Играя Гордыню

Оглядываясь назад — мысль упомянуть Анастасию в разговоре с Юлиусом вполне могла бы посоревноваться за призовое место среди самых тупых, что когда-либо посещали голову Субару. Учитывая, сколько их таких возникает ежедневно, это вполне себе достижение. (СРОЧНО, СРОЧНО, СРОЧНО УБЕЙ СЕБЯ!) Вот, например, ещё одна. На первый взгляд, может, даже не самая тупая. Очень вряд ли то, что так смачно хрустнуло и брызнуло во все стороны кровью, было зубами Патраш, а ранить Юлиуса вполне могло бы стать для Субару роковой ошибкой, которую следует немедленно откатить. Его уже разок послушали, и что, помогло? …Только вот, как показала практика, даже со знанием грядущего всё легко становится только хуже. В прошлом цикле Юлиус без подначек Субару взъелся только утром, в обычной своей сдержанной манере, в которой и близко не пахло импульсивностью Юлиуса настоящего. Забавно, что даже он, как оказалось, всё же мог отбросить доспех элегантности, если ненавистный враг заговорит об обожаемой госпоже. Урок, который Субару даже после стольких повторений всё никак не может выучить — всегда может стать хуже. Так, например, и укус Патраш, в прошлом служивший мягким упреждением без причинения реального вреда, теперь стал истинно нападением хищника. Субару мог бы поклясться, что слышал хруст кости. К достоинству Юлиуса, когда его руку сдавила драконья пасть, он даже не закричал — отпустил горло Субару и только сдавленно, мучительно простонал сквозь сжатые зубы так, что его почти стало жаль. Субару предупреждал о том, что Патраш укусит, но в том, чтобы остаться неуслышанным, ничего нового нет. …Убиться, перемотать и всё же попробовать ещё раз немного иначе, чтобы эта ситуация не повторилась? Тем более, что в этом конкретном случае достаточно было бы всего лишь вовремя заткнуть рот. Вообще-то, что-то подобное могло бы решить большую часть возникающих перед Субару проблем, но мысль о том, чтобы пережить ещё одни бесполезные сутки — потерять ещё одни драгоценные сутки! — только ради — из-за — Юлиуса… Цикл назад было грустно, но сейчас попросту утомительно. Он ранен. Срочно, убей его. Патраш не разжимает хватки, и, если Субару понимает утробный рык правильно, вряд ли собирается. Идеальная возможность облегчить страдания Юлиуса, сжать пальцы на горле и душить, пока не заплачет, пока не взмолится о пощаде и не умрёт, беспомощно и жалко. Это предложение ещё тупее. Всё равно никто его не помнит, а потому не будет оплакивать. Никто не отомстит, не будет навещать его могилу, потому что даже могилы он не удостоится. Сгниёт под ночным дождём, все уедут без него, а когда в середине дня хватятся — пожмут плечами и решат, что ничего страшного. Подумаешь, человеком больше, человеком меньше. Можно ведь и с ума сойти, если носиться и заботиться о каждом неизвестном, что называет себя вашим забытым союзником. Или, нет. Юлиус, в отличие от Субару, умрёт навсегда. Его смерть будет что-то значить. [В таком случае, лучше, всё же, себя. Труп Юлиуса принесёт больше проблем.] (Да, да, нас спасёт только незамедлительная бесславная смерть!) Сенсационное предложение, идиоты: как насчёт не убивать НИКОГО? Собственные мысли сменяют друг друга и ускользают, пока Субару не в силах полноценно зацепиться ни за одну, и ему остаётся только неподвижно смотреть, как белоснежный рукав Юлиуса — на фоне побледневшего лица даже он кажется теперь скорее серым, — стремительно окрашивается в цвет переспелой вишни, и в нос бьёт знакомый запах крови. — Кх!.. Новый страдающий звук окончательно приводит Субару в настоящее. Утихает звон в ушах, шумным и чётким становится мир, в котором Юлиус болезненно кряхтит и пытается высвободить руку, пока Патраш явно не намерена ему это позволять. — Отпусти, Патраш, — собственный голос, к удивлению, не дрожит и не пищит позорно, а вот вязкую слюну после этой фразы сглотнуть неожиданно больно. Нет, не так — всегда больно. Глотать, дышать, сильно дёргаться, громко кричать, раздражающе молчать, отвратительно плакать и говорить чушь всегда заканчивается тем, что будет больно. В последние пару дней, избалованный исцеляющей магией Беатрис, Субару почти успел забыть, как это. Стоило бы, наверное, сказать Юлиусу спасибо за своевременное напоминание. Патраш рокочет и пусть неохотно, но подчиняется, когда он почти на автомате гладит её под мордой. Её клыки медленно покидают чужую плоть, за зубами тянутся нити слюны и крови, сквозь порванную ткань открываются взору глубокие отверстия ран, и освобождённая рука Юлиуса безвольно, подобно плети, опадает вдоль тела. Он делает шаг назад. Кровавые дорожки спускаются по рукаву вниз, захватывая ещё больше цвета, пока он держится здоровой рукой за плечо и не сводит с драконицы напряжённого взгляда. Субару тоже смотрит на неё — в суженные зрачки, что чёрной полоской