Я опаздываю на свидание

Дверь «Фиолетового пикси» открылась с тихим скрипом, и Гермиону тут же окутала знакомая, почти родная атмосфера. Воздух пах жаренной в медовом соусе курочкой и крепким хмелем «Облепихового взрыва», древесным дымом камина и въевшейся в деревянные стены магией. Гул десятков голосов, смех, звон бокалов и едва слышная, но упрямо пробивающаяся сквозь этот хаос мелодия волшебной дудочки — всё это сливалось в один мощный, живой пульс одного из знаменитых волшебных пабов Британии, где свой приют находили волшебники после трудного рабочего дня. Гермиона сделала шаг вперёд, давая глазам привыкнуть к уютному полумраку, где единственными источниками света были мерцающие огоньки в камине и плавающие в воздухе шары, наполненные тёплым золотистым свечением. И тут же, будто она была магнитом, притянувшим его внимание, услышала своё имя. Голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. Он прорезал общий гам и донёсся до неё с идеальной чёткостью, словно на его обладателя было наложено заклинание «Сонорус». — Грейнджер. Я уже начал волноваться, что ты, в конце концов, предпочтёшь общество медицинских справочников нашему скромному обществу. Гермиона закатила глаза, но уголки её губ предательски дёрнулись в полуулыбке. Конечно же, Малфой. Она сделала шаг в сторону, чтобы пропустить вперёд Пэнси, которая нервно поправляла свой свитер, и хотела ответить на его колкость, но её взгляд невольно скользнул к их общему столу в дальнем углу. И… да. Вот оно. Гарри, сидевший спиной к входу, обернулся на шум. Его взгляд, скользнув по Гермионе с привычной дружеской теплотой, почти мгновенно нашёл и остановился на Пэнси. И затем его лицо… озарилось. Это было единственное подходящее слово. Его зелёные глаза, всегда хранившие в своей глубине отпечаток всех бурь и потерь, вдруг стали ясными, бездонными и полными такого чистого, безудержного восторга, что Гермиона почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Он улыбнулся — не своей обычной, немного усталой улыбкой, а широкой и по-настоящему счастливой. «Да, — мысленно констатировала Гермиона с чувством глубокого удовлетворения. — Между этими двумя определённо происходит нечто грандиозное. И это точно пахнет не антисептиком, а невероятной романтикой». Они устроились за большим, массивным дубовым столом, который много лет назад негласно, но прочно закрепился за их странной и пёстрой компанией. Этот стол видел всё: слёзы и смех, громкие ссоры и тихие примирения, пьяные признания, задушевные беседы до самого утра и торжественные клятвы, данные под влиянием третьего бокала огневиски. Сегодняшний вечер, судя по всему, обещал пополнить эту коллекцию ещё одним запоминающимся эпизодом. Эдвард, раскрасневшийся и жестикулирующий, с жаром рассказывал о новом деле, связанном с контрабандой поддельных артефактов. Уильям, сидевший напротив, морщился и с выражением глубочайшего страдания закатывал глаза, в то время как Энни, безудержно хихикая, дополняла рассказ пикантными подробностями об их неудачном ночном патруле, который закончился побегом подозреваемого через канализацию. Гермиона сидела, медленно цедила воду с лимоном и просто наблюдала. Она была зрителем, с наслаждением следящим за разворачивающимся на сцене спектаклем. Она наблюдала, как Гарри и Пэнси существовали в каком-то своём, невидимом для остальных энергетическом поле. Он всё время незаметно двигал к ней тарелку с жареным картофелем, а она, смеясь и качая головой, шептала ему что-то на ухо, отчего он заливался румянцем и глупо ухмылялся. Как-то раз он наклонился, чтобы поднять её упавшую салфетку, и их головы едва не столкнулись, и от этого мимолётного движения они оба замерли, словно поражённые молнией. — Нет, спасибо, Гарри, — донёсся до Гермионы сдавленный смех Пэнси, когда он предложил ей крылышко. — От меня не должно пахнуть жареной курицей, если мне придётся экстренно вернуться на работу. Мои пациентки и без того находятся в достаточно возбуждённом состоянии. Гермиона не смогла сдержать широкой, тёплой улыбки. «Ну какие же они оба милые и абсолютно беспомощные идиоты», — с нежностью подумала она. Она допила свою воду и с лёгким вздохом поднялась, чтобы пойти к бару за новой порцией. — Ещё одну воду, Том, пожалуйста, — сказала она, с тёплой улыбкой поймав взгляд старого бармена. — На дежурстве даже здесь, Грейнджер? — рядом