Пешка

Легница, ноябрь 1945 года

Ветер гнал по тротуарам прохожих, тщетно пытающихся укрыться плащами и зонтиками от ледяного дождя со снегом. Стекло автомобиля застилала мутная пелена, за которой мелькали угрюмые, уставшие лица — люди, чей взгляд привык выискивать в небе «раму» пикирующего «Штуки», теперь с тем же недоверием взирали на советские звёзды на его машине. Город, даже отстроенный, казался временным, как декорация, и сквозь свежую штукатурку проступали шрамы от пуль и осколков. Рокоссовский среди серых улиц заметил полинявший красный плакат, изображавший Родину-мать с воздетой в воздух рукой и крупной надписью «Победа» на русском. Победа. Какое это теперь имело значение для женщины, тащившей за руку двоих детей мимо пустыря, где стоял когда-то ее дом? Или для солдата, вернувшегося с войны инвалидом? Рокоссовский выиграл войну, но теперь ему предстояло выиграть мир. И эта задача казалась ему в разы сложнее. В штабе Северной группы войск пахло дезинфекцией, дешёвым табаком и сыростью. На столе в кабинете его ждала стопка бумаг: рапорты, сводки, требования. Едва он сбросил шинель на вешалку, зашел секретарь и первым делом вручил пакет с грифом «Сов. секретно» от уполномоченного НКВД генерала Серова. Ивана Александровича он недолюбливал с первой встречи. Слишком номенклатурный, гладкий тип, с глазами, в которых читалось лишь холодное любопытство ко всему живому. Вообще среди их ведомства редко встречались люди приятные, хотя и не без исключений. Но генерал Серов отличался тем, что с завидным упрямстом искал и находил врагов. Везде. В каждом. Не так посмотрел? Враг. Не понял по-русски? Тоже враг. В Польше говорили на четырёх языках, но русский местным жителям был, пожалуй, более чуждым, чем все прочие языки. Рокоссовский, не без труда вспоминавший родной польский, искренне недоумевал, как можно придираться к таким мелочам. Людям и так тяжело сейчас. Они обескровлены, напуганы. Им силой насадили чужую власть, с которой они вынуждены мириться. И вместо того, чтобы показывать Советы с самой выгодной стороны, этот тип, Серов, повсюду сеял агрессию и вызывал местных на конфликты, как будто его целью было не установить тут мир, порядок и коммунизм, а упрятать в лагеря всех, кто не говорит по-русски. Рокоссовский, поморщившись от нехорошего предчувствия, вскрыл «совершенно секретный» пакет и заскользил взглядом по напечатанным строчкам, выхватывая основное: «Товарищ маршал… В результате столкновений с бандформированиями в повятах… за последнюю неделю задержано 27 лиц, подозреваемых в связях с антисоветским подпольем… Изъято три единицы стрелкового оружия, враждебные листовки…» Рокоссовский с раздражением отбросил листок, и тот, шурша, уплыл на край стола. Он кивнул секретарю, отпуская его, и, оставшись один, сжал переносицу. За каждым из этих «27 лиц» — судьба, семья, ненависть, которая будет копиться и передаваться по наследству. «Антисоветское подполье». Он знал этих людей. Не просто прохожие. В их числе были друзья и соседи его сестры Хелены. Сейчас ей приходилось тяжелее всех. Бедняжка разрывалась между двух стран, между близкими и любовью к брату, и никак не могла примирить их. Константин воочию наблюдал, как у неё портились отношения с людьми, с которыми она пережила всю войну, и знал: это из-за него. Однажды она в сердцах сказала, что с немцами было проще: они не трогали поляков, только евреев. Константин, по натуре человек не вспыльчивый, не гневливый, едва ли не впервые в жизни готов был ответить на этот выпад так, что она бы на всю жизнь запомнила. Про то, куда потом пропадали те евреи, про крематории и газовые камеры… На их счастье, конфликт загасила Юлия, которая теперь постоянно жила в Варшаве вместе с Хеленой, и была своего рода представителем супруга по связям с общественностью. Увидав потемневшее лицо мужа, она тут же встала на защиту золовки и сказала, что это все страх и растерянность. Что люди не понимают, чего теперь ждать от русских. «Они устали, Костик», — сказала ему Юля. «Они все очень устали. Скажи, когда они смогут просто жить и не бояться завтрашнего дня?» Он терялся. Не знал, что сказать им обеим. Будь его воля — всё прекратилось бы немедленно. Но государственный аппарат, как старый ржавый механизм, скрипел и стонал, с трудом перестраиваясь на новый лад. Под каток репрессий Серова попадали те, кто воевал с немцами в рядах польского сопротивления, а теперь не сложил оружия, не желая мириться с новой, навязанной им властью. Для них он, Рокоссовский, освободитель Варшавы, был всего лишь новым хозяином. Их нельзя было победить арестами. Их можно было обезоружить, только дав их семьям покой, крышу над головой и стабильный заработок. Рокоссовский взял следующий документ — отчёт о состоянии силезских шахт. Цифры были удручающими: нехватка оборудования, саботаж, низкая добыча. Уголь был кровью для восстановления не только Польши, но и отправлялся в СССР по репарациям. Вождь там ждал результатов, тыча пальцем в плановые показатели, а здесь люди замерзали в развалинах. Вот! Вот куда надо было вкладывать силы и ресурсы. И неуемную энергию некоторых генералов. А еще лучше — убрать этого психа и попросить нормального, деятельного хозяйственника. Мысль была крамольной, но от этого не менее верной. И Константин решился. Достал из стола чистый лист, перьевую ручку и чернила. После недолгих размышлений, вывел на листе несколько правдивых, искренних строк: не официальный доклад, а частный разговор с тем, чьё доверие стоило для него больше всех наград. «…Ситуацию здесь нельзя исправить карательными мерами. Мы рубим сук, на котором сидим. Недовольство растёт, как сорная трава на пепелище. Мне нужны не новые конвои для лагерей, а трактора для крестьян и станки для восстановленных фабрик. Мы должны доказать им, что наша система — это не только штык, но и хлеб. И первое, что нужно сделать — убрать неадекватного Серова. Его методы — это пороховой погреб, а он размахивает факелом. Он сводит на нет всю мою работу. Дайте