Пока ты рядом.

Прошло всего два дня, но для Робби они тянулись так, будто внутри кто-то растянул время на тонкие болезненные нити. Он снова утонул в работе по уши, до удушья. Брал больше дежурств, чем нужно. Подменял двух докторов, закрывал чужие истории болезней. Любая мелочь была хорошей возможностью не думать. Но не получалось. Каждый раз, когда он останавливался хотя бы на минуту - когда мыл руки, закрывал шкафчик, ждал результаты анализов - перед глазами всплывала та ночь в парке. Её взгляд. Её тишина рядом. И самое позорное - слёзы, которые он так отчаянно пытался забыть. Он сжимал зубы до боли. «Она всего лишь… человек. Пациентка. Случайная знакомая. Почему ты о ней думаешь?» Он хотел ответить себе строго. Чётко. Как врач. Но вместо этого внутри поднималось то самое ощущение - тихое, нелогичное тепло. Как будто её присутствие всё-таки имело значение. Он ненавидел это чувство. Ненавидел, что оно украдкой пробирается под кожу. Ненавидел, что не может его выключить, как свет в кабинете. И больше всего ненавидел, что часть его… очень маленькая часть… всё равно возвращалась к воспоминаниям, которые он должен был бы забыть. Вспоминал, как она сидела рядом, не задавая лишних вопросов. Не давя. Не пытаясь исправить его сломанное состояние. Просто была. И ему тогда, в ту минуту, стало чуть легче. Это и пугало сильнее всего. Он вышел из палаты, закрывая историю болезни, и глубоко вдохнул. «Это неправильно. Нельзя привязываться. Нельзя… чувствовать». Он шёл по коридору, будто от кого-то убегал. Белые стены, шаги персонала, голоса - всё сливалось в фон. Но мысль возвращалась снова и снова, как назойливая нить: «Почему именно она?» Ари эти же два дня жила наоборот в странном состоянии тишины и мягкой тревоги. Она работала как обычно: наливала кофе, улыбалась, слушала чужие разговоры, записывала в блокнот, но её собственные мысли упорно возвращались туда, в темный угол парка. К нему. К тому, как он сидел, сгорбившись, будто мир на плечах давил. К тому, как она… ничего не сделала. Точнее, как сделала недостаточно. И каждый раз, когда это вспоминалось, сердце болезненно сжималось. «Ты просто сидела. Просто молчала. Как будто не знала, что делать. Как будто боялась». Она действительно боялась. Не его - себя. Боялась показать слишком много. Боялась прикоснуться, чтобы не нарушить его границ. Боялась ошибиться и случайно сделать хуже. Боялась, что любое слово прозвучит глупо, не к месту… или слишком личным. Поэтому и сидела рядом тихо, осторожно, как будто он был стеклянным и мог разлететься от любого неверного движения. Но теперь, спустя пару дней, эта осторожность казалась ей трусостью. И каждый раз, когда в кофейне звенел колокольчик, она ловила себя на том, что поднимает глаза слишком быстро, будто надеясь увидеть его. Хотя знала, что он вряд ли придёт. А потом ругала себя. «Он просто знакомый. Он был в тяжёлом состоянии.» Вечером, когда она возвращалась домой, она ловила себя на мысли: «Почему я не спросила, что ему нужно? Почему не сказала, что он не один? Почему не протянула руку?» Она перебирала в голове десятки вариантов, как могло бы быть, будто прокручивая плёнку назад, пытаясь переписать сцену. И каждый раз заканчивала одинаковым: она сидела рядом с ним, но чувствовала, что будто могла быть ближе, но не решилась. Стыдно было от этого. Грустно. Но при этом - тепло. Потому что в глубине души она знала: он впустил её туда, куда, кажется, никто не видел. Она ловила себя на том, что ночь в парке не выходит из головы. Что его боль почему-то ранит её сильнее, чем должна. Что его слабость, та хрупкая, живая, настоящая, будто оставила отпечаток на её ладонях, хотя она так и не коснулась его. Каждый вечер она ложилась спать с одинаковой мыслью: «Надеюсь… он не чувствует себя хуже из-за меня». И каждый раз, когда вспоминала его голос, его взгляд, то, как он уходил, - в груди снова становилось мягко и щемяще. Он - корил себя за то, что раскрылся. Она - за то, что не смогла быть рядом так, как ей хотелось. Они оба думали друг о друге. И оба были уверены, что сделали что-то «не так».