Играя Гордыню

Словно почувствовав подозрения Юлиуса, следующие несколько дней Прайд вёл себя почти прилично. «Почти» — потому что хотя отпускаемых им неприятных комментариев стало меньше, они стали будто… — Рожа твоя приснилась, — вот и сейчас, посреди ночи, гаркает он, — Отвали. …Злее. Едче. Будь он кем угодно другим, Юлиус бы решил, что он обиделся. — Ты кричал, — невозмутимо отвечает Юлиус. По этой причине он и проснулся. Проснулся бы и так, просто на всякий случай, как просыпался ночь назад и ночь до неё, стоило ему только услышать среди ночи звон цепи или слишком уж резкий вдох. Прайд, как Юлиус успел понять, спит плохо. Он на замечание никак не реагирует, только падает обратно на лежанку, повернувшись к Юлиусу спиной, и закутывается в покрывало. Лежит, абсолютно неподвижно, но Юлиус слушает его дыхание следующие десять, тридцать минут, и оно так и не становится, как у спящего, глубоким и размеренным. Кошмары и должны мучить того, кто совершил столько преступлений, так что жалеть этого человека незачем, но Юлиус всё равно не может заснуть до самого рассвета. *** — Спал как младенец, Эмилия-тан, — как и полагается его лживой натуре, Прайд нагло врёт, — Что тебе снилось? Юлиус, как и вчера, как и утро назад, вслушивается в ответ леди Эмилии, готовый зацепиться за любое свидетельство того, что её мысли ей не принадлежат, но… Сложно представить, что архиепископ утруждался бы внушать сон про сбежавший из тарелки пирец. — Твоё подсознание говорит тебе, что нужно его есть, — серьёзно говорит Прайд, когда Эмилия заканчивает свой рассказ, — Без свежих овощей, знаешь ли, можно умереть от цинги. Редкое заболевание — вспоминает Юлиус один из разговоров с Феррисом — кровоточащие дёсна, от которых один за другим отделяются зубы, и незаживающие царапины на посеревшей коже. Феррис всё гадал, отчего эти люди болеют. Ещё один вопрос пополняет бесконечный мысленный список Юлиуса: кем, всё же, Прайд был, раз так легко может о подобных вещах рассуждать? И ещё один, который Юлиус, напротив, стремится поскорее забыть — сколько пользы он мог бы принести своими знаниями, если бы и вправду был на их стороне? — Не шути о таких вещах, Субару, — хмурится Эмилия, — И раз уж на то пошло, тебе овощи куда нужнее, чем мне! Всё в ней ровно так, как и должно быть. Невинная доброта и забота о ближнем — культист никогда не смог бы достоверно подобное сымитировать. Если по отношению к кому-то Прайд использует уловки, то явно не к ней. — А как спалось тебе, Юлиус? Ведь леди Эмилия добра ко всем. — Хорошо, — с вежливой улыбкой он тоже врёт. Негоже ему, рыцарю, нагружать Эмилию своими проблемами, когда у неё без того ворох своих. Он вдруг осознаёт, что за те дни, что они путешествовали вместе ещё до того, как забрать Прайда, это первый раз, когда она с таким воодушевлением рассказывает о своём сне. Может, потому что Юлиус никогда не спрашивал; а может, потому только сейчас она выглядит выспавшейся. — Точно? У тебя такие круги под глазами… — Она озвучивает вслух то же, что Юлиус думал в прошедшие дни о ней самой. На удивление, обмануть её не так уж и просто. Это лишнее подтверждение тому, что у Прайда, должно быть, талант. *** За наблюдениями утро тянется бесконечно медленно, и к полудню от постоянной концентрации и недосыпа у него начинает болеть голова. — Хм-м, это что-то… очень миловидное, — с задумчивым видом говорит Прайд. Он сохраняет удивительную бодрость. Дурачество в его голосе режет слух, бесконечное притворство распаляет раздражение, и, ко всему прочему, рука Юлиуса соскальзывает и отрезает от картошки часть кожуры вместе с мякотью. Леди Рам смотрит на него с неодобрением, но ничего не говорит, вместо этого обращаясь к Прайду: — Конечно же, это Рам. Помогать ей с готовкой незаметно стало рутиной. Иногда присоединялась леди Эмилия, но, как показала практика, быстрее и безопаснее было готовить тем людям, которые умеют это делать. Хотя, надо сказать, её навык замораживать продукты с лихвой компенсировал неумение понять, когда блюдо стоит перестать солить. Прайд молчит несколько мгновений, так и замерев с такой же, как у Юлиуса, картошкой в руках. — Тебя когда-нибудь называли миловидной, сестрица? — Нет смысла озвучивать очевидное, — Рам пожимает плечами, — Не отрывайся от работы, Барусу. Итак, я вижу… — Стоп-стоп, ты ещё не угадала! — с выкриком он опасно прокручивает клубень, срезая непрерывно длинный пласт кожуры. Юлиус не может не думать о том, что нож в его руках явно острее прошлого. — Невозможно, чтобы в окрестностях было нечто более миловидное, чем Рам. Барусу нужны новые глаза. Прайд тяжело вздыхает. — Ла-адно, ещё подсказка: это что-то маленькое. — Рам обладает идеальными пропорциями, — она хмурится и резко взмахивает ножом, идеально-ровно разрезав луковицу в воздухе, и две её половинки с громким стуком падают в котёл, — В поисках чего-то маленького Барусу может посмотреть себе в штаны. — Это Беако! Беако розовая, миловидная и маленькая! Чёрт, сестрица, с тобой просто невозможно играть! Юлиус пару раз моргает и вглядывается в окружение, силясь понять, где Прайд увидел леди Беатрис, но осознаёт её расположение, только когда она вскакивает из-за камня, за которым пряталась. — Бетти не такая уж и маленькая, в самом деле! — Да-да. Иди к нам, хватит зажиматься в злачных местах. Хотя по большей части леди Беатрис скрытностью и не отличается, в этот раз её укрытие было довольно надёжным, и учитывая, что Юлиус и Прайд сидели рядом, у них должна быть примерно одинаковая точка обзора. Странно, что заметил её только последний. …Возможно, что его странное полномочие выдаёт ещё и расположение? *** Каждый раз, когда Прайд на него огрызается, помимо его злобного взгляда Юлиуса ловит на себе ещё один. — Я вижу что-то мерзкое… гадкое, омерзительное, я полагаю! Великий Дух Беатрис сопровождает Прайда почти везде, вот и сейчас сев на бревно между ним и Юлиусом. Сегодня уже пятый день их пути, и Юлиус вдруг осознаёт, что ночь, когда леди Беатрис солгала, была последней, в которой они смогли поговорить наедине. — Я понимаю, что ты его не любишь, Беако, но без лука суп не сваришь. Под её холодным взглядом Юлиусу и в голову не пришло, что она могла говорить о луковице. — Угх, опять угадал с первой попытки?!.. Очевидно, он ошибся. Возможно, так сказывается недосып. *** — Спасибо за предложение, госпожа Эмилия, но мы уже почти закончили. — Оу, ладно… — Ты всё ещё можешь остаться и поиграть, Эмилия-тан, — улыбка Прайда так походит на искреннюю, что Юлиусу становится тошно, — Главное ничего не готовь, окей? — О-кей! — лицо леди Эмилии озаряет угасшая было улыбка, — Я вижу что-то… Никто из присутствующих так и не пригласил Юлиуса присоединиться к этой легкомысленной игре. *** — Я вижу кого-то… в белом платье! Юлиус равнодушно чистит морковь, когда раздаётся коллективный тяжёлый вздох. — Эмилия играет в эту игру неправильно, я полагаю. — Госпоже Эмилии, похоже, ещё учиться и учиться. — Критикуете — значит, предлагайте! — восклицает Прайд, — Эмилия-тан, попробуй подбирать более, м-м… изящные формулировки. — О, я поняла, — леди Эмилия хлопает в ладоши, — Я вижу кого-то в о–о-очень красивом белом платье и элегантном шарфе! Юлиус поднимает голову. Он просил свою госпожу быть осторожнее с Прайдом, и хотя это не значит, что ей вообще не стоит с ним видеться, по телу всё равно пробегает холодок. — Госпожа Анастасия, — кивает он ей. — Ах, Юлиус, похоже, о-о-очень хорошо играет в эту игру… Леди Эмилия звучит искренне-грустно. — Мой рыцарь не мог не угадать меня, — отвечает госпожа Анастасия с лёгким смешком, но её слова, даже столь приятные, в очередной раз пробуждают в нём только тоску по утраченному, — Не расстраивайтесь, леди Эмилия. Осознав, что его госпожа, должно быть, теперь думает, что он принял участие в столь глупой игре, ему становится неловко. Первую реакцию — немедленно возразить — он подавляет, не желая выставлять себя ещё в более неэлегантном свете. Он не отвечает, и, как и всегда, тишина привлекает голос куда более неприятного собеседника. — Пришла поиграть, Анастасия? — что-то в тоне и выражении Прайда при этих словах неуловимо меняется. Кажется, независимо от ситуации этот человек просто физически не способен заткнуться. Юлиус уже вдоволь насмотрелся на его