с ней, словно из ниоткуда, возник Драко. Он прислонился к стойке, и его плечо почти касалось её плеча. От него пахло дорогим огневиски, древесным одеколоном и чем-то ещё, что заставляло сердце Гермионы сбиваться с ритма. — Ты просто образец добродетели, нет? Тебе никогда не бывает скучно от этого? — Я предпочитаю думать, что это называется «ответственность», Малфой, — парировала она, принимая из рук Тома новый стакан. — Кто-то же должен сохранять ясность ума, чтобы потом заносить в протокол все ваши ночные «подвиги» и героические порезы пальцев. — Ой, — он вздохнул с драматическим надрывом и прижал ладонь к груди. — Мне так больно, Грейнджер. Ты ранила меня. Глубоко. Прямо вот сюда, в моё хрупкое сердце. Потребуется срочный личный осмотр. Желательно в твоём кабинете. Наедине. Она фыркнула, но не смогла сдержать широкой, неподдельной улыбки. Его флирт — если это, конечно, был флирт, а не просто привычная язвительность — был таким неуклюжим, нарочито театральным и совершенно лишённым всякой изысканности. Но в этой мальчишеской непосредственности, в этом отсутствии утончённости было своё странное обаяние. Они продолжили этот лёгкий, шутливый поединок, обмениваясь колкостями, которые давно потеряли свою ядовитую остроту и превратились в нечто иное — в своеобразный ритуал, танец, полный намёков и недоговорённостей. И вдруг взгляд Драко изменился. Он замер на волосах Гермионы. Воздух вокруг внезапно стал густым и тяжёлым, словно они погрузились в кленовый сироп. Все звуки паба — смех, музыка, гул голосов — отступили, превратившись в отдалённый, не имеющий значения шум. Драко медленно и нерешительно протянул руку. Его взгляд был прикован к непослушному локону, выбившемуся из её причёски. А затем он нерешительно коснулся пряди и осторожно, с невероятной нежностью, накрутил его на свой указательный палец. Шероховатая подушечка едва коснулась её виска, и по всему телу Гермионы пробежала сотня тысяч крошечных, пьянящих мурашек. Она задержала дыхание. Драко наклонился чуть ближе, так что его губы оказались в паре сантиметров от её уха, и прошептал так тихо, что это было похоже на шелест страниц в старой библиотеке: — Они очень мягкие. Я всегда думал, что они должны быть жёсткими, как проволока, от всего этого напряжения в твоей голове. Время остановилось. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться и не в силах отвести взгляд от его лица и губ. Она видела в обычно таких насмешливых серых глазах своё растерянное отражение. Его палец был всё ещё обвит её кудряшкой, создавая между ними невидимую, но невероятно прочную нить. Гермиона слышала только бешеный, неистовый стук своего сердца в ушах и видела, как его зрачки расширяются, поглощая серебристо-голубую радужку, и во взгляде Драко читалось что-то новое, неузнаваемое — смущение и вопрос. Они замерли в этом пузыре, в этом отдельном, крошечном мире, где пахло дымом, едой, его одеколоном и зарождающейся, робкой надеждой. И тут пузырь лопнул с оглушительным треском. — Малфой! Эй, Малфой! Идём быстрее, Поттер проигрывает Тревису в дартс, нам нужно срочно спасать честь отдела! Он уже проиграл пять обедов в следующем месяце! Голос одного из молодых авроров, громкий, хриплый и пьяно-весёлый, прорвался сквозь их пузырь как таран. Драко дёрнулся, словно его ошпарили кипящим зельем. Он отступил на шаг, его рука опустилась, а локон плавно коснулся щеки Гермионы. Знакомая маска лёгкой насмешки мгновенно вернулась на лицо, сгладив все следы нежности, но глаза… они ещё несколько секунд выдавали его — в них читалась та же растерянность, то же сожаление о разрушенном мгновении, что и у неё. — Кажется, меня зовёт долг, Грейнджер, — произнёс он насмешливо, но его голос был хриплым. — Нужно идти спасать нашего общего друга от финансового краха, вызванного его ужасной меткостью. Он кивнул ей и направился к шумной компании у доски для дартса, где Гарри, красный как рак, пытался отбиться от хохочущего Тревиса. Гермиона осталась стоять у стойки бара, сжимая холодный стакан и чувствуя, как её висок, тот самый, которого касался его палец, пылает огнём, будто на него нанесли согревающую мазь. «Мерлина ради… — пронеслась в её голове единственная связная мысль. — Что это сейчас было?» И где-то в глубине души, под слоем растерянности и отрицания, наглый голосок прошептал: «А ведь тебе понравилось. Очень».

