Поле Чудес

      День был странный с самого начала.       Математика была первым уроком, а первый урок — он самый надёжный, в смысле, что много надежды на то, что придёшь, а школа закрыта. У Юли иногда столько надежды было, ведь она слышала, что надежда в жизни — компас земной. И вот уже подходила к школе, и видела в тёмной февральской ночи жёлтые окна и пустой класс, и страшный пучок Лидии Булатовны, как вспомнила, что забыла дневник дома, не забыв головы. Лидия Булатовна, она обязательно спросит про голову, когда нет дневника.       Стало ещё страшнее. А страх, он, всем известно, делает глаза очень большими. Как у зайца в «Ну, погоди!». Может, поэтому она побежала домой.       Надо тут немножко рассказать про Юлин дом. Он, впрочем, как у всех: ну, там целая дюжина этажей, а может, даже все пять, большая лестница зелёного цвета, и нет лифта, но есть перила, которые совсем как лифт, но вниз. У Юли не было ключа, потому что в квартирах деньги лежат, но не во всякой. Но ведь тот, кто хочет деньги, не знает, в какой, и может случайно и в эту зайти и устроить форменный кавардак — разбросать опять игрушки, а тёте Ире потом убирай, порядок же должен быть в игрушках, это всем понятно. А она устала, тётя Ира — она приходит очень поздно, так поздно, что Юлю оставляют бабе Томе на втором этаже, которая очень любит бога Иисуса. Но Юля не была уверена, что Иисус любит бабу Тому, — но держала свои мысли при себе: мама всегда говорила, что если хочешь сказать гадость, то лучше промолчи. Может, поэтому Юля старалась не молчать, чтобы люди не думали, что она хочет сказать гадость. Но вот баба Тома очень много молчала, поэтому Юля не была так уж уверена, что Иисус с ней хотел бы быть знаком.       Баба Тома показывала толстые журналы со множеством зверей и разноцветных людей на картинках — даже негры были с белыми ладошками. Тетя Ира говорила, что баба Тома в секте, но с этим ничего не поделаешь, лишь бы квартиру не отобрали. Ведь всем известно — Иисусу нужны квартиры, ведь о том и журналы, наверняка, что он без квартиры ходит по лесу со зверьми и американцами, думала Юля. И ещё неизвестно, пустит ли Иисус Юлю дожидаться взрослых после школы, когда въедет в квартиру бабы Томы.       Но в то утро страшного первого урока Юля бежала быстро-быстро домой за дневником. А когда прибежала и открыла дверь, то услышала, что дома кто-то есть, значит, тётя Ира вернулась и на работу не пойдёт! И почему-то так радостно стало, будто это суббота и в школу не надо.       Юля вошла в квартиру и увидела сначала большую спину — такую большую и страшную, потому что это точно не Ирина, а значит, это Иисус, и квартира — всё, дудочки, исчезнет, как и республики Балтики и пионеры-герои. Но спина обернулась — и это был Андрей! Её брат! Тот самый, который был так давно, она ещё в школу не ходила, и он сначала жил с ними, а потом он хулиганил. Точно неизвестно как — возможно, разбрасывал игрушки. Тётя Ира сказала, что надо хорошо себя вести, кушать до конца суп и второе, и Юля поняла, что если не кушать до конца, то ты почти хулиган, а хулиганов государство хочет к себе — собрать их всех в одном месте, чтобы не разбегались, как тараканы. Но Андрей тараканом не был! И оттого так радостно было, что он всё-таки стал на минуточку быстрый-быстрый, как таракашка, и убежал из-под тапка государства!       Юля его сразу узнала! Хотя сама удивилась, как — ведь она его забыла, но тут узнала. Так бывает, когда ставишь пластинку со сказкой, первые слова начинаются, и ты вдруг знаешь, что будет дальше.       