Играя Гордыню

Стон всё той же ржавой двери далеко в коридоре становится его будильником. Субару не планировал спать. Продумать, как вернее отреагировать; что сказать, чтобы выгодно себя продать; куда важнее, и тратить это время на сон — непозволительная роскошь. Утирая с подбородка слюни он проклинает себя за глупость, а зашедшееся галопом сердце — за то, что оно никак не может успокоиться. Сколько прошло времени? Чего от него ожидают? Придёт ли кто-нибудь вообще, или сказка о том, что его хотели отравить не более, чем выдумка воспалённого недосыпом и тревогой сознания, натянутая на… Да что угодно, хоть язву желудка — со здешней диетой Субару бы не удивился, образуйся у него в кишках дырка. В тюрьме не раздают часов, и по причине пропущенного обеда он не может предположить о прошедшем времени даже по голоду — только по тому, сколько серий драки Юлиуса против Юлия ему приснилось. …Много? С использованием мечей, кулаков, ниндзюцу, покемонов и как минимум четыре филлерных эпизода, но всё же недостаточно много, чтобы сон перетёк в кошмар, а значит, что-то около часа или двух… Легче заниматься этой глупой, лишённой смысла математикой, чем вслушиваться в шаги: страшно-страшно, приближающееся эхо обуви о плитку заменяет Субару секундомер. Он боится знать, сколько их. Три, может, четыре. Двое — в железных сапогах. Его страхи здесь никого не заботят. Он заставляет себя сосредоточиться на реальном мире, царапнув пальцами пол, и мгновенно под кожей будто проводят током. Боль от пустых, только-только покрытых коркой ногтевых лож пробивает до локтя, заставляет зажмуриться и резко вдохнуть, но также — вслушаться и понять, что третьи шаги, всё же последние: мягкие, тихие, и, что хуже и лучше всего, незнакомые. Субару боится дышать. Его страхи здесь никого не заботят. Четыре секунды на вдох, столько же на выдох, и дверь в его камеру распахивается. Бледный свет лагмита не сможет его ослепить, если он будет сидеть спиной к двери. Выкуси, невежливый-охранник-входящий-без-стука! Скорее всего, Вилдор — вообще, вполне неплохой парень, много интересных историй про рыбалку; слегка быдловат, но не всем же быть в этом мире идеальными… — Здравствуй, Прайд. Выглядишь удивительно хорошо для этого места. …Бинго. Боже. Не верится, что эта идиотская шпилька в сторону Юлиуса всё же сработала. Субару торжественно клянётся не издеваться над ним больше никогда. — Тюремная диета творит чудеса. Наверное. Честно говоря, могу только воображать — в эти апартаменты как-то забыли повесить зеркало, — живо отзывается Субару, уперев взгляд в стену, чтобы глаза привыкли сперва к рассеянному свету, — не одолжишь своё, Анастасия? Она тихо смеётся. — Не думаешь, что, обращаясь к девушке с просьбой, следует хотя бы на неё посмотреть? — От ярких оттенков в глазах свербит, — не только в них, в горле тоже — до зуда хочется откашляться, но Субару держит голос ровным и продолжает, так и не повернувшись: — Возможно, смогу взглянуть на тебя, если снимешь этот шарф. — Вот как? — в нежном голосе слышится удивление, — Ха-а… я подыграю твоей дерзости. Сэр Вилдор, изволите? — Я… С честью, леди Анастасия. Смотри-ка, угадал. В голосе Вилдора слышна заминка: за предположительным Архиепископом необходим присмотр двух рыцарей, но кто-то его уровня не будет противиться воле кандидатки на трон. Шорох меха — Анастасия, правда, снимает шарф. — А вы, сэр Бас… Субару не слышит продолжения. Даже собственного резкого вздоха — не слышит, и неясно, оттого это, что мир заглох, или потому что он прокусил губу до вкуса крови на языке. Мгновения, секунды. Только потрескавшийся