***

Выждав несколько минут, чтобы прийти в себя, Гермиона вернулась к их шумному столу. Здесь царила своя атмосфера. Пэнси, откинувшись на спинку стула, с выражением мягкой, снисходительной нежности наблюдала за Гарри, который с видом заправского стратега, но с координацией пьяного тролля, явно пытался произвести на неё впечатление своей игрой в дартс. Увы, пока что впечатление складывалось плачевное — их команда «Авроры-сорвиголовы» с треском проигрывала команде «Тайны и мозги» во главе с Тревисом Брауном, метавшем дротики с убийственной точностью и язвительными комментариями. — Смотри-ка, Поттер, — кричал он, пока Гарри целился в «яблочко» и попадал в стену, — может, тебе стоит вызывать на дуэль мишень? С твоей-то удачей она сама сдастся! Гермиона заняла своё место, подвинула к себе свой стакан с водой и с мягкой улыбкой наблюдала за всеми. Всё было как обычно. Хаотично, громко, предсказуемо и до боли знакомо. И в этом был свой уют. И когда большие магические часы над барной стойкой, в которых вместо стрелок плавали пивные кружки, показали половину двенадцатого, Гермиона с чувством выполненного долга и лёгкой, приятной усталостью потянулась, чувствуя, как ноют мышцы спины, и объявила о своём уходе. — Ну, что же, друзья, с меня хватит, — сказала она, плавно поднимаясь. — Завтра в шесть утра начинается моё дежурство, и я абсолютно уверена, что мне не видать спокойных суток, несмотря на то, что суббота, и все нормальные люди должны спать и отдыхать. Прощаясь, она обменялась с Пэнси коротким, но невероятно многозначительным взглядом: «я всё видела, я всё поняла, и мы обо всём этом подробно поговорим, так что готовься» — и, помахав рукой остальным, направилась к выходу, стараясь не смотреть в сторону доски для дартса, где Драко с преувеличенной серьёзностью проверял остроту дротиков пальцем. Едва она коснулась холодной, потёртой временем дверной ручки, как сзади раздались торопливые шаги. — Постой, Грейнджер. Она обернулась, заранее зная, кто шёл за ней. Сердце почему-то сделало в груди странный кульбит. Драко. Он стоял перед ней, слегка запыхавшись, его щёки были румяными от выпитого, а глаза блестели в полумраке с непривычной для него неуверенностью. — Тебе не кажется, что отпускать одну беззащитную женщину в ночной Лондон — это преступление против устава авроров, кодекса чести джентльмена и, наконец, просто здравого смысла? — произнёс он с театральной серьёзностью. — Во-первых, — парировала Гермиона, толкнув дверь и выйдя на прохладный, свежий ночной воздух, который пах дождём и дымом, — я не беззащитная. Я могу поставить защитный щит, оглушить нападающего и, в крайнем случае, прочитать ему лекцию о его антисоциальном поведении, после которой он пожалеет, что вообще родился. Во-вторых, устав авроров я, как известно, не читала, потому что он, по слухам, написан кровью дракона на плаще дементора и состоит из трёх слов: «Действуй по обстоятельствам». И в-третьих, — она остановилась и посмотрела на него, — ты что, хочешь меня проводить? — Я всего лишь выполняю свой гражданский и профессиональный долг, — с напускной важностью заявил Драко и выпрямился, всем своим видом демонстрируя, что пойдёт за ней. Улицы были пустынными. Старинные фонари с магическими огоньками внутри отбрасывали на влажную брусчатку длинные, искажённые тени. Где-то вдали просигналила машина, и этот звук в магическом квартале казался инородным, словно был из другого измерения. Они шли по тротуару, и молчание между ними было иным, нежели в пабе. Оно не было неловким, нет. Оно было полно невысказанных слов, незаданных вопросов и неловких взглядов. Казалось, всё остроумие Гермионы и все колкости Драко, вся их привычная словесная дуэль осталась там, в шуме и гаме паба. Здесь же, под ночным небом, остались только они и холодный ночной воздух, с нежностью обволакивающий их. И навязчивое, горячее воспоминание о прикосновении его пальцев к её волосам. Гермиона всё ещё чувствовала это место на виске, будто он оставил там невидимую метку. Наконец, Драко не выдержал. Он сглотнул, и звук этот был оглушительно громким в тишине ночи. — Так… — начал он, и его голос прозвучал неестественно громко, заставив пару голубей на дереве встревоженно вспорхнуть. — Дежурство в субботу в шесть. Это жестоко. Бесчеловечно. Я бы подал на твоё начальство в суд за жестокое обращение с сотрудниками. — Кто-то же должен спасать мир от вас, матёрых авроров, со всеми вашими порезами от пергамента и взрывающимися злодеями, с утра пораньше, — откликнулась Гермиона, и в её голосе послышался смех. — К тому же кто-то должен быть трезвым и адекватным, чтобы выписывать вам зелья от похмелья. — Может… — он кашлянул, глядя на тёмную витрину бутика дамских шляпок. — Может, зайдём куда-нибудь? Выпьем кофе? Я знаю, тут недалеко, за углом, есть одно место… магловское. Открыто круглосуточно. У них, кажется, неплохой эспрессо и… — он сделал паузу, — …вкусные пирожные. Ты же любишь сладкое. Гермиона остановилась и повернулась к нему. Она достала магофон и посмотрела на экран. — Малфой, — произнесла она, и её голос звучал ровно, хотя сердце стучало где-то в горле. — Сейчас почти полночь. Кофе? Ты в своём уме? Ты хочешь, чтобы я до самого утра ходила по потолку и цитировала учебник по зельеварению? Он задержал взгляд на её руке, а потом медленно, очень медленно поднял глаза на неё. Его взгляд скользнул по её лицу, спустился к шее и на секунду, всего на одну предательскую секунду, задержался на вырезе её тёмно-бордового свитера. Воздух снова стал густым и сладким, как сироп. — А кто, собственно, говорил, что тебе обязательно придётся спать? — прошептал Драко, и в его голосе снова появились те самые бархатные, опасные, манящие нотки, что были у бара, только теперь они звучали ещё увереннее, наглее и заманчивее. Они замерли, глядя друг на друга в свете одинокого уличного фонаря. Притяжение, витавшее между ними, снова потянуло их друг к другу, как магниты. На этот раз ни пьяные авроры, ни дурацкие игры в дартс, ни весь остальной мир не мешали им сократить эту дистанцию, перейти эту последнюю невидимую черту. И в этот самый момент, когда казалось, что чаша весов вот-вот качнётся в долгожданную сторону, раздался резкий, пронзительный и безжалостный звук. Свистящий, тревожный гул, исходивший от маленького серебряного значка на отвороте куртки Драко. Он дёрнулся, словно его ударили током, и с силой, полной досады, шлёпнул по нему. — Малфой на связи, — выдохнул он, и в его глазах погас тот игривый огонёк, сменившись профессиональной собранностью и раздражением. Из значка послышался треск и отрывистый, искажённый помехами голос Гарри: «Драко, срочный вызов. На набережной, у старого моста. Там гоблины, гоблинский самогон и… кажется, гиппогриф. Всё очень непонятно и очень агрессивно. Нужна подмога. Зелье у меня». Драко с тоскливым, многострадальным вздохом, в котором уместилась вся боль мира, посмотрел на Гермиону. Он провёл рукой по лицу. — Прости, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная досада. — Гиппогрифы, даже самые пьяные, и гоблинский самогон — это, знаешь ли, почти святое. Не прощают промедления. Кажется, наш кофе… — он горько усмехнулся, — …откладывается. Опять. И прежде чем она успела что-то ответить, он резко развернулся, сделал несколько шагов и исчез в вихре трансгрессии.