На Андрее была очень старая одежда, которую, Юля тоже узнала, и он был совсем без волос, вернее, они были такие маленькие, как будто Андрей вырос, а волосы — нет. Он закружил её по комнате, поднял на руки, и он был таким большим и высоким, что пол был так далеко и таким маленьким, и оттого так весело было, что Юля забыла про голову, хотя помнила про дневник. Голова вращалась и вращалась круговертью — наверное, все дроби из неё выпали.       Андрей поставил её на землю и спросил: «А в школу тебе не надо?» А она повторила, как в той игре с подружками, когда повторяешь последнюю фразу: «Не надо». Сразу пробежали муравьишки по коже — от вранья. Невидимые. Но Андрей был такой радостный, что Юля забыла про школу. Всё из головы вылетело — и дроби, и дневник.       Они сидели весь день дома. И это был день — ни в сказке сказать, ни пером описать. Юля показала ему свои тетрадки и оценки, только ту, по математике, скрыла, а он и не открывал, так что оценка сама спряталась.       Андрей был очень большой — совсем хорошо кормили его в государстве. Он стал высоким, и вся еда пошла в плечи, а из живота вышла, и он был очень внутрь выпуклый. Они играли весь день — только Андрей во сне, на диване, укрывшись пледом, а Юля наяву, рядом. Но он непременно обещал ей, что, когда он во сне, то тоже играет.       Под вечер, когда большие снежинки стали оранжевые от фонаря за окном, а небо — тёмно-синим, пришла тётя Ира, и они долго разговаривали за столом с чаем и тортом. Торт был вафельный — «Северный полюс», не самый любимый, но и Новый год уже прошёл, а торты, как известно, опасные — там что-то слипнуться может, и всё. Каюк. Тётя Ира часто говорила: «Тортик есть можно, но только осторожно», — и глядела на живот, наверное, чувствовала, что слипается уже. Вот Андрей, видимо, ел одни торты в государстве, поэтому его живот совсем прилип. И щёки слиплись тоже. Юля похлопала его по щекам и спросила: «Это от государства?» Они почему-то засмеялись. Взрослые иногда очень глупые и ничего не понимают.       А потом прозвенел дверной звонок. Юля вскочила и догадалась, что это мама, а может быть, даже и тот, про которого никто не говорит, но тот, кто есть у других в классе, — и они завидовали всегда Юле, что у неё нет его дома — своего пьяницы. Юля побежала к двери открывать, крича: «Мама, мама!», ведь если пришёл Андрей, то и мамочка дорогая и любимая выздоровела от плохого самочувствия и пришла к ним есть торт, хоть он и её не очень любимый тоже.       Она подбежала к замку, но он был очень тугой, а открыть маме так хотелось, что Юля билась и билась в дверь. Услышала, как тётя Ира сказала: «Андрей, там замок тугой иногда, она не может, открой, это, наверное, соседка со второго этажа…»       Андрей подошёл и, наконец-то, сильной рукой, куда пошли все торты государства, открыл замок. На пороге стоял его друг по хулиганству. Юля увидела его и заплакала от того, что он — не мама. Друг Андрея переводил взгляд с неё на него. Но дальше Юля ничего не увидела и не узнала, поскольку Андрей вышел на лестницу и вернулся только через два куска торта — и когда по телевизору начались «Спокойной ночи, малыши». Она не пошла уже встречать его, ведь Андрей останется тут, а с мультиками такое не случится.       Когда он подошёл почитать ей сказку, от него пахло сильно сигаретами, и он был совсем глупый — два раза начинал читать одну и ту же страницу, а потом, думая, что Юля заснула, сам долго смотрел в окно, и она видела, куда он смотрит — на кого-то там, на детской площадке перед домом, — и удивлялась, ведь под таким снегопадом там только снеговики, наверное, с носом из чёрного-чёрного камня.

