Играя Гордыню

Субару открывает глаза в темноте. Не в комфортном, тёплом полумраке вечерней комнаты, не в ночном лесу, наполненном зверодемонами, и даже не с завязанными глазами в чьём-то подвале… не в такой ситуации, из которой мог бы выбраться — просто в темноте, куда как худшей. Он шевелит пальцами, едва-едва, только чтобы проверить, и движение будит боль. Начиная с отсутствующих ногтей, распространяясь по пальцам на предплечья, пульсирующим жгучим жаром раскалённых углей она пронзает его левую руку. Этого следовало ожидать, но Субару не ожидал — в беспамятстве не было так больно, и он рефлекторно вдыхает. И замирает. Лёгкий звон — это содрогнулись затянутые на запястьях цепи; к счастью, недостаточно громко. Медленно, чтобы не потревожить больше звенья, он выдыхает. Значит, в своей камере. Ногтей уже нет — значит, после. Руки ещё недостаточно онемели, чтобы ничего не чувствовать — значит, не сильно после. Значит… В уши бьёт визжащий скрип, отдалённый, но в тишине подземелья пронзительный — так открывается ржавая дверь выхода. Отвратительный, любимый, ненавистный, обожаемый звук — конца, начала, неизменного повтора и он же — звук изменения. Контрольная точка. Звук шагов по ступенькам далекий, но раздаётся отчётливо. Субару задерживает дыхание, чтобы вслушаться лучше, прежде чем давать прорасти ложной надежде. Впереди привычных, ненавистных, с лязгом брони шагов стражи, различим звук другой, более мягкий. Размеренной, спокойной походки наверняка безупречной осанки, к которым Субару так боялся прислушиваться в первый раз. — Да ладно… Идеальное время… — хрипит он едва слышно. Не очень дальновидно. В окружении холодной влажности чувствительное горло легко раздражается, и рефлекторный, сухой кашель не заставляет себя ждать, с толчками диафрагмы разливаясь по измученному телу тупой болью. Драгоценные секунды Субару тратит на то, чтобы его унять — добрые пятнадцать из тех тридцати, что занимает поход от лестницы до его камеры. Продумать план, слова, игру, настроиться, успокоиться — намеченные цели пропадают из мыслей одна за другой, чем громче становятся шаги и ускоряется стук сердца. …Это будет так больно… Не будет, если сделать всё правильно, без ошибок, без суеты, если тебе будет всё равно, да ладно, сколько раз тебе нужно умереть, чтобы сделать что-то правильно– Дверь его собственной камеры поддаётся лишь с чуть менее отвратительным скрежетом, чем предыдущая, и тут же по глазам режет бледный свет лагмита, заставляя зажмуриться. — Смотри-ка, кто проснулся, — обманчиво-ласковый тон, знакомо-ненавистный, слегка гнусавый голос, заставляющий шевелиться волосы на затылке, — К тебе гости, Прайд-чан. В мрачных оттенках темницы силуэт безупречно-белого пятна, которое Субару видит сквозь болезненный прищур и пелену слёз, может принадлежать только Юлиусу. *** — По мне сейчас, конечно, не скажешь, но я архиепископ! Куча этих культистских сил, понимаешь? Я могу… — Достаточно, — Юлиус Юклиус, рыцарь рыцарей, весь из себя симпатичный и превосходный, граф занудства и несмешных шуток, по совместительству последняя надежда Нацуки Субару выбраться из тёмного сырого подвала сжимает пальцы на переносице первый раз за день. Четвертый — с точки зрения Субару. — Отведите его обратно, — вздыхает он, и Субару моргнуть не успевает, как его отстёгивают от стула и заковывают в привычные наручники двое рыцарей. Подобия рыцарей. Право, Юлиус, ты не сможешь разглядеть змею, пока она не обовьётся вокруг твоей шеи. Субару проработал принятие. Он больше не психует, не бьется в истерике и не просит слёзно дать ему ещё шанс. Быстрее и безболезненнее послушно проследовать в свою камеру, и тихо-мирно задушить себя там цепью. Всего за несколько смертей Субару научился делать это быстро, бесшумно и необратимо. Этим он и занимается, стоит только провернуться ключу. Цепи идут от запястий и крепятся к стене позади, недостаточно длинные, чтобы он мог пройти дальше двери, но их хватает, чтобы идеально-удобно обернуть горло. Всё ещё больно от давящих металлических звеньев, всё ещё страшно медленно угасать, но