мне человека, который понимает, что соха и плуг ценнее десятка разгромленных "бандформирований"…» Он отстранился, давая чернилам просохнуть, и взгляд его упал на отброшенный рапорт Серова. По всем правилам, ответное письмо должно было быть отправлено Берии. Это его зам творил тут безобразия. Но надежды на разумное решение со стороны главы НКВД у Рокоссовского не было. Что Берия, что все его подчиненные были одного поля ягоды. Им лишь бы репрессии устроить, а за что — не важно. Отправлять жалобу палачу на его же подручного было бессмысленно. Поэтому, не долго думая, Рокоссовский в правом верхнем углу четко вывел: «Товарищу Сталину. Лично». И отдал это секретарю на печать, чувствуя одновременно и облегчение, и тревогу. Он переступал через головы, через инстанции, через неписаные законы системы. Но, в конце концов, вождь сам сказал быть его глазами и ушами здесь. А если он видит и слышит что-то неладное, то должен доложить об этом, пусть даже с риском конфронтации с Берией. *** Через несколько дней пришёл лаконичный ответ «Согласовано», а вместе с ним весьма сухое официальное приглашение на день рождения вождя. Текст формулировал явно Поскребышев, оттого он звучал скорее как уведомление о неизбежном: «Вы приглашены… надлежит прибыть 21 декабря к 15:00… форма одежды свободная… Телеграфируйте о согласии в срок до…» Рокоссовский нахмурился и испытующе уставился на дату. Уж он-то хорошо помнил, когда у вождя день рождения — и это точно не двадцать первое. Восемнадцатое по новому стилю или шестое по старому… Внутри заворочалось нехорошее предчувствие, что дата вождём выбрана не случайно. Ведь двадцать первого отмечал сам Рокоссовский. Ну, то есть, как — отмечал? Принимал поздравления от близких и тихо справлял в кругу семьи, если выдавалась такая возможность. Никаких празднеств не устраивали уже лет двадцать. Мысли закрутились по накатанной колее сомнений. «Ох, знать бы наверняка, что Иосиф задумал. Может, вовсе не приезжать?..» Константин сам себе покачал головой. «Нет, обидится. К тому же это некрасиво. И глупо!» А с чего он вообще решил, что это что-то значит? Константин долистал до нужной даты в настольном календаре. «Может, двадцать первое выбрали потому, что это пятница, и никакого отношения ко мне не имеет?» Нет. С Иосифом ничего просто так не бывало. Точно что-то задумал. Хоть намекнул бы, чего ждать?.. Нервный импульс заставил его выглянуть за дверь кабинета. — Андрей, не приходило ли ещё каких телеграмм или писем? Личных? — Никак нет, товарищ маршал. — Ясно… Спасибо. Вернувшись к столу, он снова уткнулся в приглашение. Фраза «свободная форма одежды» вызывала новую волну раздражения. Что это вообще значит? Прием неофициальный, для своих? Интересно, Молотов, Берия, Маленков и прочие — это «свои» или их не будет? Вряд ли стоит на это надеяться… А что, если это проверка? Проверка на то, как он впишется в их политический кружок, как будет держаться. Парадный мундир, конечно, надевать не стоит — сочтут выскочкой. Но и гражданский костюм будет выглядеть странно. Не в отпуске. Простой китель. Золотая середина… Меньше пафоса, больше сухого прагматизма. И планка вместо медалей — пусть видят, что он солдат, а не царедворец, пришедший за лаврами. Он тяжко вздохнул, откинувшись на спинку стула. Несмотря на единственный плюс — официальную возможность ещё раз повидаться, — ехать ужасно не хотелось. Что может быть хуже, чем провести вечер под перекрестными взглядами людей, с которыми ни при каких обстоятельствах пересекаться не хотелось — а ведь ещё и разговаривать с ними наверняка придется. Изображать любезность, отвечать на каверзные вопросы, скрывая главное — что он здесь не чужой, а самый что ни на есть свой, и что его связь с именинником куда крепче, чем у всех этих подхалимов, вместе взятых. Он взял ручку, чтобы написать ответ о согласии. Предстоящее свидание грозило обернуться одной из самых сложных операций в его жизни, где противником была не армия, а придворные интриги, а единственным союзником — молчаливый, всевидящий взгляд хозяина праздника.

21 декабря 1945 года. Ближняя дача.

Рокоссовский вошёл в шумный зал, и его охватило странное чувство дежавю. Тот же паркет, тот же камин, те же лица. Девять лет назад он стоял здесь молодым комдивом, пойманным в сети тяжёлого, изучающего взгляда. Теперь он возвращался маршалом-победителем… А ещё личной, сокровенной тайной вождя, и оттого ощущал себя ещё более уязвимым. Его простой китель на фоне дорогих, явно импортных костюмов Берии и Молотова, и броских мундиров Жукова и Будённого казался чрезмерно простым и скучным, как будто он хотел затеряться в разношерстной толпе, но в итоге выделился своей обыденностью. Переборов острое желание сбежать отсюда, он нашел среди собравшихся того, ради которого готов был вытерпеть очень многое, если не всё — и с твёрдой уверенностью, вымуштрованной походкой направился к имениннику, лопатками ощущая пристальные взгляды окружающих. Вот и взгляд вождя наконец нашел его, резко задержался, обласкивая с ног до головы тем самым сокровенным огнём, известным только им двоим. — С днём рождения, товарищ Сталин. Здоровья и сил для руководства страной. — Спасибо, Константин Константинович, — Сталин пожал его руку, продлевая контакт настолько, насколько было возможно на людях. — Рад вас видеть. Но тут же, как тень, возник Молотов с бокалом в руке, и момент был безвозвратно утерян. Рокоссовский, коротко поздоровавшись с комиссаром иностранных дел, и обменявшись с Иосифом взаимно разочарованными взглядами, проглотил досаду и отступил. Знал же, что просто не будет, чего уж расстраиваться. Он отправился к шведскому столу, делая вид, что выбирает закуску, а на деле ища возможности перевести дух и какой-то моральной поддержки… Пусть даже исходящей от коньяка. Но неожиданно нашёл её в лице мрачноватого генерала Власика, наблюдавшего за залом с видом уставшего смотрителя зоопарка. Он стоял у тарелок с мясными нарезками, с фотоаппаратом на шее, и на появление маршала