лицо. Научился игнорировать дискомфорт от этих жутких глаз и читать намерения по неочевидным жестам. Например, Прайд всегда напряжён. Неудивительно для того, кто постоянно врёт, но именно это парадоксально мешает понять, бывает ли он вообще искренен. Может, всё же, и не бывает — лучше так и думать, особенно сейчас, когда так много людей готовы поверить насквозь фальшивым улыбкам этого человека, но иногда Прайд напрягается сильнее: будто совсем перестаёт дышать, моргать и шевелиться в совершенно случайные моменты. Особенно когда его кто-нибудь трогает или подходит со спины, когда что-нибудь громко звенит или кто-то повышает в шумной обстановке голос. Когда эти моменты так легко сгруппировать, становится ясно, что случайными они быть не могут. …кошмары и должны мучить того, кто совершил столько преступлений. Хотел бы Юлиус, наконец, вбить себе это в голову. Вместо этого он только задаётся вопросом: зачем, если так сильно всего боишься, постоянно привлекать к себе внимание? — Не знала, что культисты нынче так забавляются, — после паузы отвечает Анастасия, и, прикрыв глаза, улыбается, — в последний раз они, кажется, затопили город. Хотя её слова могут показаться резкими, это облегчение для Юлиуса — знать, что хотя бы госпожа Анастасия сохраняет холодный разум. Лёгкая атмосфера окончательно обрывается. Юлиус слышит слева от себя резкий вдох Прайда, леди Рам напротив него замирает с картофелиной в руках, а губы леди Эмилии покидает улыбка, когда она переводит ставший обеспокоенным взгляд с Анастасии на архиепископа. Всем им, так или иначе, навредил культ. Забывать об этом — легкомысленная роскошь. — Было бы странным знать подробности об обычаях культа, — голос Великого духа, холодный и надменный, в наступившей тишине звенит подобно стали, — В обстоятельствах, где его участников пожрало Чревоугодие. Уж тебе, торговка, об этой способности более чем известно, я полагаю. В памяти Юлиуса леди Беатрис никогда не была столь жестока, но её слова болезненны именно потому, что справедливы. Хотелось бы только быть уверенным, что защищает она связь со своим потерянным контрактом, а не этого человека. — И правда, — улыбка угасает на лице госпожи Анастасии, и когда она открывает глаза, её взгляд… Юлиус не уверен. Это выражение лица ему незнакомо. Ему не хочется говорить о взгляде своей госпожи, как о равнодушном, но он кажется именно таким. — Как жаль, что в памяти мира остались только свидетельства их жестокости. Так и должно быть. Укол леди Беатрис по поводу забытых людей его госпожа, в любой сделке сохраняющая прежде всего холодный рассудок, и должна была проигнорировать, не являть ей своих слабых мест. Почему-то Юлиусу равно больно. Это не по-рыцарски совершенно — желать своей госпоже тоски, но самым краешком души, он, должно быть, всё же эгоистично надеялся, что был настолько значим, что отсутствие воспоминаний о нём оставило бы рану. — От кандидатки ожидалось меньше покорности такой судьбе, я полагаю, — как и прежде, холодно отвечает леди Беатрис. Это первый раз, когда она… нет, первый раз, когда хоть кто-то из лагеря Эмилии проявляет такую неприязнь к другому лагерю, и Юлиус чувствует бурлящую потребность высказаться в защиту своей госпожи, но. Она об этом не просила, а значит, лезть не следует. Это было бы не по-рыцарски. Хоть что-то от рыцаря он же должен сохранить. — Ай! — Не стоит вести себя заносчиво, Беако, — в диалог вмешивается Прайд, неожиданно ущипнувший Великого духа за щёки, — Детишки должны играть, а не разбираться в скучных взрослых вопросах. Сходи, поиграй с Патраш, пока мы говорим про налоги и прочую чепуху. — Н-но!.. — А то она придёт и со скуки загрызёт меня, давай, иди. Леди Беатрис взглядом ищет поддержки у Эмилии, но та только молчаливо кивает. Рам же вовсе остаётся безучастной, невозмутимо продолжая чистить овощи. — Угх… Ладно, я полагаю! — леди Беатрис, покраснев, вскакивает со своего места и, сжимая руками платье, уходит из их круга, каждые несколько шагов оборачиваясь на машущего ей Прайда. Когда она скрывается с поля зрения, он перестаёт махать, и улыбка, появившаяся было на его лице, сползает тоже. — Лично я ни одного города не утопил, — сухо говорит он, — Предпочитаю карты. И, чуть подумав, добавляет: — На раздевание. Хочешь остаться и поучаствовать, или ты всё же по другому поводу пришла? Юлиус едва не задыхается от такой наглости, но может только кинуть ему недовольный взгляд. Прайд, конечно, его замечает. Пожимает плечами. Госпожа Анастасия тяжело вздыхает: — От предложения воздержусь. Молчание. — И, если позволите, своего рыцаря тоже заберу. Это будет не первый раз, когда Прайд должен будет остаться наедине с другими участниками экспедиции. Объективно говоря, у Юлиуса и причин для беспокойства не должно быть. Магических способностей леди Эмилии было достаточно, чтобы на равных сражаться против Архиепископа Гнева и выступить против Жадности. В отличие от Юлиуса, ей хватило сил выстоять. Очень вряд ли, что Прайд в его состоянии мог бы чем-то угрожать ей или леди Рам. Юлиусу всё равно становится не по себе от идеи спустить с этого человека глаз. — Нужно поговорить, Юлиус. И даже так, сердце не может не сжаться на миг от такой знакомой просьбы. *** От чужих ушей они скрылись в карете. — Завтра мы достигнем переправы, — сухие факты, вот и всё, чем Юлиус и его госпожа теперь обменивались, и он даже рад, что она сразу переходит к делу, — Там нас должен встретить отряд рыцарей. Я знаю, что прошу от тебя много, но… Велия, одна из крупнейших рек страны, разделяющая её на две части. Переправа через неё означала, что вплоть до конечного пункта — пустынной Мирулы — городов им больше не встретится. Последний шанс отказаться от рискованной затеи и вернуть Прайда королевству для законного суда, ведь дальше — только дикие дороги, леса и холмы, где королевские рыцари больше не смогут служить им защитой. Конвоировать Прайда всё равно, что нарисовать на себе мишень, но раз уж они пошли на это, глупо было бы этим не воспользоваться. Все эти дни их дорога намеренно проходила по точкам, где наиболее возможным было бы нападение культистов, и небольшая численность группы в этом плане была одновременно и преимуществом в мобильности, и провокацией для культа попытаться отбить своего лидера. Все элитные рыцари в округе были введены в положение повышенной готовности, а их маршруты переформированы так, чтобы была возможность быстро прислать подкрепление в случае чрезвычайной ситуации. Достаточно далеко, чтобы не спугнуть предполагаемую засаду, но в доступности для, например, дальнобойной магии. Может, сыграло то, что во всех сообщениях Прайд так и остался назван не более, чем рядовым сектантом; может, то, что он оказался забыт и собственным культом тоже; а может, культисты просто напросто не спасают своих пленных, но все полученные госпожой Анастасией письма от ближайших рыцарских отрядов докладывали о полностью спокойной обстановке. «Или затишье перед бурей, ” — думал Юлиус после каждого такого письма. В Пристеллу сектанты тоже проникли незамеченными. — Пожалуйста, не думайте так. Служить вам было моей клятвой, — он поспешно возражает. Объективно взвесить риски, собственные силы и, собрав всю возможную информацию, принять окончательное решение о возможности сотрудничать с культистом… «Поверьте в меня немного» — вот, что ему на самом деле хотелось бы ей сказать. Сейчас, без силы его духов, произнести подобное было бы по меньшей мере высокомерием. — В таком случае — полагаюсь на тебя, мой рыцарь. Все эти фразы, те же, что она говорила ему не раз ещё до Пристеллы, не приносят никакого облегчения, когда звучат так иначе. Вежливая формальность там, где когда-то было искреннее доверие, и слишком больно ступать глубже этой формальности, напоминать себе о канувшей в лету связи. Неприятная, но всё же альтернатива — покорно принять, сделав вид, что и не было никогда ничего другого. Их путешествие, в конце концов, задумано в том числе и для того, чтобы эти связи вернуть. До тех пор Юлиус сможет стерпеть это вежливое безразличие. — Меня как раз сейчас больше интересует твоё мнение. Что ты думаешь? Его задачей последних дней было подтвердить или опровергнуть свою теорию. Достоверно в последний раз убедиться, перед выездом к пустым на много