пересекают янтарную радужку; на перекатывающиеся под чёрными пластинками чешуи мышцы, пока машет из стороны в сторону хвост. Ещё хоть жест — и такое чувство, что точно набросится. Почему она, в конце концов, так поступила? — Хм. Я предупреждал, — Субару пожимает плечами в надежде движением сбросить с кожи унизительную дрожь, — Ты сам виноват. Сам виноват, Субару, что открыл рот столь легкомысленно, словно бесконечные дни тюрьмы не научили тебя лучше: неосторожно брошенное слово, высказанное в пылу обиды и гнева оскорбление и слишком дерзкое поведение могут отправить тебя обратно, в контрольную точку, даже более болезненно, чем чьё-то преднамеренное убийство. — Тем не менее, я, кхм, могу объяснить… — Уж объясни, — Юлиус скалится и шипит слова с такой ненавистью, словно у него и не болит ничего, — Что ты с ней сделал? Даже сейчас, даже в такой ситуации он проявляет сдержанность вместо того, чтобы убить Субару на месте. Какая удача. Какое разочарование — заставить Субару решать, свалить на него ответственность выбирать между жизнью и смертью, в отчаянии выкручиваться, паниковать и бояться не только за себя, но и за неё, лисью шкуру в теле Анастасии, что не смогла разобраться со «своим» рыцарем сама. Какая жестокость — даже в такой ситуации, будучи задетым за живое, сохранить подобие рассудка, отобрать у Субару возможность ненавидеть. Сдави он хоть чуть покрепче, и трахея бы звонко хрустнула, потрясающий звук оборванной жизни дал бы Субару простой и быстрый выход. Без необходимости решать, что делать дальше, без трудности бороться, без этого тупого, совершенно идиотски-неуместного сочувствия его ране. Сочувствовал ему Юлиус, когда Субару клялся в своей невиновности? А сочувствовали рыцари, когда Субару из раза в раз, каждый цикл, умолял их остановиться? Последняя ниточка, удерживающая от того, чтобы поставить Юлиуса с ними в одну строчку, сплетена из его же необычайно прочного лицемерия: презирать, но не причинять вреда; угрожать, но пощадить, а пощадив — ни за что не довериться. Игра в кошки-мышки, в перетягивание каната; ни расслабиться, ни сдохнуть; ни посчитать другом, ни возненавидеть этого утомительного, невозможного человека. …Как хотелось бы. Как было бы легко, если бы ниточка наконец оборвалась, и позволила Субару уже в ненависти сгнить. Как жаль, что ты всё ещё жив и здоров. — Абсолютно ничего, — он жив и здоров, ничего не случилось, ничего не изменилось по сравнению с тем первым днём, когда недоверие в воздухе можно было резать ножом; а хватка на горле это даже не так уж и больно, может, даже синяка не останется; так почему же ему так плохо? Впору над самим же собой посмеяться. Какие, правда, бессмысленные слова он изрёк, может, ему просто нравится повторять одно и то же? Надеяться, что, может, на второй раз Юлиус таки его придушит до победного конца, раз у него осталась ещё целая здоровая рука? Говорят, только безумцы ожидают изменений от неизменных действий. Нет-нет, ты полностью в здравом уме и трезвом рассудке. Да, ведь так часто со здравомыслящими людьми вот так ведёт беседы собственный разум. (Нет, мы сходим с ума, мы умрём, умрём, умрём, впадём в истерику, нас вернут в тюрьму и запрут в ПСИХУШКЕ…) [Конечно. Слуховые галлюцинации — всего лишь результат экстремального стресса.] Всё, мне надоело. — Ха-а… Вздох, внезапно сорвавшийся с собственных губ, тяжёлый — и, что удивительно, дарит облегчение. Как будто в его тяжесть оказалась заключена и запечатанная паника, и ненависть, и неуместные философские размышления, и в голове на миг становится освобождающе-пусто. — Мне твоя дура и даром не нужна. Издёвка ложится на язык естественно, как излюбленная поговорка, не требуя даже секунды на размышление что и как сказать. Сам же сказал: всё плохо, как обычно. Значит, и ведём себя, как обычно, понял? Было бы глупо споткнуться на том же самом моменте. Не стоит переигрывать в третий, в четвертый и дальше раз ситуацию, из которой известен вполне рабочий выход. — Хоть с потрохами забери. И пусть на километр не подходит ко мне эта… Быть тем, за кого тебя считают, ни больше ни меньше. Не так это и сложно, когда так удивительно приятны слова истинной мысли о бесполезном комке шерсти, занявшем тело Анастасии, и губы сами собой растягиваются в широкой скалящей улыбке. В потоке вдохновения Субару складывает пальцы своей уродливой руки в морду лисы и, хотя из-за цепей сделать это не совсем удобно, сгибает руку так, чтобы она оказалась близ лица, там же, где обычно Анастасия застёгивает свою накидку. — Сраная лисица. Что-то в выражении Юлиуса меняется. Наверное, дёрнулась какая-то из хмурящих брови мышц и ослабло давление напряжённой челюсти в подобии замешательства. [Да, замешательства] — это тупое, восхищающе-непрошибаемое бревно нужно только подтолкнуть. — Не моя вина в том, что ты не