есть и облегчение в пульсации крови, медленно затуманивающемся зрении. Комната начинает кружиться, и Субару хватает ртом воздух. Вдохи и выдохи, пустые и поверхностные, становятся всё реже, пока он бьётся в цепях. Агония длится недолго. Охранник не обратит внимания. Звон цепей — постоянная музыка здесь, в тюрьме для самых страшных из преступников. Секунды утекают, как утекает сознание. Тело расслабляется. Перед тьмой — эйфория. *** — …Позор какой, — когда Субару открывает глаза, картинка перед ним никак не меняется. Всё тот же холодный камень темницы, в котором Субару выучил наизусть все борозды, трещинки и царапины. Некоторые из них он оставил сам, когда у него ещё были ногти. Комната ему — сегодня — не отвечает. Он в трезвом рассудке, и это повод для радости. — Вот идиот, кха… это же Юлиус! В какой из вселенных пустые слова могли бы убедить его?! Субару заходится в кашле полного здравомыслия. Разговоры самим с собой не считаются. Он подходит к этому критически, понимаешь? Это не сумасшествие, если у него есть рациональное объяснение своим действиям… Ой, да заткнись, это помогает систематизировать планы. Не то чтобы в тюрьме раздавали записные книжки и ручки. Посмотрим, как ты запоёшь, когда умрёшь пару раз по причине «перепутал циклы и сказал не то, что надо». — Я больше не могу заниматься ерундой, — Субару вздыхает. Неограниченное время, неограниченные попытки. Вся эта история звучала хорошо примерно до третьего «сегодня». Ну, ты знаешь эту историю. Победный рывок, окончание битвы, и ты расслабляешься, потому что твои друзья живы, а значит, тебе не придётся отматывать время. Твой контрактный дух без сознания из-за потери маны, и вы все, почти что при смерти, радуетесь рассвету, а потом приходит тот самый парень, гвоздь программы, звезда вечеринки, со своим любимым фокусом — стереть из мира любую память о твоём существовании. Следующее утро пройдёт на допросе у самых дрянных рыцарей города, а вечер — в сырой темнице, ведь ты — ха-ха — архиепископ греха. Субару не сразу повысили до такого громкого звания. Страже только в радость допытывать и рядового культиста — в этом он убедился на собственном опыте ещё в камере временного содержания, но стоило им столкнуть его с Сириус… Знаешь, довольно сложно отмыться от обвинений, когда от тебя несёт миазмами за версту, а архиепископ Гнева называет тебя «любимый». Субару посмеивается вслух. Смешно даже сейчас, спустя два месяца. Только сейчас и смешно, честно говоря. Не очень хороший знак. Когда-то Субару отказался от поддержки Ехидны не ради того, чтобы, умирая раз за разом, потерять остатки разума здесь. Любым способом. Нет ни единой причины, по которой его должны держать здесь, помнишь? Последний рывок. Ржавая дверь душераздирающе визжит в пятый раз. — …Или я правда с ума сойду. *** В комнате допросов светло и чисто, как и ещё три «сегодня» до этого. Это не всегда так, обычно тут очень недружелюбно и много крови, но в этот день приехал Юлиус, поэтому все свидетельства вопиющего превышения полномочий должны быть устранены. Три, он не оговорился. В первое из пяти «сегодня» Субару не было здесь, потому что он был плачущим куском истерики, когда увидел знакомое лицо впервые за… Это были два месяца только физически. В его разуме прошло, наверное, в два раза больше. В тюрьме на удивление легко умирать. — Садись, — Юлиус, объективно, не холоден, вежливо-нейтрален — так могло бы показаться, будь эта встреча и правда их первой. Для Субару, который привык к его сдержанным улыбкам и тонкой иронии, эта пустая вежливость режет по сердцу сильнее любого оскорбления. Он держится, потому что от дальнейших десяти минут зависит всё. Кивает и садится на стул напротив, совсем новенький, и сопровождающая стража пристёгивает его ремнями не так болезненно, как обычно. Юлиус смотрит как будто расслабленно, но Субару достаточно узнал о… Не о нём. Об этой его версии, не помнящей — именно эта установка и сделала предыдущие циклы неудачными. Воспринимать этого Юлиуса другом нельзя. Пусть это будет… Юлий. Противный близнец со знакомым лицом и голосом, настоящий