камень стены перед ним знает, сколько времени прошло, прежде чем Субару пришёл в себя. Звуки возвращаются. Он слышит удаляющиеся шаги железных сапог — двух пар. — Поговорим с глазу на глаз? — голос Анастасии звучит игриво, почти дерзко. Но Субару знает, когда вслушиваться — в прямоте эмоций слышится фальшь, а неправильные паузы вызывают ассоциацию с театром. Он отвечает без тени сомнения: — Заканчивай притворяться, Ехидна, — только тогда он поворачивается к ней лицом, — Хотел бы тебя сдать — уже сдал бы. Будто сдал бы Субару свою последнюю надежду. Он не может знать наверняка, но далеко не факт, что настоящая Анастасия стала бы тратить своё время на культиста. Ехидна — Шарфидна — с другой стороны, может, и далека от естественной человеческой эмпатии, но любопытна до умопомешательства. Субару знает о ней достаточно, чтобы не бояться: никогда в жизни эта ведьма не пройдёт мимо предложенного на блюдечке знания — хотя, когда выражение дружелюбия сползает с её лица, подобно бумажной маске, он всё равно чувствует пробежавший по позвоночнику холодок. Ну, или почки застудил. Пол тут без подогрева. — …А ты не блефовал. Что меня выдало, позволь спросить? — Ничего такого, что заметит твой рыцарь, можешь не волноваться, — Субару хотел усмехнуться, но вместо смешка наружу вырывается только короткое покашливание, — но я ожидал, что дух Анастасии в курсе, как вести торговлю. Информация дорого стоит. — Мне прекрасно известно хотя бы то, что только на бесполезные вещи так бойко набивают цену, — Шарфидна чуть растягивает губы, и улыбка переходит в ухмылку, — И как ты до сих пор жив, такой нахал? В её вопросах Субару чувствует знакомую, неумело скрываемую жажду знать. Хороший знак. — Ха. Посмотри на это атлетическое тело, — он дёргает рукой, той, что под проклятием драконьей крови не чувствует боли, и напрягает то, что когда-то можно было назвать бицепсом, — Как, по-твоему, такое должно выживать? Очевидно, я либо недопонятый гений, либо… Субару смотрит на Шарфидну. Играет бровями. — Товар принято демонстрировать, — отвечает она, и Субару осознаёт, что ошибся, допуская, что сможет относительно просто переиграть её, опираясь только на любопытную натуру. Повадки хозяина передаются духу. — Хорошо. Кхм. Спроси меня о чём-нибудь, — он прочищает горло и пытается звучать уверенно. В глазах напротив загорается хищный блеск, удивительно похожий на тот, что видел Субару год назад, за мгновение до того, как понять, что его ловко провели. …Чёрт-чёрт-чёрт, буквально вручил инициативу. — Начнём с простого. Какая погода на улице? Вопрос бьёт по больному, ведь в глубокой подземке нет ни одного окна. Тем не менее, легче лёгкого — шрамы сегодня болят сильнее, и уже около часа он не слышал писка крыс. — Прогноз погоды от архиепископа: бурный ливень; немного прохладно, градусов десять; в улетевших шляпах обвиняйте ветер, а не культ, я сегодня занят другими делами. По реакции Шарфидны невозможно понять, удовлетворил ли её ответ. Она равнодушно спрашивает дальше: — Какого цвета перчатки дежурного офицера? Всё ещё просто. В тюрьме нечего делать, и запомнить расписание — первое, чем Субару занял свой разум, когда понял, что никто за ним не придёт. Сегодня должен дежурить Фарель. — Чёрные. Латунные заклёпки. … Нет, слишком просто, не вяжется. Почему? Субару внимательно оглядывает «Анастасию». В привычном белом наряде, без лисьей накидки она кажется меньше, но, одновременно, и опаснее — за счёт взгляда. Лишённый мягкости или сочувствия, взгляд отстраненного любопытства, и Субару под ним чувствует себя застрявшим в стекле жучком. Препарируемой