отреагировал едва заметным кивком головы. — Ну как, товарищ маршал, осваиваетесь? — глухо спросил Власик, отхлебнув нарзана. — Пока не очень, Николай Сидорович, — отозвался Рокоссовский, наливая себе рюмку коньяку и залпом её осушая. — Ощущение такое, что меня вот-вот закидают помидорами. Власик вопросительно уставился на него. — Меня выпнули на сцену, а сценарий не дали… И суфлер занят, — пояснил маршал, кивая на Сталина, основательно втянутого в беседу с Молотовым и Ждановым. Власик фыркнул. — В этом театре сценария нет ни у кого. Это школа импровизации и непомерных амбиций. Впрочем… — Власик на минуту замолк, прицелился в кого-то объективом фотоаппарата, щелкнул затвором. — Впрочем, актёры играют одни и те же. И если знать их амплуа, то можно подстроиться. Вон, — он едва заметно мотнул головой в сторону Берии, — Лаврентий Павлович сегодня в ударе. Любит, знаете ли, чужими руками угли разгребать. Смотрите, с кем он чаще всего перешёптывается — тот сегодня и есть его «лопата». А Вячеслав Михайлович, — кивок на Молотова, — с утра был у Иосифа Виссарионовича с бумагами. Если он сейчас вынесет на обсуждение какой-то «новый» вопрос — значит, уже полдня хозяина убеждал. Спорить бесполезно, лучше потом, наедине. Рокоссовский машинально придвинулся ближе, боясь упустить хоть каплю бесценной информации, и весь обратился в слух. Взгляд Власика скользил дальше, задерживаясь по очереди на партийных деятелях. — Георгий Максимильянович кажется мышкой. Не обманывайтесь. Он знает наизусть досье на каждого в этой комнате. Включая и вас, и меня. Андрей Александрович — его слово по идеологическим вопросам сейчас закон. Болеет, злой как чёрт, но в свои вотчины — Ленинград и культуру — не пускает никого. Власик, следя за тем, как по залу с напускной бравадой и широкой озорной улыбкой прошествовал Ворошилов, усмехнулся и, по прежнему не глядя на Рокоссовского, сказал: — А вот Климент Ефремыч… С виду безобидный, но исключительно мстительный кадр. Не может смириться с собственным провалом на Ленинградском фронте. Страшно обижен на хозяина за то, что это унижение случилось. Конечно, виду не подает, ходит, вон, улыбается… Пытается реабилитироваться в его глазах, подмазаться, чтобы его снова любили. Потому несет Сталину сплетни про всех и вся. Один из двух людей в зале, кто может говорить ему «ты» и «Коба». Угадаете, кто первый?.. — Молотов? — не особо задумываясь, предположил Константин. Догадка была чисто интуитивной. Сложно было разделить их — Сталина, Молотова и Ворошилова — даже визуально. На всех фотографиях, на каждом кадре кинохроники они оказывались рядом. Иногда казалось, что сам СССР сформировался вокруг этой троицы. — Верно. Вот этих двоих надо обходить по широкой дуге. И даже в первую очередь Ворошилова. С остальными можно ладить. Даже, не поверите, с Берией. Разумеется, если в этом есть деловая необходимость. — Почему вы мне помогаете? — Рокоссовский прямо посмотрел на него. — Мне казалось, я вам не нравлюсь. — Главное, что вы ему нравитесь, — без обиняков заявил Власик, взглядом указывая на вождя. — А мы с ним в некотором роде… семья. Так что мне приходится мириться с выбором близких. — И часто приходилось мириться? — не удержался Константин. Николай пристально посмотрел на него. — Если это завуалированный вопрос о том, были ли у него раньше мужчины — то нет. Вы первый. Рокоссовский покраснел и отвёл взгляд, не ожидав такого прямолинейного ответа. — Спасибо за… помощь. Не знаете, долго они там совещаться будут? — кивнул он на вождя и его приятелей. — Хотелось бы знать приблизительную программу мероприятия. — За стол будут приглашать не раньше шести, — Власик посмотрел на наручные часы, Рокоссовский машинально повторил жест. — К тому же ещё не все приглашённые прибыли. Можете пока гулять, отдыхать в библиотеке. Если желаете, тут есть бильярд. — Спасибо, — снова поблагодарил Константин. — Лучше подышу воздухом. Во сколько обычно заканчивается вечеринка? — Поздно. Раньше двух-трех ночи не расходимся. — Власик сделал паузу, будто сомневался, должен ли продолжать, но все же сказал: — Ваш отъезд… запланирован на утро. Кажется, в этот момент покраснели они оба и тут же сделали вид, что ничего не произошло: Власик с преувеличенной серьезностью стал отсчитывать оставшиеся кадры на пленке, а Рокоссовский — разглядывать гостей. — Я не вижу здесь родственников, — бросил Константин, борясь с неловкостью. — Хотя бы детей. Неужели их не пригласили? — Дети где-то здесь, — рассеянно ответил Власик. — Только Артем не смог приехать. Кстати, возможно, они на улице. Если пойдёте гулять, вероятно встретите их. — Что ж, тогда не смею больше надоедать. Рокоссовский откланялся и уверенным, хотя и чуть более быстрым, чем того требовал этикет, шагом покинул зал. На выходе коротко обернулся на вождя, как раз чтобы поймать на себе пристальный чёрный взгляд, но, поскольку обстановка вокруг него не изменилась ни на йоту, продолжил тактическое отступление. *** Из отдалённого уголка сада доносились приглушённые возгласы, смех и изредка — женский визг. Это так разительно контрастировало с унылой обстановкой праздничного зала, что не пойти туда было невозможно. Константин быстро накинул шинель, каракулевую шапку и широкими шагами, проваливаясь в снег, пошёл на звуки веселья. Спустя минуту его глазам предстала очаровательная картина: посреди поляны были выстроены снежные крепости. За одной расположились молодые люди в форме лётчиков, за другой — девушка. У них шёл ожесточённый бой в снежки. Девушка по очкам явно проигрывала, но упорства и азарта ей было не занимать. Ничуть не смущаясь численного превосходства противника, она ловко уворачивалась от летящих в неё комьев снега и умудрялась довольно точно швырять их в ответ. Все, похоже, были навеселе. Недалеко от побоища прямо из сугроба торчали початые бутылки шампанского. Константин сразу понял, кто перед ним. Парнями верховодил Василий. Похож на отца чертами лица, но они были более мягкие, плавные. Чернявый, заводной; явно