Юлиус бы ему треснул за такое отношение к своему товарищу. Боже, Субару бы дорого заплатил посмотреть на Юлиуса, избивающего самого себя. Юлий не доверится Субару — только своим коллегам, естественно, блюстителям рыцарской доблести, иначе и быть не может. Если их, несомненно, подробнейшее расследование показало, что перед ним архиепископ, он будет относится к нему соответственно. С другой стороны этого доверия — если в отчёте напишут, что он жалкий, как мошка, слабейший архиепископ, у которого от титула только название и ведьмина вонь — значит, с ним возможны переговоры. А также… из-за этой его дурацкой веры в рыцарей нет смысла даже пытаться настаивать на невиновности. — Архиепископ Гордыни, Нацуки Субару, — представляется Субару совершенно обыденно и кивает, прикрыв глаза. Он спиной чувствует, как напрягается стража, потому что впервые за проведённое здесь время он не противится этой роли. В мыслях Субару отсчитывает по четыре секунды на вдох, потому что паническое дыхание даст ему не тот образ, который он намеревался создать. Его ладони, сжимающие ручки стула, неистово потеют. Юлий не удивлён, потому что в этой жизни они видятся впервые, и он не знаком с Субару отчаявшимся и жалким, отрицающим свою причастность к культу даже в моменты, когда это лишено смысла. Тем не менее, он отвечает не сразу. — Юлиус Юклиус, — он всегда представляется в ответ, потому что кодекс рыцаря диктует проявлять уважение даже к врагу, — Рыцарь кандидата на трон сорок второго правителя Лугуники, Анастасии Хосин… Субару кивает со знанием дела. И продолжает сразу за ним: — …Лучший из рыцарей, убийца Лени, — он клеит улыбку, которая, он надеется, выглядит естественно, — и рыцарь радужного духа, да? Титулы, которые не помнит больше никто в этом мире. Юлий замирает, наверняка пытаясь не выдать своё изумление, и Субару снова скорее чувствует, чем слышит, как напряглись от его выходки стражники, но сейчас нельзя позволить страху порушить план. План на этот цикл… сделать то, что у Субару получается лучше всего. Начать знакомство с худшего впечатления не подводило ещё никогда. Цикл номер пять, финальная_версия (1)! — Что? — Субару спрашивает невинно. Это, в какой-то мере, забавно — снова вот так поддевать Юлиуса, как будто они всё ещё друзья. Это разбивает сердце. — По протоколам ты не так разговорчив, — холодно — это пугает так, что дыхание Субару на секунду сбивается — отвечает Юлий. Он не знает. Конечно, не знает. В отчётах не напишут, как… Субару смаргивает воспоминания. Не думай. — Какая потеря. Я просто душка, — улыбается он, удивительно даже для себя легко смеётся, — готов поспорить, они вырезали мои лучшие шутки. Субару проглатывает вскрик, но не дрожь, когда сзади раздаются шаги и через мгновение его хватают за волосы. Его дознаватели часто этим занимаются с тех пор, как те немного отросли. Это ненадолго. Юлий молча показывает жест рукой, и болезненная хватка медленно, неохотно исчезает. Субару вспоминает, что нужно дышать. — Для тебя же лучше было бы не дерзить, — равнодушно предлагает Юлий, но Субару знает, что он говорит искренне. Хоть как-то на руку выглядеть так жалко и уязвимо. Спасибо за содействие, мудак-охранник-два. …Субару старается не вспоминать их имена. — Ты уверял, что знаешь, как добраться до Мудреца, — продолжает Юлий, — звучит смешно, учитывая твоё положение. Ага, животики надорвёшь. «Чем ты можешь быть полезен, если последние два месяца тебя пытали по подвалам?». Называй вещи своими именами, тупая версия Юлиуса. — Что-то вроде того, — Субару пожимает плечами. Перед следующей фразой вдох он делает действительно глубокий. Всё или ничего. — Моё полномочие, — он облизывает сухие, покрытые кровяными корками губы, — позволяет видеть будущее. Юлий моргает. Дышит, шевелится. Мир не замирает. *** — Ну, слушай, может быть, я попал в тюрьму осознанно, из злобных культистких побуждений. Разве дружба не начинается с доверия?.. Аргх, да ладно! Скажи своим дружкам, чтобы успокоились немного, я буквально ничего не делаю! … — Что ты думаешь, я могу предсказать, что и когда