лягушкой. На улице дождь, но на её одежде нет ни намёка на влагу. Она хочет испытать. Она не задала бы вопросы, к которым не подготовилась. — …И они у тебя в кармане. Не очень-то вежливо забирать у человека имущество просто чтобы меня проверить, ему их, вообще-то, девушка подарила. — Действительно? Тогда ей стоит побеспокоиться, он отдавал их с большим энтузиазмом. — Да, через месяц расстанутся. Будешь уходить — присмотрись к секретарше. Найдёшь у нее засос. Чтобы выдумка звучала грандиозней, нужно смешать её с фактами — тактика любой гадалки из его мира. Субару не знаком с секретаршами, но слышал, что как минимум одну из них называли шлюхой. — О? Архиепископы нынче подсматривают за закрытые занавески вместо разрушения городов? — спрашивает Шарфидна, но даже не пытается вложить в тон яда, который можно было бы ожидать от подобных слов в сторону, на минуточку, Архиепископа. В вопросе чувствуется искреннее любопытство. — Я к этому сброду отношения не имею. Думаешь, отделались бы вы так легко, прими я в этом участие? Я тебя умоляю, — Субару закатывает глаза, — Пристелла бы утонула в крови. Шарфидна моргает. Не впечатлённо. Браво, театрал, переигрываешь. — И что ты, в таком случае, здесь делал? …Вот к таким вопросам он совсем не готовился. — Проводил отпуск, — с постным лицом отвечает Субару. — Архиепископ посреди города, сразу после нападения. Верится с трудом, — парирует Шарфидна, и Субару больше не понимает, что она проверяет. — Похоже, что я был в своих злых штанах? — огрызается он, — За покупками вышел. Хочешь выяснить мою причастность — почитай протоколы допросов, мне этот вопрос задают по сто раз на дню. — Читала, что ты каждый раз отрицаешь свою связь с культом вообще, — её совсем не задевает его глупая вспышка, от которых, он думал, избавился много циклов назад, когда понял, что они делают всё только хуже, — С чего бы признался только сейчас? Потому что только строчка «подозреваемый» на обложке личного дела отделяет от виселицы. Отделяла. К сегодняшнему утру уже наверняка готова любовно натёртая мылом верёвка, пока спасительная надпись перечёркнута, затёрта замазкой и вместо этого любовно обведена в кружок красных чернил другая, соседняя: «Архиепископ». Может ли существовать более привлекательная ступенька в карьерной лестнице случайно взятого рыцаря? — …Творческий кризис, — Субару никогда не планировал, что диалог зайдёт на это поле, но отступать некуда, поэтому ему не остаётся ничего, кроме импровизации, — Всегда одно и то же: крики, море крови, боль и страдания, бла-бла-бла, надоело. Решил, что нужно заняться чем-то другим. — И ты решил искать себя в тюрьме? — недоумение в её голосе даже не кажется наигранным. У архиепископов нет здравого смысла. Чем абсурднее выдумка — тем более правдоподобно она выглядит. — Ну, сложно скрыться от собственного культа, — Субару легко входит во вкус в этой спонтанной лжи, — Знаешь, все эти сумасшедшие сектанты повсюду, хотят, чтобы ты повёл их на кровавую жатву? Не оставляют даже в туалете. Думал, хоть тут отвяжусь, так нет — они и сюда притащились. …Вообще, притащились за Сириус, но, почуяв его миазмы, решили, что он, очевидно, Прайд: «Учение привело нас к новому лидеру!», «Нас не сломить, пока с нами двое грехов!» — да уж, спасибо большое. Господин стражник, они не мои культисты, мне их подбросили — и, конечно, никто никогда не верит… — Допустим, я поверю тебе. Какую цену ты хочешь за полномочие? …оттого следующая фраза доходит до него не сразу. «Я поверю» звучит удивительно легко. В этих словах нет грандиозного веса, который Субару надеялся услышать