признал в своей госпоже этот меховой коврик, — усмехается Субару в чувстве искреннего злорадства, — Уж за два месяца можно было заметить. Вот оно, это оно, оно-оно-оно в его глазах, [сомнение], за которое нужно как клещ цепляться сразу, как увидишь. Возможность — пока не обдумана им как следует, пока можешь говорить, пока шевелится язык и слышен из глотки хоть какой-то звук (продолжай); ковыряй его сознание, вгрызайся, пока не сдохнешь снова, и снова, и снова, пока не получится продвинуться дальше, вперёд, в чуть меньший мрак; в бледный свет истощённого тюремного лагмита; и однажды увидишь намёк на выход. — Не веришь мне — и ладно, — Юлиус не отвечает, даруя Субару дополнительные шансы попробовать достучаться до его тупой башки, — Только тело твоей драгоценной госпожи было занято задолго до нашей встречи. …Что, если подумать дальше, в случае забытого всеми Субару совсем не аргумент, и всё же… — И если ты не совсем слепой идиот, то знаешь это и без меня. Хоть о собственной госпоже он же должен волноваться больше, чем о рыцарских идеалах? Горло ноет даже сейчас, когда он уже отпустил, словно в подтверждение: жест совсем не элегантный, столь Юлиусу неподходящий, стал возможен только потому, что одно лишь упоминание Анастасии оказалось способно так быстро разрушить его идиотский рыцарский фасад. В прошедшем цикле Субару так и не выяснил, что именно Анастасия ему сказала. Что, после двух месяцев успешной игры, всего за один диалог заставило его заметить в ней подмену; но если он был ей по-настоящему близок, то никак это не могло быть первым случаем. Должно было быть что-то ещё, какая-нибудь мелочь — если даже Субару понял так быстро, не мог же не понять Юлиус? …Не мог же? В тюрьме ты тоже думал, что этот человек не мог тебя бросить. Ох, правда, сделай одолжение и ЗАТКНИСЬ. …Юлиус всё ещё не отвечает. Нет, правда, это становится тревожным. Что у него, болевой шок? [Я бы сказал, эмоциональный, и, если не оказать первую помощь в ближайшие пару минут — опасная кровопотеря.] …если присмотреться, то и рукав пропитался кровью как-то уж слишком быстро. — Э-э, Патраш? Тут нужна Беако, — чем дольше, тем тревожнее смотреть, и в момент фразы Субару видит, как с ладони Юлиуса падает на землю красная капля. Он сглатывает, — Быстро. Патраш скулит в знак явного протеста. Прогонять её, единственную поддержку — страшно, но ещё страшнее будет за неё же саму, если она вдруг снова примет Юлиуса за обед. …Не связана его просьба с тем, что от вида её окровавленной пасти на миг становится дурно. — Ну, давай! — в подступающей панике он бьёт её ладонью по крупу, и только тогда она следует команде, резко срывается с места в направлении костра. Патраш — умный дракон. И пары минут не пройдёт, как она вернётся, несомненно, с Беако, Юлиуса благополучно исцелят и он не будет желать Субару смерти, всё решится спокойно и мирно… — …Два месяца? — Юлиус, наконец, заговаривает, тупо повторяет слова Субару, и выглядит при этом… [Разбито]. Как хотелось бы подобрать для этого человека другое слово, но он выглядит именно так, как никогда не должен, жалко. Чем-то напоминает тот самый день, когда битва в Пристелле закончилась и Субару нашёл Юлиуса в руинах одного из домов, стоящим в тени. Страшно-тихий, он скрылся, стоило только его окликнуть; и сделал точно такое же раненое выражение, как сейчас, когда Эмилия не смогла назвать его имени. Тогда у Субару за него рвало сердце. Сейчас — нет. Поделом ему, пусть и выглядит вот так жалко, когда угрожал, злился, не доверял, напугал и схватил за горло — пусть грустит, пусть подавится, пусть упивается этой своей невероятной трагичной судьбой, где, ой, как грустно, его никто не помнит; где нет никого на его стороне; где люди, которых он любил и которым доверял, оказались просто чужими омерзительными существами в знакомой шкуре. Прогнивший насквозь близнец Ехидны, в теле Анастасии; тупорылый Юлий, что так правдоподобно сросся с обликом благородного Юлиуса… Знаешь, а если подумать на секунду дольше мелочной обиды, может, и всё положение Субару сейчас — это такая карма за тот день? Не убил себя, когда узнал, что имя Юлиуса оказалось потеряно, в трусливой мысли, что не такая уж это и катастрофа — все же живы, значит, что-то ещё можно изменить, и даже из самого плохого положения можно выбраться собственными силами. Через несколько часов, когда его имя тоже съели, а попытка убить себя откатила его на лишь мгновение после этого, он мог только истерически смеяться. Думать — как здорово, что только для Юлиуса в этом мире существовал человек, который смог его вспомнить и вернуть туда, где он и должен быть. Как здорово было бы тоже иметь вот такого исключительного друга, который бы сказал «ой, да это же мой кореш Субару, он друг!» и вернул его домой. Домой. Да он даже дома теперь никогда