в авторитете у обоих своих товарищей. Широкая улыбка не сходила с его лица, даже когда сестра прицельным броском попадала ему в голову. Светлана на отца совсем не была похожа. Она была голубоглазая, копна её растрёпанных тёмно-рыжих волос огнём мелькала на фоне белого снега. А каков был темперамент?! Настоящая атаманша. Башибузук. Ей шашку в руки — да на коня! Константин при взгляде на неё не сдержал улыбки. Вспомнил, что вообще знал о ней? Кажется, назло отцу вышла замуж года полтора назад. Ах да, родила Иосифу внука и назвала в его честь. Видимо, семейная жизнь ей быстро наскучила, раз она с таким наслаждением предавалась забавам в компании молодых приятелей своего брата. Рокоссовский какое-то время следил за сражением, скрытый ëлками и стремительно сгущающимися сумерками в свете редких фонарей. Уже докуривая папиросу, он увидел, как молодые люди начали побеждать. — Э, нет, так не пойдет. Он бросил окурок и побежал на сторону Светланы, по пути загребая руками горсти снега. — А ну, пригнись! — скомандовал он, уводя её из-под обстрела, и отправив на вражескую половину несколько хороших, крепких снежков. Оттуда донеслись возмущенные вопли. — Ой, привет, а вы кто? — захохотала Светлана, на карачках отползая под стену. — Союзник! — широко улыбнулся Константин. — Помощь нужна? В её глазах вспыхнул шальной огонек. Она выглянула из-за стены и крикнула: — Васька! Сдавайся, у меня подмога! — Ага, щас! Фиг тебе! — последовал ответ. — Нужна, — подтвердила атаманша и протянула руку. — Сетанка. — Костя. — Костя, прикрой, иду в атаку, — она попыталась заправить за уши непослушные волосы, на которые уже налип снег. Константин, недолго думая, нахлобучил ей на голову свою шапку. — Держи шлем. Прикрываю! Ещё пару минут они держали оборону своей крепости, осыпая лётчиков градом снежков, пока те не начали одновременно обходить с флангов. Вынужденные спрятаться, Константин и Светлана сели под стену, хохоча от этой давно забытой детской радости. В сумерках Костя заметил, что под елками, где он сам не так давно стоял, за ними наблюдают: там загорался и гас огонёк папиросы. По силуэту и росту он догадался, что это Власик. Интересно, давно он за ними наблюдает? Костя пихнул локтем Светлану и указал на соглядатая: — Смотри, кто там скучает. Возьмём его в команду? Светлана, азартно блеснув глазами, без слов прицельно запустила туда снежок. — Эй! — донёслось из-под ёлки. Огонёк погас. — В яблочко, — похвалил её Константин. — Только теперь он против нас будет, наверное… — Не, дядя Коля всегда за меня, — отмахнулась она. И правда: Власик, под возгласы команды Василия «Э, не честно!», подбежал к их укрытию, пригибаясь от летящих в него снарядов. — А три лба на одну девчонку — честно? — спросил Николай, уже скатывая снежок. «Да, давно наблюдал», — понял Константин. «Вышел сразу за мной и следил?» Уравняв шансы, они насели на врагов и под дружное «Ура!» пошли в лобовую атаку. Градом сыпался снег, залетая за шиворот, в сапоги, кусая запястья. С громким смехом и криками они завершили побоище победой команды рыжей атаманши, заваливая поверженных врагов в сугробы. Светлана, восседая на старшем брате, победоносно вскинула руки вверх и издала какой-то дикий победный клич. — Всё, живо домой, греться! — сурово скомандовал Власик, вытряхивая из рукавов снег. — А то заболеете. Никому и в голову не пришло его ослушаться. Даже шумные и подвыпившие приятели Василия покорно собрали разбросанные шапки, рукавицы и побрели в сторону дома. Сын вождя нагнал Константина, протянул руку. — Василий! А это мои товарищи, Сергей и Борис. Рокоссовский ответил: — Константин, очень приятно. — Вы — маршал Рокоссовский? — в его глазах мелькнула тень узнавания, по лицу расплылась приветливая улыбка. — Отец говорил про вас. — В самом деле? — нарочито сдержанно поинтересовался Константин. — Что именно? — Что вы молодец. Хвалит вас очень. Говорит, за Польшу он теперь спокоен… Эта простая фраза согрела Рокоссовского куда сильнее, чем манящий теплом дом. Значит, его письмо не просто прочли — ему поверили. Сразу захотелось как-то отблагодарить Василия за добрую весть, и очень кстати вспомнилась не так давно услышанная шутка. Он кивнул на его приятелей и сказал: — Значит, это и есть цвет ваших знаменитых ВВС? Василий на секунду замер, а затем раскатисто засмеялся. — Точно! «Войска Василия Сталина» в полном сборе! А вы, товарищ маршал, откуда знаете? — Слухи ходят, — улыбнулся Константин, довольный собой. Он бросил взгляд на залитые светом окна и в одном из них увидел родной силуэт с трубкой в руках. Сердце застучало чаще. Вряд ли вождь видел их шуточное сражение. Далеко, да и темно уже. А вот их возвращение по освещенным фонарями дорожкам — вполне. Какая, должно быть, странная была картина. Перед входом в дом Василий придержал его за рукав и доверительно предложил: — А может, по одной? Но Власик живо повернулся к парню, схватил за локоть как маленького. — Так. Тебе уже хватит. Иди, отца поздравь, раз приехал. — Да я его уже восемнадцатого поздравил! — отбивался от него Василий. — Чего у него, юбилей что ли, по два раза отмечать… Константин прислушался, надеясь урвать случайных подробностей о внеплановом торжестве, но ничего интересного не услышал. Зашли в дом, грохоча по ковровой дорожке сапогами, сбивая снег. Светлана, румяная и очаровательно улыбающаяся, обернулась на Константина в ярком свете холла и восторженно замерла, не сводя с него глаз. Рокоссовский вздохнул. Он слишком хорошо знал этот взгляд, так часто адресуемый ему разными женщинами… и одним мужчиной. — О, — томно протянула она, подходя ближе, — Не только молодец, но ещё и красавец. — Светлана, — ровно сказал Власик, будто читая мольбы о помощи, мечущиеся у Рокоссовского в голове. — Как дома дела? Как муж, сын? Светлана закатила глаза, стащила с головы каракулевую шапку и не глядя пихнула её в руки Рокоссовскому. — Дядь Коль, ты всё испортил. «Спасибо», — одними губами сказал Власику Константин. Тот дёрнул плечом. «Было