километров тропам, что оставить Прайда с ними не будет опасным. Какой-то недели для подобного решения чертовски мало, но у них нет роскоши тянуть дни, когда столь многие ещё ждут спасения. — Его способность к предвидению так и не подтвердилась, — знакомый процесс — отчитываться своей госпоже — приносит Юлиусу редкое спокойствие, — «Видения» слишком специфичны и вполне могут объясняться другими способами. Хотя о том, что не боец, думаю, он не соврал. Хоть в чём-то. Сперва Юлиус подумал, что дело в подавителях маны, но… Человек, без задней мысли пытающийся погладить рычащего дракона из рода Диана, должен не обладать вообще никаким боевым чутьём. Удивительно, что капризная драконица его не укусила. Или, может, ещё одно проявление его странной способности, — осознаёт Юлиус только здесь и сейчас. Нет необходимости драться, если противники сами склоняются на твою сторону. В моменте ему даже в голову эта мысль не пришла, до того естественной показалась внезапно-мирная картина того, как Прайд, даже не взглянув, беззаботно положил руку на морду Патраш. Её поднимающийся рык тогда внезапно оборвался, и присмирев, она только боднула его в спину, чтобы он свалился ей на хвост. Нашли друг-друга, два стервозных одиночества, — только и подумал Юлиус, пока она вилась вокруг него весь следующий день, а Прайд, максимум, иногда недовольно отталкивал от себя её морду. Может, и сам Юлиус попал под действие этого странного полномочия, раз перестал в тот момент этого человека подозревать. — Но ведь и не опроверглась? — его госпожа не пропустила недомолвку в ответе. Хотелось бы только, чтобы она задавала подобные вопросы менее жаждуще. — …Нет. Полная уж слишком удобных недостатков способность видеть будущее подходила под его предположительное полномочие так же хорошо, как и теория о том, что Прайд налаживает с другими людьми какой-то вид ментальной связи. Проще говоря… — Стыдно признаться, но ни один из вариантов исключить я не смог. Все, за кем Юлиус так тщательно следил, пусть и не скрывали своего к Прайду расположения, казались вполне в своём уме. Ни разу Прайд не попытался причинить кому-либо вред или сбежать, что, казалось бы, вполне мог сделать независимо от того, какой из способностей обладал, и в целом вёл себя довольно послушно. А ещё — исключительно благоволил каждому из лагеря Эмилии. — Что касаемо мотивации… Он кажется заинтересованным в леди Эмилии, — вздыхает Юлиус, — Думаю, это может быть связано с её происхождением. Хотя его действия и не походили на жуткую одержимость Петельгейзе, и сам он всячески уклонялся от вопросов на тему своего отношения к ней, его глаза искали Эмилию каждый раз. Та, кажется, и сама это замечала, но никогда не реагировала иначе, чем застенчивой улыбкой. Подобная доброта всегда будет восхищать Юлиуса, и всё же он не может не думать каждый раз, как её видит, как тяжело эта улыбка, должно быть, ей даётся. Леди Эмилия без того пережила уже достаточно боли из-за схожей с Ведьмой внешности. — Ты так думаешь? — госпожа Анастасия заинтересованно наклоняет голову, — Надо же. Мне показалось совершенно другое. Юлиус напрягается. Несоответствия в интерпретации одних и тех же действий вполне могут быть проявлением искажающего разум полномочия… — Налицо простая влюблённость в девушку, проявившую доброту. Юлиус прокручивает в голове её слова заново, чтобы быть уверенным, что правильно понял смысл. — Влюблённость? — повторяет он в тихой надежде, что всё же ослышался, — Архиепископа — в леди Эмилию? — Несчастного мальчишки в добрую девушку, — поправляет госпожа Анастасия. Добавляет, чуть погодя: — Хотя, конечно, странно, что ею стала не я… Юлиус хотл бы, всё же, ослышаться. — Госпожа Анастасия, — с нажимом просит он, — вы же шутите? Тишина, непривычно напряжённая, повисает между ними. Она недолгая. — Что же мне, и посплетничать со своим рыцарем нельзя? — госпожа Анастасия скрещивает руки на груди словно в обиде, — У нас с тобой были не такие отношения? Она звучит непринужденно, но Юлиус знает, что если бы это действительно было так, она бы не раздумывала над ответом так долго. Что-то в его горле с горьким вкусом давит, отчего следующие, резкие слова даются с трудом: — Нет, не такие. Именно такие, — хотел бы он крикнуть. В холодные, рациональные отчёты Юлиуса госпожа Анастасия всегда привносила свой свежий взгляд, легкомысленно высказывая самые невероятные теории, которые в половине случаев оказывались правдой. Она обсуждала с ним слухи с тем же воодушевлением, что и по-настоящему важные дела, вплетала одно в другое и легко выпутывала обратно, но… Это было по-другому. Всё — было по-другому, ярче сияли её глаза и она смеялась, когда Юлиус в ответ на рассказанную ей сплетню предлагал совершенно иной вариант событий, который оказывался верен уже в другой раз, и с ними был Рикардо, и Мими, Хетаро и Тиви, и… Все его помнили. Всё всегда упирается в это — помнят они или нет, что такое уже было? Что слова, которые она говорит сейчас, она уже говорила давным-давно с куда большим теплом? — Ох, как неловко. Приношу свои извинения, — госпожа Анастасия улыбается, и от её вновь формального тона у Юлиуса только болит сердце, — Должно быть, я неверно прочитала атмосферу. Пожалуйста, не извиняйтесь, — не должна она, его госпожа, беспокоиться о его чувствах больше, чем о своих, но Юлиус всё равно вот так этим пользуется. Нет, вы прочитали всё верно — и этого сказать не хватает смелости, ведь именно это и есть правда, просто Юлиус, жалкий, эгоистичный Юлиус не может столкнуться напрямую с болью. И признаться теперь, в собственном несовершенстве, леди, которая без того знает его только как единственного из рыцарей проигравшего архиепископу… «Совсем не соответствуешь титулу «безупречного».” Почему из всех людей в голову должна была прийти именно фраза Прайда? Почему он, из всех людей, должен был оказаться единственным, кто помнит, что Юлиус — рыцарь духов; воспринимать, как очевидное, что с ними он быть и должен, даже не допустив мысли, что может быть иначе? А может, это новая форма издевательства — точно зная, как и почему Юлиус бессилен, ковырять эту рану, притворяясь невежественным? — И всё же я не пошутила, — твёрдо говорит госпожа Анастасия, — Правда или нет, но леди Эмилия явно Прайду симпатична. Мы можем использовать это в своих интересах. Если госпожа Анастасия так говорит, стоит ли задуматься о том, что это правда? Что это Юлиус реагирует слишком настороженно, ищет демонов в тенях и заговор там, где его нет? Или он просто хочет верить, что Прайд — единственный человек, сохранивший воспоминания о том, что Юлиус, убийца Лени, звался безупречным, рыцарем Радужного Духа; единственный человек, ждущий от него ровно того же, что от себя ждал он сам — просто должен — обязан быть союзником? Он мог знать о Джошуа. Знать настоящую историю Юлиуса, которая началась вовсе не с дворянского дома, в семье сбежавшего аристократа и крестьянки. Ни капли не безупречную, полную недостатков и неблагородных чувств; теперь — сожалений, горечи по утраченному и недостойной рыцаря трусости… Или даже эти полные надежд мысли — и мысли госпожи Анастасии — всего-то чужой морок? Разделить личные чувства и рыцарский долг ещё никогда не было сложнее, и голова только сильнее болит, когда пытаешься, даже зная, что тщетно, вспомнить, в какой же момент жизни вы могли встретиться. Кажется невозможным забыть такого эксцентричного человека, но всё же так, совершенно незаметно, работает полномочие Чревоугодия. Ты теряешь что-то важное, даже не зная, что случилось. Кусочек за кусочком, и даже не поймёшь, пока кто-нибудь не скажет… …Как Юлиус нашёл среди столь многих жертв своего брата? Их внешнее сходство не оставило сомнений в родстве, но Юлиус вдруг не может вспомнить, зачем пришёл тогда в приют для бессознательных жертв. А сама госпожа Анастасия — как нашла его? Весь тот день помнится Юлиусу смутно, и он мотает головой в попытке встряхнуться хотя бы физически. — На мой взгляд, наивно думать, что чувства культиста будут столь же приземлённы, что чувства нормального человека, — говорит он даже слишком резко. Единственный ответ, имеющий смысл. Мерить сумасшедших по стандартам обычных людей — исключительная глупость. Что с того, даже если обо всех забытых Прайд помнит? Это совсем не