захочу? Я культист или гадалка? Что я вообще могу увидеть из тюрьмы, свой завтрашний обед?! Поумерь аппетиты, парень-рыцарь, не всё в этой жизни так легко и просто. … — За…чем? Пха-ха-ха! Уж ты то должен понимать меня как никто другой, Юлий-ччи! — Субару заливисто смеётся, в этот раз искренне, потому что вопрос действительно глупый. Это вызывает у него приступ кашля, а после ему ещё требуется время, чтобы отдышаться, и все те долгие секунды, что он пытается снова заговорить, ни Юлий, ни стража ничего не говорят. Субару заканчивает холодным, мёртвым тоном. — Я тоже хочу своё имя обратно. … — Ага, арривидерчи. Ступай осторожно, третья ступенька скользкая, — вошедший во вкус Субару вкладывает в прощание всю накопившуюся в нём язвительность, — И не забудь поинтересоваться у своей любимой госпожи, почему её дурацкий шарф больше с ней не разговаривает. Это их самый долгий диалог за последние пять циклов, и в конце его Субару честно был уверен, что Юлий напомнит ему об их давней дуэли новыми сломанными костями, но, на удивление, даже в этом он сохранил поистине рыцарское самообладание. О том, что последняя фраза его задела, сказал только холодный блеск в глазах за миг до того, как он покинул помещение. Не стоило рассматривать эту беседу как успешную, но всё же… В этот раз Юлиус не сжимал пальцы на переносице, и, вернувшись в камеру, Субару посмел надеяться. *** Юлиус не возвращается ни на следующий день, ни через один. — Да ладно, серьёзно? — мудак-охранник два, больно сжимающий его подбородок, отвратительно смеётся, и Субару чувствует щекой отвратительные брызги чужих слюней, — Предскажешь, что с тобой будет сегодня, а, Прайд-чан? У решения не убивать себя есть цена, но Субару платит её, потому как отлично чувствует зародившееся в рядах своих мучителей напряжение. В их участившихся визитах и демонстративной власти читается нервозность, и она позволяет Субару надеяться дальше. *** Спустя пять дней после встречи с Юлиусом, Субару умирает. Стремительно и отвратительно его рвёт картофельной похлёбкой, которая не задерживалась в его желудке и в лучшие дни, затем чёрствым хлебом, а когда рвать больше нечем, он чувствует на языке ставший уже родным вкус крови. Как по волшебству, принёсший ему еду стражник за дверью притворяется слепоглухонемым. Это… Если абстрагироваться от ситуации, вообще-то, очень смешно, и Субару в перерывах между спастической болью хрипло хихикает, пуская желудочный сок носом. После всех этих месяцев совершенно дурацких смертей из-за банальной халатности они не придумали ничего лучше, чем устранить его путём отравления? Боже, а ведь могли бы просто его не кормить. Такого неаккуратного убийства Юлиус не пропустил бы, даже если бы был слепым. Что они придумают, интересно? Что Субару споткнулся об отхожее ведро и расшиб себе голову? Проснувшись, Субару хохочет ещё громче, заставив стоящего за дверью стражника испуганно дёрнуться. Его новая контрольная точка — напрямик перед единственной за день трапезой, и, хотя это означает, что он останется голодным, он не может сдержать улыбки. Ещё никогда за проведённое здесь время Субару не пытались убить вот так глупо и грязно, как в дешёвом детективе, так напоказ — намеренно, и так расточительно потратив на него такой хороший яд. Он выливает похлёбку в ведро, а затем вызывает у себя рвоту. Для пущей убедительности, пару раз стучит в дверь и даже зовёт на помощь, стонет и кряхтит, и только через несколько минут после того, как, упав на пол, заканчивает данный концерт, слышит, как отодвигается заслонка дверного окошка. На секунду Субару боится, что его мёртвость решат проверить, но стражник, кажется, знает, что лучше лишний раз не следить на месте преступления, а потому спустя минуту или две заслонка снова задвигается, и Субару слышит звук удаляющихся шагов. Он поднимается с пола, утерев с лица слюну; скрестив ноги, садится на подобие кровати — настил из соломы и досок, укрытый тряпьём; и ждёт. Причину, по которой его так скоропостижно и грубо убили. Субару готов поспорить, что у неё есть копна роскошных фиолетовых волос.