бы за что». Шумная компания рассосалась, разбрелась в разные стороны. Рокоссовский растёр задубевшие на морозе руки, отряхнул покрытые на коленях ледяной коркой штаны, обшлага рукавов. Да уж, хорош маршал! — Идёмте в малую гостиную, там есть камин, — не выдержал этого зрелища Власик. — Не стоит в таком виде возвращаться к гостям. — Премного благодарен. *** Малая гостиная оказалась тёплым, тихим уголком в шумном доме. Небольшая комната была залита мягким светом настольной лампы и алым отблеском живого огня в камине. Пахло березовыми углями, книгами и сухим жаром. — Здесь можете согреться, обсохнуть, — коротко сообщил Власик, оставаясь в дверях. Рокоссовский встал ближе к камину, убирая с одежды последние ледышки. Шинель пристроил на спинку кресла. — Спасибо. — Если что-то понадобится, можете звать прислугу. За стол позовут примерно через час. Власик уже разворачивался, чтобы уйти, но Рокоссовский, не в силах больше терпеть эту неопределённость, остановил его. — У меня есть вопрос. Николай замер у двери, медленно повернулся. — Слушаю. Константин сделал шаг вперёд, из пятна жара и света в тень. Он чувствовал, как по его спине сбегают капли пота, и это физическое неудобство лишь подстёгивало моральный дискомфорт. — Что он задумал, не знаете? — скомканно спросил он, понизив голос. Власик моргнул. — Не понимаю, о чём вы. — Понимаете, — тихо, но настойчиво парировал Рокоссовский. — У него день рождения на самом деле восемнадцатого. А двадцать первого — это у меня. Он поймал взгляд Власика — тяжёлый, оценивающий. В нём не было прежней отстранённости, скорее — усталое понимание. Казалось, Николай на секунду взвешивал что-то, вспоминая их недавний разговор про партийную верхушку и ту стихийную слаженность, что родилась между ними в снежной баталии. Уголок его губ чуть дрогнул. — Мне кажется, вы уже ответили на свой вопрос, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не насмешка, а скорее облегчение, что ему не придётся лгать. — Сегодня вы здесь главная персона. Советую подготовить небольшую благодарственную речь, а также ответы на вопросы на случай обсуждения обстановки в Польше… А случай этот, конечно, будет. С кем и как говорить я вам примерно обрисовал. — Сделав паузу, он добавил уже почти по-человечески: — Ах да, с днём рождения. И, кивнув, вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Рокоссовский остался один в тёплой тишине. Ответ он получил, и осадок от него лег тяжёлым грузом на сердце. Иосиф вёл какую-то игру, в которой он был пешкой, хотя, казалось бы, Костя уже заслужил к себе иного отношения. Он просил спокойствия, а получал пока взамен лишь нервотрепку. Разумеется, нельзя было ожидать, что человек, большую часть сознательной жизни плетущий интриги, в один момент переменится и станет прямолинейным, открытым… Пусть даже ради него. Одновременно на фоне раздражения фактом своей беспомощности и подвластности, Константину приходит оголтелая мысль, что он теперь часть этой странной семьи, состоящей из вождя, его детей и начальника охраны. Хоть Власик не был ему другом, но он, казалось, начал воспринимать его как часть сложного и хрупкого мира, в центре которого находился Сталин. И чтобы мир этот не разбился от его, Константина, бестолковых действий, волей-неволей начал ему помогать. *** Когда гости уже расселись за длинным столом, ломящимся от явств, и спустя несколько дежурных тостов в адрес хозяина дачи, Константин поймал на себе пристальный тёмный взгляд Иосифа и понял: сейчас. Сталин встал с места с бокалом в руке и в зале резко наступила полная тишина. — Товарищи, — его голос был спокоен и весóм. — Мы собрались здесь не только по моему поводу. — Он обвёл взглядом собравшихся. — Сегодня день рождения у маршала Константина Константиновича Рокоссовского. Человека, который не только берёт города, но и знает, как их отстраивать. Прошу любить и жаловать — мой советник по вопросам Польши. — Он отсалютовал ему бокалом. — Давайте поздравим именинника. Все взоры устремились на Константина. Мысленно благодаря Власика за предупреждение, он поднялся, чувствуя, как кровь приливает к лицу, но внутренне собравшись в тугой узел. Он видел лица: Берии — оценивающее и колкое, Молотова — холодно-вежливое, Жданова — заинтересованное. Рокоссовский сдержанно поблагодарил собравшихся за оказанное внимание, вождя — не без полыхнувшего в глазах сарказма, от которого не смог вовремя избавиться, — за оказанную честь примкнуть к столь знаменательному празднику. Поймал смеющийся взгляд Василия, откровенно провокационный — Светланы. Едва он замолк, к нему тут же хлынул поток вопросов. О Польше, о восстановлении промышленности, о реформе армии. Это было похоже на экзамен, но он был в своей стихии. Он отвечал чётко, аргументированно, без пафоса, со знанием дела. Он видел, как меняются выражения лиц — от скепсиса к уважению, от снисхождения к интересу. И в самый разгар дискуссии, когда он парировал какой-то каверзный вопрос Молотова, его взгляд случайно встретился со взглядом Сталина. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было непроницаемо. Но на долю секунды его левый глаз прищурился и быстро подмигнул. От этого мимолетного жеста одобрения в груди шевельнулось не совсем гуманное желание расквитаться с ним. За неловкость ситуации, за намеренно расставленный капкан. За все это глупое посвящение в приближённые, которое ему изначально не было нужно. Расквитаться желательно таким образом, чтобы в итоге оба получили удовольствие, но в первую очередь — Константин. Неоформленное в детали желание затопило его с головой. Сама идея, что вождю можно отплатить неловкой ситуацией, подкинула сразу несколько совершенно неуместных в текущей обстановке картинок. Ему пришлось на пару мгновений прикрыть глаза, чтобы вернуться в реальность. Поиск решения, — а что же именно он хочет, — на некоторое время отвлёк его от раздражающей обстановки. За этим он пропустил несколько рюмок коньяка, не обременяя себя тостами или компанией. Должно быть, со