каждый раз, обнажая наизнанку душу, прибегая к обману, пытаясь докричаться бессильным гневом и смирённым молчанием. Ничего не переворачивается от этих слов внутри, как это было в изредка хороших, а оттого даже более жестоких, чем кошмары, снах, и даже не складывается ощущения, что что-то идёт по плану — и это ещё более весомая причина перестать ковыряться в собственных — не умерших ли? — чувствах. Отстраненно он думает о том, что всё же, натуру Ехидны не перевоспитать. Будто настоящий торговец позволил бы так легко устанавливать прайс. — Дешевле, чем ты думаешь, — он отвечает, вкладывая в скользкую улыбку всё своё самообладание, — Хм-м, дай-ка подумать… Держится, чтобы не выдать физических реакций — не кусать губы, не отворачивать взгляд, не дрожать, не шевелиться никак, кроме как естественно. — Сектанты слушают меня. Огромный пласт информации и решение трети проблем на дороге — всего-то за одного меня в багажнике. На моём месте архиепископ Жадности мог бы попросить гарем и дворец в придачу… Тебе это не так уж и нужно. Скажи, будто это ничего, секундная прихоть, рождённая скукой — будто ей это нужно больше, чем тебе… — Я никому не приношу пользы здесь. Мне не нужен дворец. Мне даже кровать не нужна, и без еды я тоже вполне прекрасно обхожусь… — он обрывает себя — ей не нужно знать — и выдыхает: — Я буду выполнять приказы. Я не убегу — если бы захотел, уже бы сделал это. Шарфидна внимательно слушает. Это чувство забыто, непривычно. — Просто… хочу выйти. Безмозглый придурок, глупец, тупоголовый ИДИОТ — Я физически не могу никому навредить, и я могу быть очень, очень тихим — ты даже моего существования не заметишь, ну, в переносном смысле, конечно, иначе я отсюда бы уже– Нет, заткнись, замолчи, заглохни — …Н-но если ты хочешь немного шума, тогда, конечно, я могу быть и погромче, и, знаешь, ты всегда сможешь узнать заранее, например, погоду, и вовремя надеть шапку, и– захлопни свою варежку НЕМЕДЛЕННО. …Это Ехидна, не Анастасия. Ещё не всё. Сбитое дыхание — от того, что ты много говоришь. Трясущиеся руки — от физического напряжения. Влага в глазах — от яркого света, а может, тебе повезло, и она даже не заметила при таком тусклом освещении. Он сглатывает вязкую слюну. Чуть откидывается назад с ухмылкой, которую, надеется, можно назвать уверенной. — Тебе не обязательно меня любить. Тебе не обязательно мне доверять. Просто привяжи меня к своей повозке, как… я не знаю, особенно уродливую кроличью лапку, и наслаждайся эффектом. Я смогу уберечь тебя от катастроф, о существовании которых ты даже не подозреваешь. Его пальцы подрагивают, и он борется с желанием сцепить руки в замок — это только обратит на них внимание. — А если я тебе надоем… Если почувствуешь, что я опасен; если доставлю неприятности; если хоть на секунду ты усомнишься, что риск взять меня с собой того стоил… В твоей группе есть рыцарь, маг и их духи. Вдох даётся с хрипом — и хорошо. Задержка сделает паузу драматичнее. — Прикончить меня будет проще простого. Терять нечего. Выдох. — Ты получишь предвидение, — тихо заканчивает Субару, не сводя с лица Анастасии глаз, — А я… прогулку до башни и, надеюсь, своё имя. Он несколько раз быстро моргает. Анастасия молчит, и в тишине к нему возвращается самообладание. — По рукам. — Итак, вот моё предложение. По-моему, вполне честная сделка, но если ты хочешь добавить что-то ещё, то– — Нацуки. — Я, конечно, могу подумать над этим, просто потому что будет немного жаль, если вы все там бесславно умрёте– — Нацуки. — Не то чтобы меня волновала ваша судьба, но, знаешь, хотелось бы всё же вернуть миру память о