не увидит, ни прошлого, ни настоящего, ни будущего; ни временного, ни хотя бы кратковременного приюта, и по чьей это вине? Почему именно он всегда должен быть единственным, кто запомнит, единственным исключением из правил? Почему ради него никто не смог сделать того же? Разбейся, Юлиус Юклиус, на мелкие-мелкие кусочки, и больше не вставай, — это заставит его сочувствовать? Заставит его подумать, заставит стать исключением, если ему пару раз оторвать голову, заморить голодом, заживо сожрать, заморозить, отвергнуть, вскрыть брюхо, разбить сердце, задушить бросить, бросить, бросить здесь совсем одного — пробудит он какую-нибудь дурацкую способность, которая могла бы Субару спасти? Нет. Конечно же нет. — Может, два, может, три, — Субару пожимает плечами, — Может, меньше. В тюрьме трудно считать дни. Вряд ли так много, но чего бы не припугнуть? Тем более, что точного срока Субару так и не узнал. Иногда было слишком плохо, чтобы есть и считать обеды; или слишком больно, чтобы поднять руки и выцарапать на камне новые чёрточки; а иногда дни попросту были настолько одинаковыми, что он даже не понимал, перезапустился или нет. Хуже всего, когда все эти три фактора наслаивались на один и тот же промежуток, окончательно сбивая счёт, но… Не то, чтобы в этом счёте изначально было много смысла, кроме попытки хоть как-то не сойти с ума. Юлиус, Юлий, этот придурок, этот предатель — поджимает губы. Его взгляд смотрит, вроде, на Субару, но куда-то мимо. В свои воспоминания, должно быть. — …Вот как. Должно быть, найдя что-то в своей памяти, Юлиус говорит это почти безжизненно. В этот раз Субару даже не успевает придумать никакой глупой мысли вроде «ох, бедный Юлиус». — Скрывать это ты собирался столько же? Даже пару раз обжёгшись, Субару, кажется, просто неспособен перестать совершать одни и те же ошибки. Стоило уже перестать сопереживать человеку, у которого половина мозга поросла опухолью с красивым названием «рыцарство». Что бы Субару ни сказал, ярлык архиепископа сросся с ним слишком прочно. Говорить правду ли, лгать, игнорировать — ничего из этого Юлиуса бы не устроило просто потому, что Субару непременно злодей, и всё, что он делает, направлено во вред. А ведь в первый вечер, тогда, у костра — казалось, даже Юлиус способен немного послушать. Может, вот эта мысль как раз и станет победительницей в конкурсе самых глупо-наивных? Позорно, что из-за такого тупого, жестокого Юлиуса прямо перед собой, так разительно отличающегося от себя пяти дней назад, вдруг щиплет глаза. — Я не скрывал! — Субару рявкает, больше для себя, чтобы прогнать такую неуместную сейчас эмоцию, — Я… Да ты даже не спрашивал! Не спрашивал, ни вопросика не задал, ни «в чём дело, Субару?», ни «что ты имеешь в виду, когда говоришь, что невиновен, Субару?», тем более не «знаешь, я тут внезапно стал умным и наблюдательным, и заметил, что с моей госпожой что-то не ладно, интересно, может мой эмоциональный интеллект позволит мне заметить, что не я один в этом грёбаном мире испытываю сраные проблемы?». Всегда только «Прайд», «культист», «злодей», «лжец» — ЛЖЕЦ, ха-ха, как забавно, что только в этом Юлиус и оказался прав! — убийца-сектант, манипулятор-кукловод, безумец… Любой нелестный эпитет. Юлиус готовится ответить, но одного взгляда, этого до омерзения-знакомого бараньего упрямства в его глазах достаточно, чтобы Субару тут же перебил: — «Ой, спасибо, что освободил меня, злого культиста, которому нельзя доверять, кстати, в теле твоей кандидатки сейчас кто-то другой»! Так, что ли?! О, да, ты же так по-доброму ко мне относился, стал бы первым, кто поверит! Утырок, мог бы хоть сейчас спасибо сказать! Юлиус не отвечает. Может, потому что и сам осознаёт, как это было бы глупо; но по его взгляду Субару и так всё ясно. — Ты же… даже сейчас мне не веришь, — он натягивает улыбку, в надежде, что будет не видно, как она дрожит. Снова, снова, и снова пытаться кому-то что-то доказать, искать в своей голове причины, почему в этот раз не получилось — они ведь явно есть, может, это он что-то неправильно объяснил, подобрал не те слова или произвёл неверное впечатление — и раз за разом провалиться, если не в одном, так в другом. Хочется, как ребёнку, снова забиться в истерике, подобной недавней. Подраться, сломать Юлиусу его точёный нос и выгрызть кадык, а потом, когда даже это не поможет — вероятно, застрелиться. О, Субару бы многое отдал за пистолет, быстрый и простой способ смерти взамен жуткому чувству сдавления собственного сердца. Да, новая мысленная отметка — никогда больше не пытаться самоубиться, как в прошедшем цикле, сжав сердце невидимой рукой. Максимально тупая была идея. Стоило последовать примеру Юлиуса и передавить себе трахею. — Верить тебе? — О, стоит отдать Юлиусу должное — Субару даже и не знал, что даже это воплощение