стороны он был похож на человека, обдумывающего ни больше ни меньше судьбы мира, потому что к нему перестали обращаться с вопросами и предложениями выпить. Где-то на периферии слуха вспыхивали урывками чужие разговоры, в основном скучные, политические. Немного живости добавляла компания Василия, которые и до этого были изрядно подвыпившие, а теперь уже откровенно пьяные. Не скрываясь от партийных, они шумно обсуждали вариант позвать на вечеринку неких девушек и, возможно, уединиться с ними в бане… Константин шумно втянул носом воздух. Вот оно. У Иосифа точно была какая-то особая интимная история, связанная с баней, но говорить о ней он наотрез отказался. Рокоссовский нашел взглядом Власика и уверенно двинулся к нему. — Николай Сидорович, у меня вопрос, — Константин остановился прямо перед ним, отсекая их от шума зала. — Весь внимание, — без энтузиазма ответил Власик. — У вас тут на участке есть баня, если не ошибаюсь. — Это не вопрос, но да, есть. — Я ее занимаю до утра. Власик все-таки не сдержал постной мины: одна его бровь удивленно поползла вверх. — Сделайте так, чтобы на неё не претендовал никто, кроме хозяина, — пояснил Константин. — О, — сказал Николай и не удержался от сарказма. — Какой оригинальный подарок. — И, чуть наклонясь к его уху, шепотом прибавил: — А вы стали смелее, Константин Константинович. Наверное, это все коньяк. Полагаю, разгонять гостей и прислугу не требуется? — Разгонять? — переспросил Рокоссовский, непринужденно улыбаясь, чтобы со стороны их пикировка была похожа на дружеский обмен шутками. — Не понимаю, о чем вы. Главное, чтобы вашего фотоаппарата рядом не оказалось. Они отстранились друг от друга, смутно удовлетворенные этой тихой склокой. Власик, розовея ушами, процедил сквозь зубы: — Я люблю женщин. — Рад за вас. Так как нам все устроить? Николай пару секунд размышлял, пока не выдал план: — Вам подадут машину. Вы со всеми попрощаетесь, как будто покидаете мероприятие. На самом деле, водитель отвезет вас к другим воротам дачи. Оттуда пройдете пешком по прямой пару сотен метров — и вы на месте. — Отлично, благодарю. Тогда намекните хозяину, что я его жду где-то через час. — Разумеется. *** В бане пахло терпким дубовым веником, крутым жаром, хорошо пропаренным, разгоряченным деревом. Воду ниоткуда носить не пришлось, потому что прямо здесь, в предбаннике, были краны с холодной и горячей водой, а также прилично обустроенный туалет и душ. В своего рода чулане — или крытой поленнице — нашлись и заботливо наколотые дрова. Подивившись в очередной раз, какие у вождя шикарные условия жизни, Константин растопил баню и сполоснулся. Помимо парной, оборудованной удобными двухступенчатыми полкáми, была здесь и просторная комната отдыха… С лежаками, которые при определеном желании могли бы превратиться в постель. И что-то ему подсказывало, что именно так их чаще всего и использовали. Иосиф появился ко времени. Было слышно, как он за дверью отдаёт какие-то указания Власику, вероятно, на случай, если его станут искать. Константин, закусив губу, попытался разобрать хоть слово, но не преуспел. Зато весьма вовремя заметил, что дверь изнутри имеет скобы, а рядом с ней стоит засов, так что внезапно обнаружены они точно не будут. Испытывая нервозность пополам с возбуждением от задуманного, он обернул бедра полотенцем и ушёл в комнату отдыха, предоставляя своему партнеру самому разобраться и с дверью, и с одеждой. Когда глухо стукнул засов, отрезая их от внешнего мира, сердце будто пропустило удар. Послышалась недолгая возня из предбанника, шум воды из душа. После чего на пороге комнаты появился вождь в капельках воды, как патриций в тогу, завернутый в простыню. Его взгляд жадно окинул Константина и с некоторым разочарованием наткнулся на полотенце на бедрах. — Оно тебе не идет, снимай, — велел он вместо приветствия. — Обязательно, — Константин облизал пересохшие от жары губы. — Позже. Иди, я там как следует напарил. Иосиф с кривой ухмылкой поманил его к себе пальцем. Костя послушно подошел, встал рядом, не касаясь его. Вождь склонил голову набок: — Ну, и что ты задумал? — Ничего особенного, — сделал честное лицо Костя. — Мне показалось, что у тебя к бане есть какие-то особые чувства, ну и вот… Решил проверить. — Ах, это, — хмыкнул Иосиф, толкнул дверь в парную. Вздрогнул от крутого жара: — Ух! Хорошо. Да, была одна фантазия… Но для неё тебе все же придется снять полотенце. — Я замочил пару веников, — уклончиво ответил Костя. — Давай начнем с традиционных процедур. Они оказываются в жарком плену пара. Иосиф раскладывает свою простыню на полóке, укладывается на неё лицом вниз и делает Косте жест рукой: мол, лупи, давай. Константин стряхивает воду с веника и от души проходится с головы до ног по его телу и обратно, не столько вымещая обиду, сколько размышляя о задуманном, и о том, как бы к этому подступиться. Вариант просто предложить или даже попросить он сразу отметает. Не сможет. О таком вообще не говорят. То есть, может и говорят — кто-то вроде девушек лёгкого поведения. Но не для него такие разговоры. А значит, надо говорить о другом. О том, что сегодня Иосиф конкретно обидел его. Поставил в максимально неловкую ситуацию. Без предупреждения столкнул со своей сворой подхалимов, и если бы не Власик… Это было бы совсем грустное зрелище. И единственное, чего хотелось теперь Константину — это вернуть ощущение ужасающей неловкости. Заставить его сначала побелеть, потом покраснеть, а потом… Исполнить все также хорошо и гладко, как вышло у самого Кости в главном зале. Он так крепко об этом задумался, что не сразу услышал вопрос: — Может, скажешь уже, что случилось? Рокоссовский остановился, отбросил веник в бак и шагнул в сторону. Нет, он ещё спрашивает! Возмущение схлестнулось в нём с недавней фантазией, поэтому вид он, должно быть, имел презабавный: гневный и возбужденный одновременно. Иосиф сел на нижний полóк, ничуть не смущаясь своей наготы, ладонью стер пот с лица и привычно упер руки в колени. Окинул взглядом