моём коварстве. То есть, представь: ты так стараешься, творишь все эти злые дела, а потом — пуф, и!.. — Нацуки Субару. Я сказала: по рукам. Субару дёргается, как от удара. …Как, оказывается, приятен звук собственного имени. — …Кхм, прости. Повторишь ещё раз? … Анастасия повторяет, медленно и доходчиво. Говорит что-то ещё: о том, что подаст прошение на конвой, бюрократических процедурах и всём таком. Череп Субару будто набит ватой, и он только и может, что тупо моргать да иногда поддакивать. … Он не знает, сколько времени заняла их беседа. Явно дольше, чем нужно, чтобы двое стражников донесли куда-то накидку, но когда Анастасия собирается уходить, он не может не думать о том, что этого всё равно было слишком мало. — Ах, да, прежде, чем я уйду, последний вопрос… Как ты понял, что я не Анастасия? Только эта реплика по-настоящему пробуждает его. — Ты слишком спокойна, и моргать можно было и почаще, — зазубренный ответ отскакивает от зубов, — Не отыгрывай эмоции слишком прямо, не смейся невпопад. О, и имитируй сопереживание, прежде чем переходить к делу. — Ух. Так много критики, и ты говоришь, что мой рыцарь этого не заметит? Субару усмехается, и напускное самодовольство призвано скрыть в этой ухмылке горечь. Чтобы знать, почему, дар предвидения не нужен. — Его все забыли, — он пожимает плечами, — Держу пари, ему сейчас слишком больно.

***

Двумя днями спустя первый из браслетов новеньких кандалов, как и положено обновкам, немного жмёт. Между ним и вторым всего пять звеньев, что оставляет довольно мало возможностей для, например, показывания фокусов, но Субару не жалуется. Почему? Захлебнись своей злостью, пока застёгиваешь на запястье этот билетик на свободу, мудак-охранник-два! В общепринятом сознании кандалы вряд ли ассоциируются со свободой, но в жизни Субару, вообще, достаточно много вещей идёт не так. Над фиолетово-зелёной от синяков коже другого запястья защёлкивается второй браслет, и Субару, несмотря на твёрдую цель равнодушно стоять и строить из себя крутого парня, не сдерживает жалкого писка, а потом и вовсе сползает на пол. Холодно. Холодно, холодно, холодно, почти как когда Пак заморозил изнутри его кровь; почти как тела людей, о которых ты заботился, когда находишь их мёртвыми; как будто из самой души высосали всё до последней искры, оставив после тебя только холодный, холодный пепел… — Нравится? — пробиваясь даже сквозь звон в ушах, мудак смеётся, конечно, они всегда смеются, ведь это так смешно, смотреть, как из него вытекает душа, как он корчится от боли и проливает слёзы — так посмейся над этим тоже, раз не помнишь, как бояться — посмейся, чтобы вместо адреналина твоим обезболивающим стал эндорфин, — Оковы подавления маны, Тир-2. Неужели уже забыл? В таких его уже держали, вспоминает Субару, пока пытается сквозь давящую тяжесть на груди восстановить дыхание. В таких местах, как здесь, некому возиться с токсичной маной разбитых врат, медленно и бережно удалять из организма магический яд — смешная фантазия в мире, где существуют ограничители магии. Уже было так холодно в самом начале, когда кто-то впервые назвал его этим мерзким именем… — Что, Прайд, язык проглотил? — снова хохочет мудак, и Субару рад бы ему ответить что-нибудь едкое, да только воздуха не хватает даже на вдох, и, как назло, вот именно сейчас рвётся наружу кашель, — Ну так я тебе помогу. Мир ещё немного кружится, но Субару даже может сделать нормальный вдох и перестать думать, что вот-вот покроется морозной коркой когда стражник приседает на уровень с ним. К цепи, соединяющей браслеты, он пристёгивает ещё одну