность. — Пациент активен. Жалобы?       Женя покачала головой, с трудом сдерживая смех.       — Не жалуйся, врач. Просто возьми его на руки. Он проголодался.       Я осторожно протянул руки, чувствуя, как они слегка дрожат. Миша был таким маленьким, таким невесомым. Я подхватил его под спинку и головку, боясь сделать что-то не так. Его крошечное тельце тут же прижалось ко мне. Он посмотрел на меня своими черными бусинками-глазами, и в его взгляде читалось что-то вроде: «Ну наконец-то. Что так долго?»       — Женя, — я почувствовал, как сердце тает от этого маленького комочка тепла, который теперь лежал у меня на груди. — Что с ним делать? Он смотрит на меня.       — Он ждет еды, Илья, — улыбнулась Женя, уже суетясь с бутылочкой на кухне. — Не смотри на него так, будто пытаешься поставить диагноз по цвету глаз. Просто покачай.       Я начал неуклюже покачивать Мишу, чувствуя себя огромным, неповоротливым неумехой. Но он вдруг издал довольное «агу» и уткнулся мне носом в шею.       Женя вернулась с теплой бутылочкой смеси. Я передал ей Мишу, чувствуя легкое сожаление. Она умело усадила его, и Миша тут же жадно присосался к соске, издавая смешные, чавкающие звуки.       — Вот видишь, — Женя погладила Мишу по головке. — Всё просто. Главное — знать, что ему нужно.       Я смотрел на эту картину — моя Женя, держащая нашего внука на руках, его крошечные пальчики, обхватившие бутылочку, его довольное сопение. В этот момент я почувствовал себя частью чего-то гораздо большего. Это была семья. И в ней я был не только врачом, но и дедом.       — Жень, — я подошел и обнял её со спины, прижимаясь щекой к её волосам. — А ведь это лучше, чем ночное дежурство.       Она рассмеялась.       — Гораздо лучше, Илья. Гораздо.       Мы сидели так какое-то время, пока Миша не опустошил бутылочку. Женя умело подняла его «столбиком», чтобы он срыгнул. Потом мы аккуратно уложили его обратно в кроватку. На этот раз он не протестовал, только сладко зевнул и закрыл глаза, погружаясь в крепкий, младенческий сон.       — Ну что, — Женя повернулась ко мне, её глаза блестели от усталости и счастья. — Фаза вторая завершена. Теперь наша очередь спать, пока он не устроил фазу третью.       Я кивнул. Я был измотан, но это была приятная, добрая усталость. Мы прокрались в свою спальню, и я буквально рухнул на кровать. Женя легла рядом, прижавшись ко мне.       — Спокойной ночи, Илюш, — прошептала она.       — Спокойной ночи, Женя, — ответил я, обнимая её. — И... спасибо тебе. За всё.       Я закрыл глаза. В темноте комнаты я чувствовал её тепло, её дыхание. И где-то далеко, из соседней комнаты, доносилось тихое сопение маленького Миши. Моего внука. С ним я точно справлюсь. Мы справимся.