***

      К мамочке они пошли все вместе, как семья, только вместо пьяницы — тётя Ира. Но если брать не лицом — тётя Ира скорее похожа на новую маму, из магазина красивых очень мам, — а числом, как в математике, то они вполне себе на уме семья — ячейка общества.       Мамочка не узнала Андрея сразу — она долго смотрела на него и трогала его щёки, которые были не щёки даже, а ямки; а потом она заплакала, и Юле стало её жалко, но потом мама улыбнулась, а все почему-то этому расстроились. Юля уже совсем перестала что-то понимать — она только любила. Баба Тома говорила: «Иисус любит всех», — но Юля подозревала, что только тех, у кого есть квартира, и поэтому мамочку надо вдвойне любить, ведь квартира у них не приватизирована.       Мамочка гладила Юлю по голове, и это были самые лучшие моменты. Она туда приходила, и это было самое любимое: сначала снять обувь и забраться с ногами на кровать, а потом положить маме голову на колени, пока она перебирает ей волосы и тихонько поёт. Она так чудно пела всегда — тихо-тихо. Юля смотрела в окно на то, как берёза спорит за жизнь с ветром, и Юле самой хотелось, чтобы у неё было плохое самочувствие, как у мамы, лишь бы не уходить никуда, а так и лежать. Тётя Ира всегда выходила в это время и возвращалась только через четыре-пять песен по кругу, поэтому Юля ненавидела математику — потому что жизнь заставила её считать.       Но в этот день всё было по-другому! Теперь тётя Ира пришла и сразу ушла — и больше не приходила, сколько Юля ни считала. А вот Андрей остался и тихо сидел рядом. Он был слишком большой, чтобы лечь как Юля, ведь кровать под ним бы прогнулась и сломалась, и государство могло бы снова его заметить, так что ему ничего не оставалось, как сидеть. Но Юля отчего-то знала, что он так тоже хочет лечь маме на колени, хоть и молчит, — и оттого она лежала за двоих, со всей ответственностью. Юле ничего не было радостнее этих походов в дом плохого самочувствия. Она там всех знала — и тётю Люду, которая никогда не разговаривала (Юля её немного сторонилась, ведь всем известно, почему люди молчат), и милую неваляшку тётю Валю — она, как красная круглая кукла из двух шаров, раскачивалась и улыбалась, — и болтливую тётю Зину: она как раз-таки говорила очень много, так много, что не оставляла сомнений в своей святости. Юле казалось, что даже квартиры ей не понадобилось бы в этом вопросе. К ним всем тоже иногда приходили гости, но не такие маленькие, как Юля, а взрослые, и, конечно, они совсем не пели — они были не по этой деятельности.       Порой она ждала визита к маме уже с вечера пятницы, приятно предвкушая перед сном, что завтра её увидит. И именно поэтому Юля совсем не поняла, когда Андрей был совсем не весёлый и не радостный по дороге домой. Казалось, если б он умел плакать, то он бы заплакал. Но это ерунда: все же знают, что мальчишки не умеют плакать — они все плачут только, когда они малыши, а потом мужское в них проростает и затыкает им глаза.       Андрей шёл рядом и держал её за руку, и совсем не слушал те песни, которые она пела ему — песни мамочки, — и пусть это была одна и та же, но Юля каждый раз пела её по-новому, как Алла Пугачёва по телевизору, только без тумана. Юле совсем не нравилось, что Андрей не счастлив и не рад маме, и оттого казалось, что Юля сама показала ему что-то дорогое, будто она нарисовала её цветными карандашами, а ему не понравилось. Она стала дёргать его за руку, но он всё молчал и молчал, а потом лицо его сделалось совсем без движения — он застыл, как истукан, но только лицом. Юля поняла — дело совсем не поощрительное.       — Ой, смотри, твой хулиган! — Юля показала пальцем на вчерашнего пришедшего. Он сидел на низкой ограде около их подъезда и грел руки своим дыханием. У него был вид, что он совсем замёрз — такой красный у него был нос и щёки. Из-за этого сходства почему-то напоминал снегиря на ветке, с красными перьями.       