благородства может говорить так ядовито, — Ты только и делаешь, что врёшь, а теперь просишь просто взять и!.. «Поверить тебе на слово?» Да, и правда, как можно совершить такую глупость. Верить на слово ведь можно только рыцарям. — Хочешь честности? — Субару скалится в сардонической улыбке — впору истерически посмеяться с того, как сильно этот диалог напоминает ему совсем недавний, с Рам, только её вопросы хотя бы имели под собой физическое доказательство, а не слепую веру в слова других, — Я хочу, чтобы ты сдох. Один только вид человека напротив, снова сдержанного, снова отстранённо-холодного, словно бы он не вспыхнул сейчас от упоминания своей госпожи; словно он не истекает кровью и совсем ему не больно; словно Субару вообще ничегошеньки не значит… — Всё в тебе ненавижу. Будь я духом, тоже бы уже свалил куда подальше от твоей напыщенной рожи. Удивительно, что Чревоугодие от твоего имени не вырвало — держу пари, ты и на вкус как дерьмо. Наш заклятый враг. — И госпожу твою я, блять, не трогал. Я понятия не имею, какого чёрта Ехидна забыла у неё в теле, но раз соизволил заметить, то и разбирайся с ней теперь сам. Можешь и её тоже придушить, если скажет что-то, что тебе не понравится. Придушить, Юлиус чуть его не придушил — только сейчас настигает осознание, и Субару, сглотнув, трогает себя за шею там, где всё ещё болит. Если бы Патраш его не укусила, так бы он и поступил, прикончил на месте без единого доказательства посчитав, что иметь дела с Субару дальше слишком рискованно? Несмотря ни на что, хочется верить, что нет. На лице Юлиуса застывает странное выражение, словно бы уязвлённое, словно бы он сожалел, чего явно случиться бы в этой реальности не могло. [Вообще-то–] Замолчи. Если и да, если и нет — ни капли нового не хочется больше узнавать о Юлиусе Юклиусе. В чём в чём, а в этом Субару точно уже хлебнул сполна. Настроение в момент ещё сильнее портится, стоит только подумать, что независимо от желаний Субару ему придётся узнавать. Придётся внимательно слушать и вдумчиво отвечать на то, что Юлиус скажет сейчас и позже, завтра и послезавтра, даже когда единственное, чего хочется — свернуться в клубок и плакать под тёплым боком Патраш ближайшую вечность. Хотя бы потому, что цепь от его рук не отпустит его дальше камня, к которому руками Юлиуса же и прикована. Ни убежать, ни спрятаться, ни заткнуть уши — если хочешь, конечно, жить дальше, а не снова и снова перезапускаться, чтобы понять, чего всем этим людям от тебя нужно. А «хочешь» ли? Завали. А ты, тряпка — соберись! Когда Юлиус Юклиус открывает рот, Субару может только дать себе мысленную пощёчину и оставить желание порыдать на какое-нибудь одинокое попозже. И всё же, хоть в чём-то госпожа Судьба разрешает передышку. — Я– Оглушающий грохот и треск ветвей заставляют Юлиуса оборваться в попытке заговорить и встревоженно вскинуть голову, когда причина шума проносится напролом сквозь ближайший куст. Это Патраш, уже вернулась. Хорошая девочка. Беако восседает у неё на спине. Неумело и нелепо она выглядит с запутавшимися по всей прическе листьями и ветками, а за неимением седла, кажется, и вовсе едва не соскальзывает — и даже такой её вид дарит Субару внезапное, как большая тёплая волна, ощущение безопасности. — Что происходит, я полагаю? … Что было дальше, Субару помнит плохо. … Кажется, он от облегчения осел на землю? И Беатрис всё пыталась о чём-то его расспросить, но его как парализовало, и вместо него говорил Юлиус. Что именно он там нарассказывал, Субару уже не слушал, как сквозь толщу воды только выцепляя отдельные слова и тут же их забывая — но участвовать в этом диалоге в любом случае для него имело бы мало смысла. Что он бы сделал, наябедничал? Обратился в профсоюз заключённых культистов, «защитим наши права»? Регулус как-то нёс подобную чушь, и вполне успешно сдох. Глупо думать, что Субару бы ждала иная судьба. … Наверное, потом было холодно. Из-за недостатка маны, вообще-то, всегда холодно, но пока он сидел на земле, стало ещё холоднее, и небо совсем стемнело. … Беако, наверное, исцелила руку Юлиуса — точно исцелила, Субару вдруг вспоминает, как в сгущающемся сумраке видел краем глаза искры исцеляющего заклинания — а потом он куда-то пропал. Ушёл, быть может, душить Анастасию, или агитировать всех вернуть Субару в тюрьму? Потом… Беако баюкала на руках его голову. Этот момент и вернул Субару адекватное восприятие реальности, в которой ночную тьму рассеял лунный свет — эй, Беако, разве не только недавно небо было закатно-розовым? — и пахло мокрой травой вместо крови. Лежать в ласковых руках Беако оказалось очень тепло. Так тепло и комфортно, что Субару даже забыл задуматься о том, какого чёрта она вообще делает. Да. Мы не думаем об этом. Мы плаваем в море крови, и нам хорошо. (Прекращай плавать, у нас кризис!!!) Юлиус — был; Юлиус — отсутствует. Две мысли, на которые, хорошо бы, было абсолютно всё равно, только между ними, к сожалению, Субару успел открыть рот на Анастасию. Итак… Убить себя? (ДА!) НЕТ! …. Убить Юлиуса! НЕТ! Как здорово, когда сложные вещи упрощаются до таких простых концепций, которые даже в конец утомлённый разум может легко понять. Значит, нужно просто выбрать из этих двух? … (Себя!) Юлиуса! Я вас всех ненавижу к чёртовой матери. Себя или Юлиуса; а после Юлиуса, может, снова себя? А может — вообще Анастасию, раз именно её неумелая актёрская игра и поставила Субару в эту ситуацию? Кстати, напомни, а зачем вообще… [Юлиус с Анастасией.] …И суматошные мысли затихают. [Ей страшно.]