означает хоть что-либо хорошее… Юлиус ожидал, что его госпожа будет возражать. — Возможно, ты прав, — вздыхает она совершенно без сопротивления, без попытки аргументировать своё или оспорить его мнение в попытке найти истину, — Должно быть, я была слишком взбудоражена. Юлиус не знает, почему такой ответ вдруг его расстраивает. — Взбудоражены? — переспрашивает он. Госпожа Анастасия совершенно таковой не казалась. Ещё одно свидетельство того, как сильно он зациклился на собственных проблемах вместо того, чтобы оценить общую картину. — Способность к предсказанию нам бы очень пригодилась. Жаль, конечно, если она окажется чем-то другим, хотя я и предполагала подобную возможность. Тем не менее, альтернативы тоже неплохи, и если бы мы могли– — Подождите, — перебивать свою госпожу — очень неэлегантный поступок, но Юлиус чувствует острую необходимость прояснить этот момент как можно раньше, — Вы имеете ввиду, что рассматриваете возможность оставить его в любом случае? Снова молчание, ещё более долгое, ощущается вязко и неправильно. — Я просто пытаюсь сказать, что он в любом случае ценный актив. Предчувствие било тревогу не просто так. — Госпожа, — осторожно окликает Юлиус. Она внимательно смотрит на него, ожидая продолжения, но ему вдруг позорно-страшно озвучить свою мысль. — Вы же не думаете его завербовать? Он всё равно это делает. Обличает этот бред в слова, делает его реальным, и в реальности он звучит смехотворно. Абсурд — думать о таком в отношении культиста, преступника, всего лишь поверив в его слова о желании союза… Госпожа Анастасия не смеётся заливисто над его безумным предположением. Не смотрит шокированно, размышляя, как мог прийти ему в голову подобный вздор; не возражает немедленно; просто смотрит, никак в лице не изменившись, и Юлиус к своему ужасу понимает ответ ещё до того, как услышит следующий за напряжённым молчанием ответ: — Ну, ценные кадры на дороге не валяются… Совершенно верно. Они валяются в тюрьме, осуждённые как минимум по семнадцати преступлениям. Его госпожа не может быть серьёзна. — Госпожа Анастасия! — Юлиус вмиг теряет всё самообладание и восклицает, от собственной несдержанной реакции тут же становится невыносимо стыдно, но и промолчать он не может, — Он культист! — Я осознаю риски, Юлиус, — пусть и с меньшим пылом, госпожа Анастасия отвечает ему твёрдо, — Но было бы глупо отказываться от такого хорошего шанса. Какого ещё шанса?! — хочется ему кричать, но подобное поведение уж точно навсегда опорочило бы его рыцарское достоинство, и он усилием воли сдерживает свои бурные чувства. Глубокий вдох. — Как вы можете доверять человеку, который только и делает, что лжёт? — спрашивает он с отчаянием, которого не хотел показывать, и тут же исправляется: — Я хочу сказать… Он не настолько глуп, чтобы не понимать, о чём она. То же, о чём он и сам успел задуматься — а если, всё же, слова о союзе ложью не были? Человек, знающий культ изнутри, пользующийся его безоговорочным уважением и обладающий подобной им необъяснимой силой, стал бы для своих бывших соратников самым эффективным оружием. Учитывая скрытность и разрозненность культа, даже крохи информации в сочетании с властью Прайда могли бы навсегда вывести их с позиции защиты в нападение… Но это всё только в том волшебном, исключительном случае, если о своей цели он не соврал. — В нашей ситуации опасность перевешивает выгоду. «Я хочу вернуть своё имя» — так он сказал Юлиусу в их первую встречу. До сих пор остры воспоминания о холоде этих слов и темноте глаз, что заставили шею в моменте покрыться липким потом. Позже, когда госпожа Анастасия отправилась допросить Прайда в одиночку, он сказал ей, что заключение было его попыткой скрыться от культа. Поистине абсурдное оправдание, удивительно архиепископу подходящее, не могло не вызвать вопрос даже в случае, если это правда: что он собирался делать, когда имя вернётся? Даже окажись их союз настоящим, каковы шансы, что он продлится дальше этого момента? — Понимаю твои доводы, — госпожа Анастасия кивает, но по тону Юлиус понимает, что будет одна из фраз «да, но», — И всё же, у меня также доводов, чтобы оставить его с нами. Я бы даже сказала, что мы не так уж и сильно рискуем. «Настоящий торговец должен уметь рисковать» — так леди Анастасия всегда говорила на предосторожности Юлиуса. В отличие от сейчас, тогда он обладал достаточной силой, чтобы в случае провала свою госпожу защитить. Он вздыхает. — Ради моего спокойствия, можете этими доводами поделиться? — Отчего же нет, — Госпожа Анастасия улыбается ехидно, — Первое — видит он будущее или нет, у него есть титул. Юлиус не успевает открыть рта для того, чтобы возразить, что именно это и опасно, как она добавляет: — Давай, всё же, пока представим ситуацию, в которой союз реален. …Условность, очень для его натуры маловероятная, но ради своей госпожи Юлиус смиряется и перестаёт сопротивляться этой оптимистичной мысли. — По всем свидетельствам рядовые культисты беспрекословно подчиняются своим лидерам. Захваченные демонстрировали приверженность Прайду, даже не зная его лица. В случае нападения ему будет достаточно приказать, чтобы они сдались. Юлиус давит в себе несогласие с этим умозаключением. В оптимистической условности — да, возможно. — В другом варианте, очевидно, Прайд примет сторону культа и постарается к нему вернуться. — Это представляется мне куда более вероятным, — Юлиус облегчённо выдыхает, когда его госпожа всё же смотрит на ситуацию более реалистично. Тем не менее, она вскидывает палец вверх. — Я ещё не закончила. Теперь, представим ситуацию: так всё и происходит. Как, в таком случае, Прайд сможет помочь культистам? Юлиус с неприятным ощущением вдруг понимает, куда его госпожа клонит. — Ладно, я вас понял, но… — Нет, ответь, — настаивает она, удивительно непоколебимая в этой ситуации, — Что может сделать заложник? …Откровенно слабый, без оружия, не в состоянии колдовать и не обладающий полезной в бою способностью… — И даже если, как ты предполагаешь, он мог бы контролировать разум — почему, в таком случае, он вообще оказался в таком положении? Неприятно это признавать, но госпожа Анастасия очень чётко нашла слабое место в теории Юлиуса. — Его способность может требовать особых условий, — всё равно возражает он, потому что недооценивать архиепископа ни в коем случае нельзя. — Настолько особых, что ни разу не воспользовался им за месяцы в тюрьме? — госпожа Анастасия скептично выгибает бровь. Несмотря на то, что Анастасия не торопится с ним соглашаться, этот обмен аргументами куда больше походит на ту связь, что была между ними раньше. Это успокаивает. — Он мог оставаться там по собственному желанию, — Юлиус всё равно не уступает. Анастасия вздыхает. — Хочешь сказать, человек бы добровольно пошёл под замок и ужасные тюремные условия на несколько месяцев ради того, чтобы однажды удачно подставить нашу небольшую группу — это более возможная теория, чем мысль, что он просто не может? То, что леди Анастасия говорит — исключительно логично. Но только в том случае, если речь идёт о человеке. Архиепископов же, по мнению Юлиуса, можно смело занести в монстры. — Ваши слова имеют смысл с точки зрения обычной ситуации, — говорит он непоколебимо, — Однако в случае культа нельзя руководствоваться простой вероятностью. То, что кажется вам безумным, им может казаться вполне… — Юлиус, — вздыхает она, прервав его, — Сколько часов ты спал? Он задерживает вдох, когда этот вопрос бьёт его, словно обухом. Если быть с собой совершенно честным… внезапной, невыносимой обидой. — Вы хотите сказать, что у меня паранойя? — спрашивает он, упорно всматриваясь в лицо своей госпожи. Но не находит в её эмоции ничего, даже сочувствия. — Ответь, — говорит она, и Юлиус не может пойти против прямого приказа. — …Два или три, — вздыхает он, закрыв глаза и чувствуя приливающий стыд, — Наш попутчик довольно шумный. — И дело только в этом? Юлиус не находится, чем ответить, и только молчит. К остаткам его достоинства, госпожа Анастасия и не просит прямого ответа. С глубоким вздохом, она продолжает: — Даже если его способность требует особых условий, — Юлиус снова смотрит на неё, и она выглядит… обычно. Как будто не было этого секундного диалога про возможную манию преследования Юлиуса, вот так легко