Андрей замешкался, подошёл, долго смотрел на него, а потом поддел коленом и спросил:              — Пошли чай пить?       Тот кивнул.       Оказалось, он вовсе не замёрзший, а вполне себе горячий, как печка, — когда он подхватил Юлю и взгромоздил её себе на шею, а сам спросил, помнит ли она его. Она сказала, что с хулиганами общаться нельзя — можно тоже стать хулиганом, а такого тётя Ира не переживёт. Он почему-то засмеялся, хотя ничего смешного она не имела в виду, и сказал, что его зовут Марат, хотя она это прекрасно знала, но забыла. Они вошли в прихожую и достали вчерашний вафельный торт, который был уже сегодняшний, ведь Юля съела маленький кусочек утром, пока никто не видел.       Они сидели в тишине. Андрей налил чай, а Марат стал разрезать сливочного цвета торт на ровные куски. Юля внимательно следила с известной целью — обязательно надо выбрать не самый маленький, но и не самый большой, потому что в последнем случае всё слипнется. Марат шумно отхлёбывал чай, и, когда смотрел, как она пытается съесть второй кусок, начал смеяться так сильно, что чай у него пошёл через нос. В этот момент что-то в лице Андрея дрогнуло, и его маска истукана свалилась, и он снова засмеялся — как будто они и не ходили в дом плохого самочувствия.       Потом ей с ними надоело — всё-таки они были взрослые, а в этом возрасте начинаешь глупеть. Например, она уже видела первые признаки приближающейся немощи Андрея — он забыл, что по телевизору в это время мультики, а так и остался сидеть, молча смотря на Марата поверх кружки.       И только когда она ушла, она услышала за спиной, как они стали тихо разговаривать о чём-то своём, взрослом, а когда пошла заставка «Союзмультфильм», она услышала звук дверного замка и догадалась, что они ушли на свежий воздух подышать сигаретами.       Их так долго не было, что мультики уже закончились, и началось самое мерзкое, самое скучное и невыносимое, что только могло быть по телевизору на этой Земле — новости. И даже когда новости прошли, их всё ещё не было. Юля выглядывала в коридор, и всё-таки пришлось взять огонь на себя и доесть кусок Андрея, ведь если оставлять еду на столе так долго, то непременно придут тараканы — они вечные странники и не отвернутся от предлагаемого, это будет попросту невежливо. А потом вернулся один Андрей в квартиру, без Марата, и ушёл в свою комнату, и долго лежал лицом к стене до самого прихода тёти Иры. А когда настала ночь, опять стоял у окна в комнате Юли, окна которой выходили во двор. Ведь его собственные окна выходили на проспект, а тут-то каждый знает, что на проспекте никогда ничего интересного.

***

      Хоть у Юли и появился теперь назад старший брат, но жизнь осталась такой же, какой и была. Андрей был уже слишком взрослым, чтобы ходить в школу, и отсутствие государственных тортов сыграло с ним добрую шутку — его щёки начали отлипать от друг друга, и он даже оказался не таким старым, как будто повернул время назад. Он забирал Юлю из школы, и они шли гулять — сначала куда глаза глядят. Глядели они в ослепительно голубое небо, какое бывает только в феврале, потому что так холодно, что даже туч нет, и одно только солнце и снег. У Андрея руки были без варежек и покрылись розовыми цыпками. Иногда он приходил в школу с санками и забирал её на них, но санки скребли об замороженный асфальт, и приходилось вставать и топать своими двумя.       