***

Вот, значит, какой он, рыцарь Аны. Сдержанный, — думалось Ехидне обо всём, что он делал, — благородный и галантный. Почти скучный. В нём не хватало изюминки, свойственной всему, что хотела себе Ана. Какой-то исключительности, чего-то выдающегося; того, что пробудило бы её жадную до всего лучшего страсть. Выслушав его историю, Ехидна предположила, что всё дело было в духах, связь с которыми он потерял. Или, может, и нет — впервые зародилось в ней сомнение, — возможно, дело было совсем не в боевом таланте. Пусть от бойцов она была далека, и в искусстве владения мечом её смело можно было бы назвать дилетанткой, Ехидна, как и Анастасия, была наблюдательна. И меч, направленный ей в сердце, ничем не отличался от сотен других, что она видела за свою жизнь. Новый, дешёвый — взамен тому, что сломала Беатрис; и ничего особенного не было ни в том, как его держали; ни в намерении, с которым задали вопрос. Как раз последнее, как и всё остальное в Юлиусе Юклиусе, было сказано, словно уже тысячекратно отполированное: — Кто ты такая? Хотя, может, в том, что эта фраза кажется холодной и безжизненной, словно сталь, состоит вина Ехидны, неспособной понять чувств тонких и сложных. Оттенки чужих эмоций, которые так, кажется, легко давались Ане, Ехидне часто казались попыткой отличить серое от серого. В этом плане не в пример легче было общаться с Беатрис и Эмилией — вот уж чьи чувства точно всегда как на ладони, — или, что смешно, с Прайдом. С его открытой неприязнью было иметь дело куда проще, чем с загадочным, молчаливым Юлиусом. Только утром они разговаривали, как ей казалось, вполне дружелюбно. Каждый такой диалог наедине был для неё стрессом, ведь кто, как не личный рыцарь, смог бы заметить в ней фальшивку — а потому она старалась, как могла, их минимизировать, и к каждому подходила с осторожностью, но… В конце концов, и этого оказалось недостаточно. — Моё имя — Ехидна, — её не пугал ни клинок, ни возможный конец собственной жизни, но острый страх за тело Анастасии не оставил других вариантов, кроме немедленной правды, — Я не помню, встречал ли ты меня, но я — искусственный дух Аны. Клинок в руках Юлиуса не изменил своего положения, но его взгляд, прямой и решительный, на долю секунды дрогнул в чувстве, Ехидне непонятном. — Я занимаю её тело не по своей воле, и вреда ей не желаю, — она продолжает в тон Юлиусу, как надеется, решительно и твёрдо, но с каждой секундой, что он всё ещё держит меч направленным на неё, она осознаёт, что самой себе соврала. Не знать, что у этого человека на уме; не знать даже, насколько на самом деле глубоки его чувства к Ане, и быть полностью у него на ладони, всё же страшно. Если бы он решил убить, она бы даже не успела использовать Дживальд. — Как давно? ...Слишком давно, чтобы Оду Аны это не повредило. — Во время нападения культа на Пристеллу, — день нападения отпечатался в ней, непривычной к сражениям, ярко, даже спустя столько времени всплывая перед глазами чёткой картиной, — Мы подверглись атаке Похоти, и Ане нужна была моя сила. Дефектные врата, неспособные использовать ману, и редкое сродство с магией света не позволяли колдовать Ане, но не были преградой для духа. Выстроить магическую формулу так, чтобы максимально экономно расходовать Од, и позволить её телу использовать заклинания могла только Ехидна. — Я заняла её тело, но назад… — Ехидна гладит истинное тело, белую меховую накидку на плечах, сейчас холодную и безжизненную, — …вернуться не смогла. Даже не понимая в полной мере чувств человека напротив, сейчас его выражение в точности отражало её собственную тоску по Ане. К тому же, даже она, неразборчивая в оттенках чужих эмоций, за проведённое вместе время успела понять: этому человеку Анастасия искренне дорога. — Прости, что скрыла правду. Я не хотела доставлять ещё больше проблем ни тебе, ни Ане. До событий в Пристелле, я много лет была её тайной… Думаю, ты должен был быть там, когда она раскрыла этот секрет, верно? Момент, когда Анастасия раскрыла свой секрет, продемонстрировав своим союзникам существование Ехидны. До сего момента она не сомневалась в воспоминании