и просто она согласилась и продолжила свою версию дальше: — Он всё равно остаётся заложником. В какой-то степени, он рад тому, что она так легко отступила. С другой… — В случае чего мы сможем надавить на сектантов, пригрозив смертью их лидера. Это даёт нам преимущество. …такие холодные слова совершенно ей не подходят. — Любая из этих ситуаций будет хорошей возможностью нанести культу удар, — пожимает она плечами так, будто не предложила только что угрожать тому же, кого сама хотела завербовать. Юлиус смаргивает ощущение дискомфорта. Уж лучше пусть его госпожа будет жестокой рационалисткой, чем доверчивой жертвой. Быть может, это — как раз то изменение, что родилось из её отсутствующих воспоминаний. Без защищающего её рыцаря, как иначе она могла рассуждать? — Прайд изначально и есть тот, кто ставит нас под удар, — хмурится Юлиус. — Хм. Это правда, — легко соглашается его госпожа, — Но ты забываешь, что мы бы рисковали возможностью нападения даже без него. Юлиус непонимающе моргает. — Леди Эмилия, — госпожа Анастасия ровно отвечает на неозвученный вопрос, — Натура нашей союзницы куда более провокационна. События прошлого года, если ты был там… — Был, — Юлиус отвечает резко и пылко, сам не зная, почему, пытаясь вытравить из души тошнотворное чувство, родившееся от этой неприятной правды, — Я… Вы послали меня поддержать леди Эмилию в битве против Лени. Его госпожа молчит. — Я убил его. Когда-то это было для него поводом для гордости. Прославить свою госпожу титулом убийцы архиепископа, подарить мирным жителям покой хотя бы от одной из этих угроз. Покарать зло и восстановить справедливость вместе со своими товарищами, вместе с дорогими его сердцу духами… Никто теперь не помнил. Тщеславная попытка вписать своё имя в давно завершённую историю, криво и неумело, чужеродно, никак не вписываясь, — вот, что чувствовал Юлиус теперь. Собственный подвиг отдаёт горечью. — Впечатляет, — вот и всё, что говорит его госпожа. Впечатляло бы, если бы осталось в истории, если бы осталось в её памяти, и памяти других людей. Теперь — ничего более, чем пустое, лишённое смысла хвастовство. — Значит, ты сможешь убить и другого при необходимости, разве нет? Этот вопрос отчего-то только усиливает чувство дискомфорта, но у Юлиуса нет иного ответа, кроме как кивнуть. В конце концов изначально именно на это и был расчёт. Убить Прайда, стоит ему только попробовать сделать хоть что-то подозрительное. Это будет легко. Отвратительно, тошнотворно легко убить этого человека, который до сих пор весил так мало даже со всеми попытками лагеря Эмилии накормить его. Который крупно вздрагивал и долго ругался каждый раз, стоило Юлиусу встать рядом слишком близко; который спал беспокойно, просыпаясь с криком от кошмаров; и в то же время совершенно легкомысленно клал руку на морду враждебного животного, которому перекусить её было бы всё равно, что веточку. — Если добавить к титулу полномочие, то в конце концов, присутствие Прайда предоставляет больше шансов, чем рисков, — госпожа Анастасия улыбается, прикрыв рот ладошкой, и что-то в этом так неправильно, неправильно-неправильно-неправильно, что Юлиус… Подобное чувство возникало у него, когда он говорил с Прайдом, — осознаёт он вдруг. — Если всё ещё сомневаешься, почему бы тебе не припугнуть его? — спрашивает госпожа Анастасия всё тем же жутким, слишком легкомысленным для контекста тоном, — В стрессовой ситуации наверняка проявятся его истинные намерения. Подобно тому, каково было впервые посмотреть в пустые глаза архиепископа, Юлиус чувствует на шее липкий пот, и в нагретой солнцем карете становится холодно. — Хорошая идея, — его тело действует будто бы отдельно от разума, даруя ему возможность сказать эту фразу ровно и спокойно, и так же спокойно подняться со своего места, — Спасибо за разговор, госпожа Анастасия. Я вернусь, если позволите. Молчание теперь ощущается гораздо более неестественным, чем все предыдущие паузы. Словно бы госпожа Анастасия вспоминала свою реплику, — думается ему. — Какой исполнительный у меня рыцарь, — хмыкает она до жути естественно, — Буду ждать новостей. Жутко, неправильно, отвратительно-ломано всё в её тоне и вложенном смысле, и, хотя ему удаётся скрыть это в жестах, из кареты он выходит с огромным облегчением. Борется с потребностью захлопнуть за собой покрепче дверь. Быть может, Юлиусу кажется. Как бы ему хотелось, чтобы ему просто казалось; что это всего лишь Анастасия, госпожа, которой он так предан. Новая её грань, неожиданная сторона. Что более отвратительно? Не заметить столь очевидное искажение — или изо всех сил поверить, что его госпожа и должна быть столь бездушной? Юлиус никогда не питал иллюзий о том, что всё в мире можно решить только верой в добро и надеждой на лучшее, но столь безжалостных предложений он никогда прежде от своей госпожи не слышал… Юлиус ловит себя на том, что вцепился рукой в ткань на груди, где собственное сердце заполошно бьётся, опираясь спиной на закрытую дверь кареты. Из-за неё, со стороны костра, до него доносится смеющийся голос Прайда. Расслышать сложно, но, кажется, он и остальные всё ещё играют. Может, и разум Юлиуса с ним играет. Он мало спал. Госпожа Анастасия — госпожа ли Анастасия? — была права — это просто паранойя, навязчивые мысли, рождённые недосыпом, безосновательная паника. Юлиус ведь безупречный рыцарь. Он не спускал со своего заключённого глаз, ради этого и спал так плохо — чтобы Прайд не смел даже попытаться сделать что-то в сторону его госпожи. …В первый день, перед ужином? Или, может, это случилось, ещё когда она навещала его в тюрьме — поэтому и решила взять с собой? Прайд действительно влез к ней в голову, вот так тонко и для Юлиуса незаметно? И ты не заметил, — самоуничижительная мысль рвёт ему сердце, — действительно не заметил бы, правда, что твоя госпожа ведёт себя иначе? Дышать становится сложно, когда он силится вспомнить все подробности того дня. Госпожа Анастасия настояла на том, чтобы провести переговоры самой, но вернулась она такой же, как и всегда… …Такой же ли?.. Он резко выдыхает, вцепившись рукой себе в волосы и со всей силы дёрнув. Успокоиться. Ему нужно успокоиться. *** Он живёт с мыслью о том, что его госпожа может быть под контролем Прайда, до вечера. Ведёт себя — старается вести себя — спокойно. У него получается. (Может, он мог бы не стараться. Никто не будет обращать внимания на человека, которого не помнит.) — Что, у тебя какая-то новая причина не любить меня? — спрашивает Прайд, когда они остаются вдвоём готовить драконов ко сну. Или не получается. — Что с лицом? — продолжает он в привычной своей манере, состроив гримасу отвращения. Патраш, тот самый капризный дракон, льнёт к его руке и урчит, пока он пытается её расседлать. — Ты не подумай, мне всё равно, почему ты ходишь с такой убитой рожей, — невозмутимо продолжает он, даже когда его встречает молчание, — Просто хочу понасмехаться. Разве у тебя уже не получилось? — отвернув голову, Юлиус горько усмехается вы мыслях. Разве может быть месть лучше, чем извратить разум дорогой ему госпожи? …Нет. Это самое жестокое, что он только мог бы сделать, и он продолжает об этом молчать. Может, потому что у Юлиуса и вправду развилась паранойя. Он успел успокоиться. Остудить разум, обдумать всё рационально, отбросить предвзятость и спросить себя: какой в этом был бы смысл? Как ни посмотри, а внушать госпоже Анастасии идею угрожать Прайду смертью в случае нападения культа — разве есть для него в этом польза? И, уж тем более — разве человек, так гладко лгущий, мог попасться так легко? Годы службы научили Юлиуса, что в сложных вопросах рубить сгоряча не стоит. «В стрессовой ситуации его полномочие и проявится.» Были ли это искренние мысли госпожи Анастасии, или даже если это была очередная игра Прайда… Совет, быть может, не самый плохой, чтобы хоть что-то прояснить. — Глянь своим видением, — спокойно предлагает Юлиус, повернувшись обратно к нему лицом. За последние дни у Юлиуса сложилось впечатление, что даже во всей его ситуации с заключением именно разговоры о видениях, кажется, заставляют его паниковать больше всего. По тому, как резко Прайд замирает, Юлиус предполагает, что хотя бы в этом предположении попал в точку. — Я же говорил, я– — Не предсказываешь пустяки, потому