В один из таких ясных морозных дней, когда он забирал её после школы, к Андрею подошли его друзья — все такие же, с невыросшими волосами, как он. Он сказал ей пойти на площадку, пока сам не подойдёт, и не оборачиваться. Они о чём-то говорили, пока Юля проверяла, насколько глубоко её нога может уйти под снег и не достаться. Тётя Ира не любила такие проверки, потому что потом весь сапог в мокром снегу, и надо всё вытряхивать, а на это времени нет — ведь ещё в магазин идти. Проходило всё больше и больше времени, и, когда Юля не выдержала и обернулась, то увидела, что Андрей лежит на снегу и придерживает нос рукой, и всё, абсолютно всё было залито кровью — его рот, его куртка, снег вокруг, весь двор и вся улица. Он перевернулся на живот и сплёвывал красную жижу изо рта. Из его брови бежала длинная струйка крови и заливала правый глаз. Но когда Юля подбежала, он как будто не замечал этого всего, а начал тараторить быстро-быстро, чтобы она ничего не боялась и с ним всё хорошо, хотя Юля видела, что он врёт — когда столько крови, то хорошо быть не может. Она остолбенела и только открывала рот и не могла ничего вымолвить.       Андрей сказал, что в таком виде идти домой нельзя. Юля согласилась — тётя Ира наругает за то, что запачкал одежду. И они пошли куда-то дальше. Она загребала чистый снег и тёрла об его куртку, но он скоро становился опять грязным. Они шли и шли, пока не дошли до какого-то незнакомого дома и не поднялись к какой-то квартире, где Юля никогда не была. Андрей нажал на звонок, и когда дверь отворилась — это оказалась квартира Марата! Как же у него было интересно! Было тепло и пахло чем-то вкусненьким. Это был не дом, а настоящий дворец. Столько картин на стенах, книжки разные, в большой комнате — круглый стол.       Марат сразу увёл Андрея в ванну, а то он запачкал бы такую красивую квартиру. Юля слышала шум воды и как они разговаривали о чём-то: Марат громко говорил какие-то взрослые слова — «идиот», «убью их всех», «нарвался, да? Нарвался?» — а тот только тихо что-то отвечал и иногда скулил, как собачка. Юля вошла в ванную — захотелось защитить Андрея, посмотреть, не бьёт ли его Марат.       Она отворила дверь в тускло освещённую ванную. Андрей сидел, как большая поломанная кукла, на бортике ванны, держа голову в ладонях Марата, и тот вовсе не бил его, а протирал его лицо влажными пальцами. Андрей резко повернулся к ней и тут же поморщился от боли. Юля захотела прикрыть дверь, как будто она не должна была её открывать. Как тогда, когда дядя Джон пришёл к тёте Ире, и они заперлись в комнате, и стало так непривычно тихо. А потом Юля захотела взять книжку в той комнате, открыла дверь, но всё было очень темно, диван проскрипел, и она услышала только: «Юля! Выйди!»       Марат спросил, хочет ли она есть, и она на всякий случай кивнула — ведь это был её любимый вопрос.       Он прошёл с ней на кухню и поставил чайник, открыл холодильник — и Юля ещё никогда не видела такого заполненного холодильника! Он был как из сериала: весь в разноцветной еде, бутылках сока, блестящих кастрюльках. Он проследил за её взглядом, улыбнулся и сказал, что она может брать всё, что хочет. И потом достал откуда-то наполовину полную коробку шоколадных конфет — маленькие, каждая в шуршащей тонкой фольге, а внутри что-то горькое, и мокрая ягодка вишня плавает.       Марат ушёл обратно в ванную, и Юля ещё долго слушала шум воды, но они больше не ругались.       Юля доела все конфеты, и ей стало так весело. Когда они вышли, они слушали пластинки все вместе, а потом смотрели мультики. Но в этот раз была одна ерунда — кукольные, такие она не любила, и почувствовала, что жизнь ей наврала.       Она обернулась на Андрея. Он смотрел сосредоточенно на экран, будто там новости, а глаза у него были словно повернуты внутрь, и рука Марата была на его плече.       Раздался резкий звонок в дверь, и Марат подорвался так сильно, что диван пропел и прогнулся, а Андрей расплескал чай на колени.       Пришли родители Марата и предложили Юле варенья с дачи, но Андрей сказал, что им пора — тётя Ира будет их ждать, и Юле ещё уроки делать. Хотя с вареньем уроки получаются гораздо лучше — это же все знают.       