цепь, длинную, со свободным концом, намотанным на кулак — своеобразный поводок. И, очевидно, потому что является мудаком, с силой дёргает. Запястья болят, и у Субару нет другого выбора, кроме как следовать за натяжением. Да и если бы не болели: сейчас он не смог бы устоять на месте, даже если бы захотел. Даже если бы захотел до того, как его закрыли в темнице с очевидным недостатком калорий, витаминов и солнечного света; до того, как он не ел на протяжении двух дней, боясь снова отравиться, и уж явно до того, как из него высосали почти всю его бесполезную ману за один присест. …Беако всегда была нежнее. Не думай. Да. Сейчас Субару, вероятно, мог бы одолеть разве что какого-нибудь викторианского мальчика с чахоткой, рахитом и, желательно, в коме. Впечататься носом, без того многострадальным, в стальной нагрудник своего надзирателя это то унижение, с которым он вполне может справится. Куда более болезненной ощущается крепкая хватка в волосах — Субару не может сдержать рефлекторной реакции и зажмуривается, чувствуя, как напрягаются мышцы в ожидании… чего-то. Всегда болезненного. Рациональной частью он понимает, что напрягаться не имеет смысла, потому как жалкие остатки мускулатуры никак не смогут защитить его внутренности. Расслабление тела, с другой стороны, приносит намного меньше болезненных ощущений. Хотел бы он донести это своей нервной системе. Он не может заставить себя расслабиться никаким усилием воли — не сейчас, так близко к одному из своих мучителей. Они всегда знают, как сделать худшей даже самую обыденную ситуацию. Сломай его тело, конечно, кости и мышцы терпели и не такое. Несколько помятых ребёр и кровоподтёков значат мало. Возьми измором — как много сидящему в своей камере пленнику нужно еды и воды? Явно не слишком много. Ничего не случится, если пропустить пару дней… До тех нескольких циклов у него была уверенность, что он является хоть сколько-то ценным источником информации, но, серьёзно, чтобы твой заключенный умирал от истощения? Зачем он тут вообще, если тебе настолько плевать?! Сковывание в изнурительных, неудобных позах в темноте, напоминало ему о провальном цикле в Святилище, когда он был в плену у Гарфиэля несколько дней. Почти достаточно плохо, но Субару действительно повезло, что большинство его надзирателей — самодовольные идиоты, не умеющие долго держать рот на замке, и легко ведутся на провокации. Оскорбления, издевки, боль — что угодно, кроме тишины и темноты, что позволяет зацепиться за настоящее. …Не надеяться самым далёким, слабым, жалким уголком разума, что может, Отто спасёт его и в этот раз. Или… что-нибудь ещё. Правда, давай не будем об этом, зачем бередить старые раны? Что было, то прошло, главное — настоящее! В настоящем мудак-охранник встаёт, и вместе с этим дёргает его голову тоже — вверх, но Субару не может найти в себе сил встать даже так. — Не очень-то ты хочешь наружу, да? — не ослабляя давления, говорит мудак, — Может, мне стоит сказать кому-нибудь, что ты хочешь остаться? Провокация настолько очевидно пуста, что Субару даже не бесится. Только устало прикрывает глаза, пока боль от удерживаемого скальпа утихает до жжения, и ждёт, пока колени перестанут дрожать. Этот мудак — слишком гордец для того, чтобы тащить такого, как Субару, на себе. — Ты неправильно делаешь, Люгнер, — обманчиво-ласковый тон, знакомо-ненавистный, слегка гнусавый голос звучит позади, и Субару распахивает глаза скорее рефлекторно, — с этим… Он зажмуривает их тут же. Это ничем не поможет, никогда не помогает, но хоть что-нибудь, лишь бы оказаться не здесь, где-нибудь подальше, да хоть бы и