Костю. Снова усмехнулся. — Бесишься, что я тебя сегодня на амбразуру бросил? — догадался он. — Да, — односложно подтвердил Костя. — Знаешь, зачем? — Нет. — Не потому, что я старый интриган и мне больше заняться нечем. Хотя, уверен, в какой-то момент ты всерьез думал именно так. Костя промолчал. Да, действительно, думал. — Я сделал так потому, что все они, — он указал пальцем куда-то за пределы помещения, — знают меня как старого интригана. И я никогда ни для кого не делал исключения. Если нужно было ввести в круг приближённых лиц нового человека, я устраивал ему своего рода прилюдную проверку на вшивость. Каждый из них прошёл через это. А теперь посмотри на нас с тобой, — он махнул на них рукой. — Хочешь, чтобы из-за моего особого отношения к тебе кто-то из них догадался про нас? Берия уже был однажды очень близок… — Плевать на Берию, — рыкнул Константин. — Ты мог предупредить меня! Он шагнул к нему, оказываясь прямо перед ним. Несмотря на Костино раздражение, полотенце на его бедрах бугрилось приятной глазу выпуклостью, — а под скользнувшим по ней взглядом Иосифа она стала ещё более заметной. — Я чувствовал себя сегодня пешкой в твоей политической игре, — сказал он, нависая над вождём. Лицо Иосифа было как раз напротив повязанных полотенцем бёдер. Слишком удачное положение, чтобы не воспользоваться им для реализации задуманного. Костя затаил дыхание, не решаясь что-либо предпринять. Но его тело лучше всяких слов говорило само за себя. Иосиф бросил на него короткий взгляд снизу вверх. Ещё не вопрос. Ещё не понял. Пока просто проверка — почему его рот говорит одно, когда член говорит совсем другое? — Ты унизил меня сегодня, — тихим сиплым голосом сказал Костя, делая ещё один микрошажок, чтобы оказаться между его колен. — И я хочу, чт… Он задохнулся на середине слова, потому что как раз в этот момент рука Иосифа скользнула по его потной ноге вверх, схватила за край полотенца и дернула вниз. Взгляд обласкал по всей длине, рука стиснула ногу выше колена. Костя посмотрел вниз и на секунду прикрыл глаза. Одного вида сосредоточенного лица вождя в нескольких сантиметрах от его члена было уже предостаточно… Но он определенно не откажется от полного сокращения дистанции. Предвкушение приподняло его ещё выше, идеально направляя прямо в цель. Взгляд Иосифа поднялся на него ещё раз. И вот теперь это был уже вопрос. Не растерянный или возмущённый. А таящий в себе столько обещания, сколько Костя даже не надеялся увидеть. Рука на его бедре сильно сжалась, делая почти больно. «Мне взять его?» Костя плавно прикрыл глаза. «О, да, пожалуйста.» Он почувствовал дуновение прохладного воздуха на коже, будто Иосиф прерывисто вздохнул. И тогда Костя, полыхая от смущения щеками, стал подглядывать через опущенные ресницы. Иосиф приблизился. Движение было не резким, а умышленно медленным, давая Косте время передумать, остановить его. Но Константин не шевельнулся. Он застыл, впиваясь взглядом в седую голову между своих ног. Вплел пальцы правой руки в его волосы, не в силах сдержать дрожь, а левой накрыл руку Иосифа на своем бедре. Первое прикосновение губ было таким же осторожным. Неуверенным, вопросительным. Оно не требовало, а пробовало. И в ответ всё тело Константина выгнулось в немом стоне. Он не видел лица Иосифа, но чувствовал, как напряжены его плечи, как прерывисто его дыхание, как неуверенно, но настойчиво движется его язык. Как крепко держит рука его бедро, не позволяя отстраниться. А значит, они желали этого оба. И оба не могли произнести вслух. Это была не месть и не расплата. Это был немой, телесный разговор, в котором они наконец-то признались друг другу в чём-то самом сокровенном и стыдном. И когда неумелые ласки стали обретать ритм, Константин откинул голову назад, уставившись в закопчённый потолок. В его голове не было места обиде или триумфу. Была только всепоглощающая, шокирующая реальность происходящего и тихая, трепетная благодарность за это безумное доверие, которое они осмелились друг другу оказать. *** …Когда дрожь окончательно отступила, и тишину нарушило лишь потрескивание дров в печи, Иосиф отстранился, утирая тыльной стороной ладони губы. Его рука всё ещё лежала на бедре Константина, оказывая некую поддержку ослабевшим мышцам. Их взгляды встретились. Светлый, затуманенный разрядкой, и черный, полный неутоленной жажды. Это было не «спасибо-пожалуйста», а короткая передышка между двумя действиями. Рука Иосифа плавно, но твердо взяла его за запястье и потянула вниз, вынуждая опуститься коленями на сброшенное к ногам полотенце. Костя повиновался. Устроился удобнее, перевёл дыхание. Внизу дышать было легче. Он бросил на Иосифа короткий взгляд, не спрашивая, – потому что все вопросы уже были заданы, а ответ стоял перед ним, изнывая без ласки и внимания, — а ожидая команды приступать. Иосиф не сводил с него темных, горящих глаз. Его пальцы медленно перебрались на затылок Константина — не грубо, но твердо направляя. Другой рукой он откинулся назад, опершись на полóк, и слегка приподнял бедра в немом приглашении. Костя наклонился. Первое прикосновение губами к горячей коже выбило из груди Иосифа судорожный полувздох-полустон. Его рука у Кости на затылке задрожала, стала гладить по коротким волосам, прося попробовать поглубже, посильнее. Костя уступил, присовокупил язык. Ощутил новый сложный вкус: солёный и терпкий. Сосредоточился на нём, признал его остро возбуждающим. Услышал, как у самого себя в горле сорвался тихий стон, когда язык скользнул по напряженной коже. Рука в его волосах сжалась сильнее. Дыхание Иосифа стало прерывистым, хриплым. «Да…» прошептал он почти беззвучно, и это слово, сорвавшееся с его губ, было интимнее любой ласки. Константин повторил движение, уже увереннее, ощущая каждым нервом и вкус, и запах, и дрожь, пробегавшую по телу под ним. Его рука инстинктивно нашла себе подходящее место, сначала придерживая и направляя, а после повторяя за языком осторожное скольжение. Пальцы сомкнулись в том же ритме, что и губы, создавая двойное синхронное давление, которое заставило Иосифа резко вдохнуть и глухо, сдавленно простонать. Это был уже не просто жест, а настоящая, хоть и молчаливая, мольба. Константин чувствовал её каждой клеткой — в напряжении мышц под своей ладонью, в прерывистом дыхании над головой, в том, как пальцы Иосифа в его волосах то сжимались судорожно, то почти ласково ослабляли хватку. Пик нарастал стремительно и неотвратимо. Костя почувствовал, как дрожь тела под ним стала почти непрерывной, и в смятении замедлился, не уверенный в том, как следует завершить этот акт… Неловкость Иосиф разрешил за него: обхватив за шею, предупредительно отстранил его покрасневшие губы, и дернувшись дважды в свой кулак, с глубоким сдавленным стоном замер. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Они откатились друг от друга, приходя в себя. Влажный, тяжёлый воздух парилки был напоен запахом их тел, смешавшимся с ароматом берёзы и хвои. Костя, снова возбуждённый, был готов повторить всё ещё раз, но решил, что не стоит делать из удовольствия очередной марафон, как в первый раз. Он поднялся с пола и молча вышел в душевую, оставляя Иосифа сидеть, откинувшись на полóк с закрытыми глазами, с размытым выражением облегчения и усталости на лице. У них ещё была куча времени до утра. *** Полчаса спустя они, расслабленные, лежали в комнате отдыха на противоположных лежаках. Иосиф лениво скользил взглядом по обнажённой фигуре любовника, развалившегося напротив как большой сытый кот. — Скажи, — медленно протянул Иосиф, — ты ведь все это задумал не только потому, что обиделся на меня за сегодняшний день? А то я ведь запомню и продолжу третировать тебя. — Конечно нет, — соврал Костя, которому очень хотелось ещё раз, как сегодня — и, желательно, именно сегодня, — но без предварительных политических ласк. — Это… подарок на день рождения. — Очень качественный. Спасибо, — Иосиф с усмешкой разгладил усы. — И тебе. — А по поводу вечера… Признаю, я мог бы предупредить тебя. Но тогда ты выглядел бы достаточно хорошо подготовленным и совсем не сбитым с толку. А это было бы довольно подозрительно для некоторых моих коллег. Костя приподнялся на локте. Он ещё раньше решил, что не выдаст Власика, а сейчас только крепче уверился в этой идее. Не хотелось подставлять неожиданного союзника. — А моя просьба об отстранении Серова, которую ты одобрил, никому из твоих… коллег не показалась подозрительной? — Берия отстранён от исполнения обязанностей руководителя НКВД, — сказал Иосиф, делая паузу для осмысления. Но не успел Костя обрадоваться, как он продолжил: — С повышением в должности. Теперь он заведует ядерной программой СССР. — Это… — Константин помедлил, подбирая слова. — Очень неожиданное решение. Он сел на лежаке, свесив ноги вниз. Мысль о том, что Берия, с его методами, получил в руки самый разрушительный проект века, леденила душу. — Мне кажется, он мало подходит для такой работы. — Как раз наоборот, — не согласился Иосиф. — Лаврентий засиделся на одной должности. Ему там стало душно, скучно. И со скуки он стал придумывать новые запреты, статьи и репрессии. Я поручил ему новый фронт работ сразу после конференции, ещё в сентябре, как только американцы предъявили доказательства того, что ядерное оружие у них действительно есть. И, ты знаешь, Берия прямо с головой ушёл в работу. С его въедливостью и вниманием к мелочам, я думаю, года через два мы нагоним и обгоним запад по вооружению. — Хм, — Костя улегся обратно, глядя в потолок. — То-то я думаю, чего он ни слова не сказал мне про Серова. И кто теперь вместо Берии? — Круглов будет. Ещё не назначен, но уже в курсе, готовится. — Не знаю его. — Выражаясь твоими словами, адекватный. Управленец, эффективный организатор. Константин снова сел. В голове сложилась мозаика, от которой защемило под ложечкой. — Погоди. Выбор тобой Круглова как-то связан с тем, что я написал про заместителя Берии? — М, — Иосиф задумался — или сделал вид, что задумался. — Я решил, что твоя стратегия тоже может быть эффективна. Круглов был хорош в руководстве людьми при строительстве канала Москва-Волга. Под его началом никаких накладок не было: люди просто работали, включая заключённых. Я думаю, он справится и с управлением целым ведомством. Константин кивнул, принимая тот факт, что косвенно повлиял на внутреннюю политику — и это было крайне волнительно. Сразу появилось искушение повлиять ещё на что-нибудь, например, убрать из окружения вождя такого персонажа как Ворошилов. Но Рокоссовский отдавал себе отчет в том, что подобные необдуманные перемены могут самым неожиданным образом сказаться на стране и её благосостоянии. Кто знает, вдруг Ворошилов является именно той скрытой опорой вождя, которая со стороны выглядит лишней, а на деле держит всю конструкцию из интриг, шантажа и подобострастия? Это как карточный домик: одно неверное движение и все рассыпется. А он, Константин, только что нечаянно подвинул одну из карт. Последствия этого шага ему ещё только предстояло ощутить. В его власти внезапно оказалась способность влиять на человека перед ним исподволь, невзначай, и распоряжаться этой силой нужно было более чем обдуманно. — Знаешь… — задумчиво протянул он. — Сегодня я ощущал себя пешкой в твоей шахматной партии. Но только что мне пришла в голову мысль, что я, неожиданно перепрыгнув через всех, вышел в дамки. Иосиф ничего не сказал на это, но взгляд стал глубоко понимающим, будто он тоже нашел это сравнение подходящим. — Скажи, что ты не будешь претворять в жизнь любую чушь, которая придет мне в голову, — вопрос был порядком наивный, но Костя должен был озвучить свои страхи. — Конечно нет, — фыркнул Иосиф. — Впрочем, если речь о чем-то особенном, личном… Просто попроси. Не нужно ждать случая, когда ты будешь на меня обижен. Кто знает, вдруг я соглашусь на это добровольно?.. Константин потеплел щеками и бросил на него уже иной взгляд, в котором читалось сладкое предвкушение. — Тогда я пойду, подкину дровишек и… Повторим? — Повторим.