Когда они пришли домой, тётя Ира была не одна. Она была очень красивая, с золотыми серьгами-кольцами — те самые, в которые не разрешала просовывать пальцы. Рядом сидел дядя Джон, но в этот раз он принёс только виноград, а обычно — виноград и шоколадку. Но шоколадки нигде не было…       — Андрей, может, ты помнишь Джона?       — Помню, — буркнул Андрей.              — А что у тебя с лицом?.. — она привстала, обеспокоенно смотря на Андрея.       — А шоколадка? — не выдержала Юля. К ним тоже были претензии, ну и хотелось оттянуть огонь на себя, ведь Андрей сильно запачкал куртку.       — Чё, выйти не успел, уже за старое взялся? — сказал дядя Джон.       Андрей развернулся и пошёл в коридор — собрался обратно на улицу.       — Андрей, останься, — сказала тётя Ира несмело. — Посиди с нами.       Андрей прошёл в комнату и молча рухнул на стул перед столом.       — Так и планируешь балбесничать? — сказал дядя Джон. Тётя Ира грозно на него зыркнула, как она обычно делала, когда Юля долго не ложилась спать.       Андрей ничего не ответил.       — Так ты бы в парикмахеры шёл… — сказал дядя Джон какую-то чушь.       — Я работу найду, — прошипел Андрей. — Сидеть на шее у тебя не буду. И Юлю заберу.       — Андрей… ты не так всё…       Юля знала, что на самом деле работать Андрею не надо. Юля уже обо всём позаботилась. У неё была большая керамическая копилка в виде собаки, и она туда всегда совала капитал. Вообще, она копила на щенка, но тётя Ира не разрешала. А Андрей — он же тоже не плох. Так что этот Джон может говорить что угодно, а она брата не бросит. Ведь мама всегда говорила, что только они есть друг у друга.       — Я не собираюсь сидеть у тебя на шее, если вы за этим тут собрались, чтоб мне сказать.       — Андрей! Нет! Что ты говоришь такое… — сказала тётя Ира с круглыми, как блюдца, глазами. Юле это тоже не понравилось. Она вздрогнула от голоса Андрея — такой он был тихий, но грубый.       Но слова остались висеть в воздухе и не успели доскочить до Андрея — он резко встал и вышел из-за стола. Забрал свою куртку и сказал, что он переночует у друга.       Вечер окончился ничем, шоколадка так и не появилась, хотя Юля её везде искала. А потом тётя Ира спросила про домашние задания, и Юле пришлось уйти в другую комнату от этих вопросов. Она, пользуясь тем, что никто не смотрит, достала коробку, которую прятала под кроватью.       Там был главный тайник. Сокровища: резинка для волос с бриллиантами, которую она нашла на улице; белая пластинка жвачки «Вригли Спирминт» и «Дабл Пеперминт» — жёванная только один раз, то есть считай вообще новая; браслет из перламутрово-розового бисера, который она украла в гостях (ох, ну это была целая история); и самое главное — фотография мамы, с которой она разговаривала, и фотография ей подмигивала (ну, это по настроению, конечно — иногда она хмурилась, особенно когда Юля рассказала ей про браслет).       Но сейчас мама ничего не говорила — тихонько почему-то плакала.       Засыпать без Андрея в квартире было как-то странно, непривычно и неправильно. Дядя Джон так и не ушёл в этот вечер, а почему-то остался у них. Тётя Ира разговаривала за стенкой, а Юля не могла сомкнуть глаза. Она клянётся, как услышала: «Выходи за меня, Ир? И Юле отец нужен… чего ты чужого ребёнка и всё на себе, на себе…» Юля замерла в кровати, сердце сильно забилось. Она сжмурилась вся — оттого, что не хотела, чтобы в их жизни что-то менялось… Ведь пришёл её брат, и всё хорошо теперь. Никаких новых страшных перемен не хотелось. К тому же этот дядя Джон… никогда ничего хорошего Юля инстинктивно не ждала от него. Она скрутилась вся под одеялом и обратилась в слух в этой глухой, погружённой в темноту комнате, когда услышала от тёти Иры тихое: «Давай».