в собственном разуме… — Нужно нежно, — голос звучит снова, шёпотом, над самым ухом, а под мышками хватают заключенные в кожаные перчатки пальцы. Волосы отпускают. Субару так и назвал его. Перчаточник. Его появление вправляет мозги. Субару уходит отсюда, и никто из его тюремной компании этому помешать не сможет. Даже худший из них… — Думаешь, небось, как свалишь, а? — голос смеётся, а поддерживающие руки без какого-либо усилия тянут Субару вверх и назад, заставляя обмякшее тело откинуться на чужую грудь, — Избавишься от нас, может быть? Он слышит улыбку в этом отвратительном голосе, едкую, ядовитую. Его тошнит. — Может, тебе и удалось насрать в голову Юклиусу и этой его госпоже, — чужое дыхание так близко к коже обжигает, заставляет тело покрыться мурашками, и Субару ненавидит, — Но мы-то знаем, Прайд-чан. Когда они поймут, насколько ты бесполезен, они вернут тебя к нам. «Вернут тебя ко мне» — не высказано, но слышно. Субару прикусывает щёку изнутри, пытаясь унять дрожь в руках. — Будем ждать. Когда руки отпускают, ноги его, пусть и слабо, но держат, и он чувствует во рту привкус крови. Мудак-охранник же дёргает за цепь ещё раз, но Субару только рад оказаться от Перчаточника подальше. Он следует за натяжением. Не смотрит на спину впереди; полностью отдаётся звону в ушах, лишь бы не услышать голос того, что сзади; не отвечает, не осознаёт ничего, кроме того факта, что его нога переступает выход из камеры. Второй раз за неделю, и не для того, чтобы потом вернуться. ...Вау. Он всё ещё свыкается с этим чувством, пока его ведут по коридорам тюрьмы, и каждый новый светлее предыдущего. Субару неосознанно останавливается, когда, спустя две бесконечно длинные лестницы, видит первое окно. Зарешёченное, слегка мутное, и всё равно сквозь него на каменную плитку пробивается солнечное пятно. Субару вступает в него, и тепло под босыми ступнями — почти забытое ощущение — поднимает в нём примитивную, чистую радость. Субару двухмесячной давности не скрывал бы её так, как это делает настоящий. В том же настоящем, холодном, как плитка за пределами солнечных лучей, цепь в ответ на его заминку дёргается, и он вынужден продолжать идти, как будто всё в порядке. Как будто он грешник, сломанный пленник, сумасшедший архиепископ, который не будет радоваться такой банальности, как солнце… Солнечное пятно остаётся позади. Грубые каменные коридоры и решётки сменяются светлыми, чистыми комнатами, устеленными коврами, с диванами и комнатными цветами, а вокруг появляется всё больше лиц, и чем дальше — тем незнакомей. Последняя дверь, которая он знал, куда ведёт, захлопывается за ним с оглушительным хлопком, и давление на пульсирующих запястьях пропадает. Субару не сразу это понимает, а потому делает ещё несколько шагов чисто по инерции, пока не стукнется всем телом о спину своего надзирателя. Толчок приводит в чувства, и Субару приходится проморгаться. И ещё разок, на всякий случай, просто чтобы лучше видеть, ну, например, Юлиуса Юклиуса. Недовольного. Напряжённого, с кругами под глазами, подозрительного в его, Субару, сторону — всё это Юлиуса совсем не красит, но Субару всё равно считает это лицо сейчас, наверное, своим любимым в мире. Их с мудаком разговор Субару воспринимает белым шумом. От нечего делать он смотрит, как на волосы Юлиуса ложится солнце — кто бы мог подумать, что это так красиво, — как витают в воздухе пылинки; как тепло, оказывается, перебирать пальцами на мягком ковре, даже теплее, чем в солнечном пятне. Белый шум затихает, когда звенит цепь. Не дёргает больно, просто звенит. В руках Юлиуса — да пусть хоть поёт.