что это для тебя сложно? — перебивает Юлиус, — Но ты можешь, так? Предскажи что-нибудь. Прайд смотрит на него странно. Так же, как смотрел несколько дней назад, когда сказал эту очаровательную чушь про то, что хочет узнать Юлиуса получше. Точно так же распахиваются его глаза и поджимаются губы, когда он смотрит так, будто Юлиус только что его предал. Эта мысль, как и всё, касающееся Прайда, совершенно абсурдна. — Ты забыл условия, на которых здесь находишься? — мысль о возможности, что его полномочие всё же пустило корни в разум госпожи Анастасии, укрепляет волю Юлиуса. Перья на голове Патраш прижимаются ближе к голове, а в горле драконицы начинает зарождаться низкое рычание. Ему противно думать, что даже животное может быть подчинено этим… — Да-да, убьёшь меня, если я не сотрудничаю, я помню. Вопреки ожиданиям Юлиуса, в этот раз Прайд не предпринимает увёрток, и лицо его неожиданно спокойно, когда он кисло добавляет: — Что-то конкретное интересует? Юлиус теряется от вопроса, и пару раз моргает. — Ну, ладно. Во-первых, если ты попробуешь меня ударить, Патраш тебя укусит, — в том же тоне продолжает Прайд, когда Юлиус ему не отвечает, — Очень больно. Я ей, эм… нравлюсь, наверное? Не то, чтобы Юлиуса это удивило, но… «Наверное»? Попробует ударить? Прайд готовится сказать что-то ещё, но Юлиус спрашивает быстрее, с искренним недоумением: — Зачем мне тебя бить? Прайд хмурится. — Мне-то откуда знать? — огрызается он, — Может, ты сумасшедший садист и жаждешь крови. Драконица, словно подтверждая слова Прайда, фыркает за его плечом. Если предполагать, что его полномочие — это контроль разума, то ничего удивительного в том, чтобы он склонил на свою сторону такое сильное создание, но раз так — зачем раскрывать вообще свой козырь? Или, что было бы куда проще — почему бы не повлиять на самого Юлиуса? Не первый удар по теории Юлиуса, но, пожалуй, самый весомый. — Ты поэтому ходишь за драконом весь день? — скептично спрашивает Юлиус. Если его полномочие, всё же, видеть будущее — это было бы логично. Прайд не отвечает, но его молчание вполне подтверждает догадку. — Во-вторых, ночью ливень, — продолжает он, — Сильный. Утром будет много грязи, так что если у тебя есть менее белый наряд, самое время его достать. Кажется, нет никакой разницы в том, как он продолжает, но почему-то на мгновение Прайд кажется Юлиусу… усталым. Более усталым, чем был в прошедшие дни, и в его голосе, что редко, даже яда особенно не слышно. — Если мы оставим карету, как есть, она завязнет в грязи, так что лучше её откатить, — с каждым последующим словом энергии в нём, как теперь Юлиус замечает, всё меньше, — О, и твой дракон может простыть, так что стоит укрыть его чем-нибудь. Это первый раз, когда он говорит что-то действительно полезное и похожее на предсказание. — Будет… туман. Голос Прайда странно вздрагивает на этой фразе. Он смотрит на Юлиуса, но будто бы сквозь него, куда-то далеко. Юлиус замечает, что его ладонь сильнее стискивает седло Патраш. — Что такого в тумане? — спрашивает Юлиус, надеясь, что его тон звучит равнодушно. Прайд отмирает. Смотрит, снова, на него, хмуро. — Идиотский вопрос для рыцаря, который сталкивался с китом, — отвечает едко. …Резонно. Пусть Юлиус не сражался в этом тумане, он бился в одном отряде с людьми, которые столкнулись с его ужасом. Рикардо подробно рассказал ему о том сражении, и провожая взглядом исполинский труп, Юлиус не мог не думать о… …Леди Круш? То глубокое чувство благодарности и восхищения, что он испытал, услышав о гибели столь ужасающего существа, должно было предназначаться ей и сэру Вильгельму, нанёсшему смертельный удар. Юлиус и сейчас чувствовал к этим людям глубокое уважение за этот подвиг, но почему-то… Что-то в этих воспоминаниях пробуждает дискомфорт. Человек, придумавший план по использованию дерева Флюгеля… Такой нахальный и в то же время восхищающий план, должен был, наверное, принадлежать очень дерзкому человеку, но Юлиус почему-то не может вспомнить, кому именно. — Я не сталкивался с ним на самом деле, — возражает Юлиус, не желая присваивать себе чужой заслуги, — Это– — Да-да, поджал хвост и приполз только под конец, — перебивает Прайд, — Не важно. Я про то, что туман может быть довольно страшным. Прайд роняет это так, словно не сказал ничего такого, и продолжает что-то бормотать о том, что «Киты — отстой», но Юлиус цепляется за оброненную им фразу. Он явно говорит о последнем нападении Белого Кита, но это событие годичной давности. — Твоё полномочие позволяет видеть так далеко назад? Это важная информация. О которой он умолчал. Раз он видит так далеко назад, сколько секретов он мог… — Не сходи с ума, — Прайд фыркает, — Пара дней — мой максимум. Просто я там был. Только этот человек, наверное, вот так может ронять за одним невероятным фактом сразу же другой, ещё более невероятный. Если этот человек и был ответственным за нападения Белого Кита… сколько же лет ему должно… — Случайно! Я был там случайно! — Прайд отскакивает на пару шагов назад прежде, чем Юлиус успевает хоть что-нибудь спросить, — Тьфу, с тобой правда просто невозможно общаться! Он приглаживает волосы будто бы небрежно, но даже с расстояния Юлиус видит, что его руки дрожат. Ему страшно? С чего ему должно быть страшно? Юлиус осознаёт, что хмурится. Он нахмурился — и только это заставило Прайда так испугаться? — Как можно случайно оказаться под носом у Белого Кита? — скептично спрашивает Юлиус. Сложно поверить, что архиепископ и один из Трёх великих зверодемонов могли оказаться в одном и том же месте по игре случая. — Да ладно, это должно быть в моём личном деле, — Прайд с громким звоном цепи всплескивает руками и закатывает глаза, — Ты же читал его раз сто. Юлиус и правда его читал, хотя не больше двадцати раз. Удивительно худая стопка для того, кто провёл в заключении больше месяца. Удивительно худая для всех отвратительных вещей, что были в ней написаны. …А ведь Юлиус снова едва не повёлся на его кричащий о слабости вид. — Читал, — соглашается Юлиус. О том, что было после. — О твоём содействии Петельгейзе, — выплёвывает он холодно. Идиотски-глупо забывать каждый раз, даже когда эти события происходили перед его собственным лицом. Архиепископ Лени. Безумец, руки которого были в крови десятков, сотен, вполне возможно тысяч невинных граждан. Неуловимый, непредсказуемый, жестокий человек. Юлиусу было не жаль сокрушить его собственным клинком. Не должно быть жаль быть жестоким и с его соратником. — О моём чего?! Прайд… да, действительно взвизгивает, да так громко, что даже Патраш от громкого звука отступает и прижимает голову. Кто бы сомневался, что он станет отрицать. — Мне известно, что ты участвовал в нападении на владения графа Мейзерса, — тем же тоном продолжает Юлиус, — Интересно, что ты придумаешь в своё оправдание? Прайд открывает рот, чтобы что-то уже выкрикнуть, но сам же его захлопывает и несколько секунд беспомощно моргает. Будто бы… растерянно, и снова с этим уязвимым выражением лица, словно бы Юлиус его подвёл. Быть адресатом такого выражения заставляет Юлиуса не в первый раз почувствовать себя жестоким человеком. Должно быть, в том и идея. Надавить на сочувствующих, добрых людей, таких, как леди Эмилия и Великий Дух Беатрис. Юлиусу интересно, какую ложь он придумает, чтобы оправдать себя в такой ситуации. Может, «я был там случайно», «я просто гулял», или «тогда я не был культистом»? Или, может, что понаглее, вроде «работал у графа садовником»? Юлиус больше не попадётся на подобные бездоказательные… — Ничего, — наконец, заговаривает Прайд. Он молчит некоторое время, оставляя теперь уже Юлиуса в растерянности. Взамен влажному блеску глаз и сведённым бровям на его лицо вновь приходит ненавистное Юлиусу выражение словно высосанной жизни. Без единой эмоции, его тёмные радужки выглядят теперь как беспросветные провалы. Это выражение смотрится неправильно на лице человека с такой богатой мимикой. Юлиус успел привыкнуть к тому, как быстро меняются его эмоции когда он говорит с кем угодно ещё, особенно с леди Беатрис, и даже подивиться тому разнообразию насмешливых, ироничных, саркастичных и попросту недовольных гримас, которые предназначались ему самому. — Какая разница, что я скажу? — к своему стыду, когда Прайд закрывает глаза