о том дне, но сейчас, глядя в лицо Юлиуса и пытаясь вспомнить, был ли он там, память кажется будто смазанной, повреждённой картиной. — Наше знакомство было коротким, — ни в тоне, ни в движении Юлиус не меняется, даже признав, что этот секрет уже был ему известен, — Оно не объясняет мне, почему ты вступила в сговор с Прайдом. В этот раз, когда Ехидна широко распахивает глаза, это не имитация чувств, а искреннее удивление. …Вот, значит, как всё вышло. А ведь Ана всегда учила её, что переговоры следует вести насколько возможно вдумчиво. Собственный страх вышел ей боком. Юлиуса, не скрывающего напряжения от сопровождения архиепископа, все эти дни было удивительно просто оставить следить за врагом, и тем самым избавить себя от необходимости притворства. Он никогда не перечил её желанию закончить диалог. Никогда не пытался узнать больше, не заводил праздных разговоров и послушно следовал любому приказу. Верно, открыв для себя простой путь, Ехидна совсем обленилась в попытках справиться с ним самой; оттого и в стрессовой ситуации её первым решением было переключить внимание Юлиуса на более приоритетную проблему… Совсем забыв, что эта проблема и была той единственной, что знала её секрет. «В стрессовой ситуации наверняка проявятся его истинные намерения,» – собственные легкомысленные слова, верно, и спровоцировали всю эту ситуацию. Она никогда не ожидала, что культист будет вечно держать рот на замке, но в данный момент, даже со всей его неприязнью, для Прайда было бы просто невыгодно лишаться союзника в её лице. Очевидно, она переоценила его способность хранить молчание под давлением. ...Или недооценила Юлиуса. Так или иначе, тактическая ошибка с её стороны. — …Ну, он никогда не обещал, что будет молчать, — вздыхает она, — Я понимаю, как это выглядит, но уверяю, мы не в сговоре. Когда мы встретились впервые, он уже знал, кто я. Это была одна из ключевых причин взять его с собой. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе» — так, кажется, гласила одна из мудростей Хошина, что Ана так любила цитировать. Перед ней потенциальная способность к предсказанию была пусть и ощутимым, но всё же бонусом. Будь на её месте Ана, ни за что не позволила бы столь открытый к переговорам потенциал просто пропасть. … …Конечно, учитывая, что он — возможно! — всё же был культистом, в его отношении всё ещё оставалось немало рисков, но, если бы он действительно был способен предвидеть варианты альтернативного будущего, разве это не окупило бы их? Не только возможность вернуть Ану, но и помочь её участию в королевских выборах? Возможность всегда прибегать к наилучшему торговому решению? Мало того, что способность была столь весомым преимуществом, разве мог человек просто пройти мимо возможности узнать, что будет, если поступить в одной и той же различным образом? Ехидна соврала бы, если бы не сказала, что этот человек её не заинтересовал едва ли не так же, как в своё время это сделала Ана. Неужели хоть кто-то не захочет знать!.. — Ты всё это время обманывала меня. Почему я должен поверить в это? …Как опрометчиво было отвлечься посреди такого важного диалога. — Я не могу предоставить тебе никаких доказательств, кроме своих собственных действий. Клянусь, у моей лжи не было злого умысла, — она вцепляется в накидку пальцами, в надежде, что слов будет достаточно, чтобы передать её искренность, — Пусть я и лгала, но ты провёл со мной долгое время. Ты знаешь, что я ни разу не пыталась кому-либо навредить. Каждая секунда его молчания давит, концентрирует то чувство страха, от которого в первый миг Ехидна в самообмане отмахнулась, как от чего-то незначительного лишь потому, что чувство страха за себя ей доводилось испытывать столь редко, много реже, чем страха за Анастасию. ...Нет, сейчас она боялась за них обеих. Что бы сделал Юлиус в случае, если бы простых слов оказалось недостаточно? Даже за два месяца вместе она, столь трусливая, узнала об этом человеке так мало. — ...Прайд может быть замешан в состоянии госпожи Анастасии? В момент их знакомства Ехидна не могла не задуматься о том же вопросе. — Не думаю, — у неё было время как следует обмозговать ситуацию, чтобы стать в этом выводе уверенной, — Будь это так, это стало бы мощнейшим рычагом давления для него. Глупцом Прайд не казался. Скорее, отчаявшимся, хватающимся за любые возможности, и оттого готовым сотрудничать даже с теми, кто был ему неприятен. — В конце концов, моё единственное желание — вернуть Ану. Ему ничего не стоило бы сказать, что он знает, как это сделать, чтобы получить максимально выгодные для себя условия. Пусть даже и соврать — готовая на всё, Ехидна могла бы даже поверить. И всё же, он так не поступил. — Если это правда, почему… — спустя недолгое молчание, Юлиус вновь заговаривает, и в его выражении, наконец, пробивается