и пожимает плечами, Юлиус чувствует облегчение, — Ты же и сам уже всё прекрасно знаешь. Когда он их распахивает, он выглядит… — Ты же Юлиус, — его взгляд никак не меняется, но губы растягиваются в отвращающе-искусственной улыбке, — Юлиус Юклиус, рыцарь среди рыцарей — справедливый, честный и добрый человек. Только от него, единственного помнящего человека, собственное имя ощущается Юлиусу оскорблением. — Такой, как ты, никогда бы не оставил невинного человека гнить в тюрьме, — Прайд разводит руки, резко, так, что цепь звенит, врезавшись в его же запястья. Патраш, было отступившая, снова поднимает к нему поближе голову, издав однократное, обеспокоенное чириканье, но Прайд, в любое другое время резко вздрагивающий на приближение, её словно не замечает. — Ты зовёшь себя невинным человеком? — непроизвольно сжав кулаки, переспрашивает Юлиус. Каждый может исправиться, так он всегда думал. Может, глубоко похороненное или собственноручно задушенное, растоптанное жизненными обстоятельствами или слишком робкое, чтобы расцвести, в каждом разумном существе есть что-то доброе и светлое. Бытие рыцарем научило Юлиуса не быть наивным дураком, не принимать на веру каждое слово о раскаянии, ведь в то же время каждый, кто дорожит своей свободой, готов сказать что угодно, чтобы попробовать спастись, и всё же, глубоко и прочно в сердце, эта скрытая от чужих глаз вера даже тогда горела в нём. Не верить, пока человек не докажет свои слова поступками; но всегда оставлять шанс, что однажды это произойдёт. Закрыть свои чувства ровно настолько, чтобы они не привиделись другим слабостью, но наедине с собой хранить трепетно и чутко. В мире, где провинившимся людям так сложно вернуться на истинный путь; после всех тех случаев, в которых Юлиус видел, преступники раскаивались тяжело и искренне; тот, кто вместо раскаяния в своей вине зовёт себя невиновным после всего того, что совершил… Слова Прайда ощущаются как ядовитый кислотный плевок прямо в ту единственную щель для подобных чувств. На подобную издёвку у Юлиуса есть вполне конкретный ответ. — Детское, — чеканит Юлиус, — убийство. Убийство с особой жестокостью — некоторые части тела того человека так и не нашли. Поджог — в одну ночь тихая, отдалённая деревня сгорела дотла. Только несколько обугленных тел удалось опознать, пока остальные десятки сплавились в кучу сгоревшей плоти. Юлиус был одним из тех, кто участвовал в этом расследовании, и причастность культа — единственное, что удалось тогда предположить. Доведение до самоубийства, изнасилование, истязания и пытки… кажется, среди преступлений Прайда было даже мелкое воровство. Как в духе культа — устроить кровавую резню, а потом воспользоваться полномочием Чревоугодие, чтобы не оставить за собой никаких следов. — О-о, да-а? — Прайд, наклонив голову, отвратительно тянет буквы, — Что ещё там было? Поджоги и убийства, точно? Про Петельгейзе я даже и не знал… Такова она, всё же, истинная натура этого человека? Юлиус прикусывает изнутри щёку от внезапной горечи. — Как здорово, — цедит Прайд, внезапно вложив в голос яд, — что на все ваши нераскрытые преступления вдруг нашёлся такой удобный человек! Взамен той кажущейся пустоте, с которой начался этот диалог, Прайд внезапно переходит на крик, и последние слова почти рычит, вновь встревожив драконицу рядом с собой. Из сказанного им, первое, что режет Юлиусу слух — «ваши». Он должен иметь ввиду рыцарей. Юлиус понимает это, Юлиус видел это; люди в белой гвардейской форме воспринимаются преступниками одинаковыми вестниками их возмездия, и они направляют свой гнев в равной мере на каждого из них. Юлиус знает, что нет смысла принимать подобные выражения на свой счёт, но парадоксально, именно сейчас первое, что ему хочется сделать — это оправдаться. Не отождествлять себя с рыцарями. В последние месяцы всё больше открывалось на то причин со стороны его собственных несовершенств, но впервые ему хочется уклониться от ответственности своих коллег. Как позорно, что его беспокоит именно это, а не то громкое, ужасное обвинение, что Прайд… — О, да, я забыл, рыцари — вы же все идеальные! — Прайд плавно подходит ближе, и Юлиус едва сдерживает инстинкт немедленно обнажить против него меч. Он может только заторможенно смотреть, как Прайд хватает его за край плаща. — Безупречно-белый! — Прайд хохочет, приподнимая на уровень глаз сжатую в руке ткань, — Кровь, наверное, с такого сложно отстирывать? Плащи гвардейцев белые, как символ чистоты и надежды. На белом легко заметна любая грязь, и её отсутствие заставляет людей доверять рыцарям больше. На белом невозможно скрыть кровь, и каждое её яркое пятнышко — напоминание для них о том, что их первостепенная задача — предотвратить её, а не проливать. — В бумажках, что ты прочитал, — подобно змее, Прайд шипит, — Было что-нибудь про мою? В горле у Юлиуса пересыхает. — Ну? Хоть словечко было же? — его глаза, теперь не чёрные провалы, лихорадочно блестят, в закатных сумерках бликуя золотом, — Как иначе эти признания из меня достали? В протоколах не пишут подробностей. «Применены средства строгого дознания», единственная строчка, и ещё несколько более конкретных упоминаний, если в ответ на определённые меры заключённого получается разговорить. Юлиус знал об этом. Он помнил, как в день их знакомства, на подлокотниках стула там, где Прайд вцепился в них пальцами, остались кровавые отпечатки. Сорванные ногти — это жестоко и бессмысленно. Юлиус никогда не принимал участия в применении подобных методов, но его обучали тому, как это работает: самым боязливым и слабым духом достаточно только показать инструмент, чтобы они, испугавшись, выпалили всё даже без того, чтобы к ним прикасаться. Против тех же, кого подобное не страшит, эта мера бесполезна. И всё же, иногда, если информация настолько важна, что могла бы спасти многих, рыцари идут на все доступные методы. — Скажи мне, Юлиус! — свободной рукой Прайд хватает его, в этот раз за ворот плаща, — На сколько ты закрыл глаза?! Юлиус слышит, как снова начинает рычать Патраш, и прежде, чем она или сам Прайд сорвутся на насилие, одним резким движением смахивает с воротника его руку. — Лицемерно говорить подобное, когда сам примкнул к культу, — шипит Юлиус в ответ, и Прайд, напряжённо сжавшись, вторую руку отпускает уже сам, ничего не отвечая. Эта грань рыцарства, тёмная и жестокая, не исчезнет только оттого, что Юлиус её не примет. Сложно и больно — принимать, что нечто подобное может быть необходимо, и всё же… Культисты, к которым себя причисляет Прайд, совершили куда больше жестоких вещей, чем рыцари. — Никто не спрашивал, хочу я этого или нет. Прайд заговаривает тихо, почти шёпотом, уперев взгляд в землю, только чтобы в следующую секунду вскинуть подбородок и, теперь уже обеими руками схватив Юлиуса за ворот, закричать ещё яростнее: — Я, блять, не выбирал! Он пытается встряхнуть Юлиуса, но даже это у него получается слишком слабо. — Не выбирал быть забытым! — Не выбирал вонять ведьмой! — Не выбирал зваться этим. Сраным. Именем! Его силы пытаться сдвинуть Юлиуса быстро иссякают, как и голос, и он заканчивает тем, что едва не повисает на измятом воротнике, дрожа и пытаясь перевести дыхание после криков. Юлиусу не составляет труда разжать его не сопротивляющиеся пальцы. Он ждёт, пока Прайд окончательно успокоится. Патраш подходит необычно для неё робко, и мордой толкается Прайду в спину. Ещё пару часов назад Юлиуса бы это раздражало, но теперь такое поведение драконицы кажется трогательным. Наверное, Юлиус ей благодарен. Даже если бы хотел, он бы не смог утешить этого человека, такого… …нестабильного. Вот оно, то слово, которое Юлиус искал все эти дни. Нестабильный; когда-то, возможно, здравомыслящий человек, которого захватило безумие культа. Во время сражения с Ленью все захваченные живыми культисты покончили с собой, но Юлиус и Феррис смогли установить их личности. Обычные, ничем не примечательные люди с вполне мирной жизнью, о которых соседи никогда бы не подумали плохого. У них были семьи, работа, хобби, друзья и Евангелия в карманах плащей. Были они когда-то нормальными, но учение развратило их разум? Или они всегда были безумны, и лишь притворялись обыкновенными людьми? За неимением живых заключённых этот вопрос долгое время оставался загадкой, ответ на которую Юлиус, быть может, только что узнал. Капля за каплей, угасающее здравомыслие с проблесками сознания. Разложение личности до той поры, пока она не станет культу подходящей. Может, дело в том, что будучи забытым Субару оказался оторван от их влияния; а может, его состояние — вполне обыкновенный для обращения в веру процесс. К Прайду, когда-то, может, бывшему обыкновенным Нацуки Субару, Юлиус может позволить себе сочувствие. По Нацуки Субару, вероятно, вопреки собственной воле втянутому в культ, Юлиус может скорбеть. И всё же, как рыцарь, он должен смотреть объективно. Даже если ему хочется проявить сочувствие… У Прайда без того получилось завоевать расположение многих других людей. Если он захочет получить утешение, Эмилия и Беатрис вряд ли ему откажут. Кто-то, в то же время, должен оставаться настороже. Быть «плохим» человеком. — Ты продолжаешь оправдываться, — говорит Юлиус, — Но это ничего не меняет. Нежелание делать выбор не стирает его последствия. Незавидная судьба не означает, что грехи прошлого отпущены, как пустые слёзы не вернут к жизни погибших от злодеяний культа. Долг рыцаря — ставить безопасность окружающих выше личных чувств, и Юлиусу не впервые нести его. Прайд — или, может, всё же можно думать о нём как о Субару? — вперив взгляд в землю, смеётся. Глухо и пусто. — Ага. Ничего. Он отпускает плащ Юлиуса и проводит рукой по лицу. — Ты и правда очень веришь в это своё рыцарство, да? Нет смысла продолжать этот диалог. Отвечать на вопрос — всё равно, что бросать новые ветки в затухающий костёр, и Юлиус благоразумно молчит. Расспрашивать Субару дальше было бы жестоко. Юлиус так и не узнал ничего по поводу своей госпожи, но хотя бы получил опровержение своей теории о контроле разума. Может, и странное поведение госпожи Анастасии ему и вовсе померещилось. В таком случае, хорошим вариантом было бы продолжить наблюдения, прежде чем бросаться с обвинениями, а это вполне могло бы подождать до завтра. В повисшей между ними тишине в попытке успокоить урчит Патраш. — Ты всегда такой, — Прайд резко вскидывает голову. Очевидно, Юлиус поторопился с мыслью о том, что он начал успокаиваться. — Всё же так легко и просто для тебя, — распаляется он раздражением, — Я — преступник и чудовище, а твои собратья рыцари — правые ребята. Юлиус тяжело вздыхает, но не отвечает. Быть может, с Субару станет проще иметь дело, если он выскажет свои обиды разом. — Только, знаешь, не все такие, как ты, — он выплёвывает обращение, как оскорбление, вкладывая в голос новую порцию яда, — Ты даже в дерьмо наступаешь с благородным видом, людская грязь тебя не касается. Юлиус встречает этот поток слов непоколебимо. — Скорее сдохнешь, чем позволишь себе быть человеком! Вещи, которые говорит Субару, неприятны, но с его полномочием он мог ударить… — Когда нашёл Джошуа, тоже сделал вид, что его беда тебя не трогает?! …Куда больнее. — А Райнхард и Феррис?! Раз не помнят, может, и хер с ними, теперь чужие?! Если бы это был первый день их встречи, Юлиуса бы это задело. Теперь, когда он знает лучше, все эти попытки задеть за живое кажутся не больше, чем отчаянной попыткой спровоцировать реакцию. — Скажешь, что все рыцари ведут себя так же?! — от её отсутствия Субару только сильнее распаляется и его голос звучит громче, жёстче, — Идеальны и непорочны? Доблестны и справедливы? И всё же, одно дело — чувства самого Юлиуса, но совсем другое — вмешивать в это дорогих ему людей. — Да, — не выдерживает Юлиус, и короткое слово вырывается из него неожиданно резко и грубо. Это не совсем правда. Рыцарский кодекс строг, и в его исполнении не все из гвардейцев помнят, что он основан на добродетели. Даже отец его дорого друга, Хейнкель Астрея, по мнению многих только порочил рыцарей своим поведением. И всё же, их меньшинство. Несколько малочисленных примеров не отражают общей картины. Юлиус знает, каким рыцарь должен быть, и оскорблять это звание только из-за тех, кто по своей натуре рыцарем не является… Субару снова смеётся, громко и заливисто, ядовито и неприятно. (Звук такого смеха к его голосу совсем не подходит.) — Дай угадаю, — улыбается он без какого-либо веселья, — Все хорошие — рыцари, а все, кто плохие — это просто не настоящие рыцари? …Было глупо снова ему отвечать. Следовало сдержаться и промолчать, чтобы грязь его слов не распространялась дальше, но сожалеть уже слишком поздно. — Знаешь что? Хорошо, — разъярённый тон вдруг покидает его голос, и он звучит обманчиво-спокойно, когда с отрешённым видом хлопает в ладоши, — Ответишь мне тогда на один ма-а-аленький вопрос? Уже достаточно его злых, призванных ранить вопросов Юлиус уже оставил без ответа, и перспектива выслушивать ещё один его совершенно не радует. Тем не менее, он не отказывает. Если есть шанс, что после этого он успокоится… — Какие против меня, — Прайд облизывает губы, снова напоминая Юлиусу змею, — доказательства? — Что? Вопрос… настолько бессмысленный и дерзкий, что Юлиус на секунду задумывается, что Субару, всё же, окончательно сошёл с ума. — Доказательства, — невинно повторяет Прайд, — Ведьмин запах подтверждают только то, что я архиепископ, но что насчёт остального? Среди рыцарей были люди, способные чувствовать миазмы. Способность столь редкая, что каждый человек с такой ценился на вес золота, и по причине её же редкости недостаточная для того, чтобы оказать культу достаточное сопротивление. После нападения на Пристеллу, сразу несколько из них отправили в город, чтобы захватить всех тех, кто мог успеть скрыться в руинах. Юлиус читал, что Субару был одним из первых, кого смогли захватить таким образом. Даже леди Беатрис в первый день, когда Прайд отключился, упомянула, что от него разит ведьминым запахом едва не сильнее, чем от Чревоугодия. С подобным доказательством, наглая попытка вновь отрицать всё им совершённое, возможная только потому, что его имя оказалось стёрто… — Моё имя сожрали! — голос Субару снова становится резче, — Все забыли меня! Ничего не осталось, ни одной, даже самой маленькой записочки! Он снова начинает кричать, и на половине слов звуки обрываются на хрипы, но Юлиус достаточно хорошо знает, о чём он говорит. — Эмилия забыла меня! Беако забыла меня! Ты забыл меня! Юлиусу кажется, что на его глазах на миг блестит влага, но с той же вероятностью это могла быть просто игра света. — Никто не помнит меня! Он прерывается, тяжело дыша. — Так откуда взялись доказательства, если никто даже не может вспомнить, кто я такой?! Юлиус с тошнотворным ощущением понимает, что в отличие от спора с Анастасией, в этот раз у него в голове пустота. Ни одного, даже самого слабого аргумента, не приходит ему в голову. Ему страшно задумываться об этом. — Что, нет ответа? — Субару едва не смеётся, и в голосе звенит нескрываемое бешенство, — Конечно! Ты же даже не задумался! Просто принял на веру всё, что тебе сказал кто-то другой?! Как можно быть таким тупым?! Юлиус… — Хотя, чего ещё я мог ожидать от человека, который не заметил даже подмены собственной госпожи! Тишина, последовавшая за его фразой, отличается. Пространство ощущается словно набитым ватой, оглушающе-тихое, словно застывает само время; но это всего лишь Юлиус перестаёт слышать что-либо, кроме эха последних слов. «Собственной госпожи». Гнев покидает Субару, словно с корнем вырванный, и он захлопывает рот. Его глаза широко распахнуты в… ужасе, наверное, от того, что он сказал то, чего говорить был не должен. Он бледнеет. Юлиус моргает. Его бьёт осознание. — Я… П-прости, с-стой, подожди–! Юлиус действует прежде, чем успевает подумать; прежде, чем Прайд успевает закончить наверняка новую отвратительную мысль рука Юлиуса впивается ему в горло. Он знал. С самого начала знал, какой глупой, идиотской идеей было доверять любому его слову, и всё равно сомневался, всё равно допускал возможность того, что даже такой человек может поступить иначе, чем его окружение. Эти люди — сумасшедшие. — Объяснись, — слова даются сквозь рычание, — Сейчас же. Он нужен живым. Если с госпожой Анастасией что-то случилось, он может быть единственным, кто… …Рычание принадлежало не Юлиусу. Это была Патраш. Юлиус успевает заметить только вспышку ярких жёлтых глаз перед тем, как предплечье пронзает резкая боль от её впившихся зубов. Юлиус слышит хруст.