что-то Ехидне понятное — замешательство, — Почему ты так предана моей госпоже? И хотя бы сейчас, подбирать слова в разговоре с ним больше не нужно. — По единственной причине, — Ехидна впервые за долгое время улыбается потому, что ей действительно хочется, а не чтобы имитировать улыбку Аны, — Я люблю её, и желаю ей только лучшего. Жить и радоваться. Дать волю своей жадности, и получить всё то хорошее, что только пожелает, пока Ехидна будет только наблюдать и гордиться её успехом — вот, что должно ждать Ану вместо беспробудного сна в собственном Оде. Она замечает, что хватка Юлиуса на рукояти меча на долю секунду вздрагивает. Не настолько, чтобы клинок хоть как-либо сдвинулся, но достаточно, чтобы дать понять, какая мысль пришла ему в голову. — Если пожелаешь убить меня, противиться не стану, — говорит она решительно, силясь прогнать из мыслей страх, — Однако… я не знаю, поможет ли это Ане, так что не хотелось бы умереть напрасно. ...И всё же, голос в конце дрогнул. Да, Ехидна боялась умереть; боялась боли, боялась пустоты смерти. Боялась: что случится тогда с телом Аны? Вернётся ли к ней сознание, или она так и останется навсегда спящей в собственном Оде, безжизненной оболочкой? ...Боялась никогда её больше не увидеть. Боялась, как Ана, столь ненавидящая терять, справится с потерей чего-то столь дорогого сердцу. Взгляд встречается со взглядом ещё секунду, две, пока Юлиус, в конце концов, не хмурится. Кажется, сердце Ехидны начинает биться, только когда меч скрывается в ножнах. — Спасибо за благоразумие, — она даже не скрывает облегчения, — Думаю, Ану бы это обрадовало. Юлиус, поджав губы, не отвечает, вновь став для Ехидны закрытым; человеком, которого, как ни попытается, понять не может. И всё же, должно быть, он тоже не желает причинять ей боли. — У меня остался вопрос, — после некоторого молчания продолжает он с прежней стальной решимостью, — Если ты так дорожишь Анастасией, зачем подвергаешь её риску? — Ты имеешь в виду Прайда? — Да, — кивает он, — культ опасен, и брать с собой его представителя — слишком авантюрно для той, кто беспокоился бы о безопасности госпожи Анастасии. Почему ты это сделала? Его слова звучат не в пример опаснее тех вопросов, что он задал, когда ещё направлял на неё меч… И всё же, он не вынул его снова, несмотря на логическую нестыковку в её словах. — Оставаясь в теле Аны, я расходую её Од. Думаю, это можно сравнить с ситуацией леди Беатрис, хотя мой случай более экономичен, — неприятная правда, тревога которой съедала Ехидну каждый день, наконец оказалась разделена с кем-то ещё, и это странно принесло ей облегчение, — Каждый день съедает её жизнь, так что я не могу быть разборчивой в средствах. Чем быстрее я смогу вернуть её, тем лучше, поэтому я готова на любые риски. ....Это решение ей тоже далось нелегко. Может, именно поэтому всё это время она так старалась найти причины, почему оно должно было быть наилучшим? Способности, возможности, любопытство... В конце концов, она была просто трусишкой, не желающей взваливать на себя тревоги и думать о минусах вместо плюсов, разве нет? — Можешь назвать это отчаянием, — она горько усмехается, осознав это открытие о самой себе, — Но если он поможет вернуть Ану хоть на день быстрее, значит, я приняла это решение не зря. И снова молчание. Закономерное — требовать от Юлиуса, на которого без того многое свалилось, столь много и сразу, было по меньшей мере жестоко, и всё же… Мысль о том, что теперь хотя бы не будет нужды скрываться, будто враз сделала груз на её плечах легче. — Вот как, — наконец, отвечает он, — Я рад, что на стороне моей госпожи есть столь надёжный союзник. Несмотря на лестные слова, мягкой улыбки, к которой Ехидна уже успела привыкнуть, на его губах нет. — Должно быть… у тебя были причины держать меня в стороне. Что-то в его тоне звучит сильно иначе, но он мотает головой и продолжает, как обычно, вдруг протянув ей руку: — Завтра нам нужно будет рассказать об этом леди Эмилии и остальным. Я бы не хотел держать ещё больше секретов. — Согласна, — Ехидна с облегчением вздыхает и кивает, принимая его руку, — Я буду готова. Только сейчас, идя с ним, сохраняющим безупречную осанку, бок о бок, она понимает, что он предложил ей левую руку вместо правой. Меч он держал ей же. Она пытается рассмотреть правую, и только сейчас замечает то, что в темноте оставила без внимания: он прячет её под плащом — внешнем из двух, что положены рыцарскому одеянию. Второй он снял. Ехидна вдруг понимает ещё и то, что впервые видит его без этого элемента рыцарской формы. — У тебя что-то с рукой? — интересуется она. Он отвечает мягко, почти ласково: — Ничего, что стоило бы внимания. Несмотря на вежливый тон, в словах его чувствуется дистанция, но... В конце концов, не Ехидне лезть к нему в душу. Большего она не спрашивает.