***

Рано утром, переступив порог своего кабинета, залитого холодным субботним светом, Гермиона тут же, ещё не сняв плащ, почувствовала знакомый аромат. На её столе, рядом с аккуратной стопкой документов, стоял высокий картонный стакан из той самой кофейни, в которую предлагал зайти Драко. Из-под крышки выбивался стойкий, бодрящий запах качественного эспрессо. Рядом, на салфетке с логотипом заведения, лежала изящная коробочка из плотного картона. Гермиона медленно подошла, отложила сумочку и приоткрыла крышку коробки. Внутри лежали два небольших эклера, покрытых тёмно-бордовой, почти вишнёвой глазурью. Рядом со стаканчиком лежала записка. Почерк был размашистым, торопливым, будто он писал её на колене, но слова… «Грейнджер, гиппогриф оказался голубем. Огромным, заразным и до невозможности мерзким. Он пытался клевать гоблинов, те в панике швырялись бутылками с самогоном, в общем, адская смесь. Приду к тебе за уколом от бешенства и, возможно, от похмелья (гоблины всё-таки уговорили меня «попробовать для протокола»). Долгая и унизительная история. Готовь самый толстый шприц. Д.М.» Гермиона медленно опустилась в своё кресло. Она поднесла стакан к лицу и вдохнула насыщенный, горьковатый аромат кофе, который пах ночью, надеждой и несостоявшимся разговором. Потом взяла записку, всё ещё пахнущую типографской краской и его одеколоном, и перечитала её ещё раз. И снова. А потом рассмеялась — тихо и счастливо, чувствуя, как щёки растягиваются в улыбке. «Конечно, придёт, — подумала она, откусывая маленький кусочек идеального эклера. — Я же его личный целитель». И как ни странно, эта мысль не вызвала у неё ни раздражения, ни усталости. Напротив, в груди зажглось тёплое и яркое чувство предвкушения.

***

Вечер в отделении — это особое, почти священное время, когда больница затихала, превращаясь из шумного муравейника в место, где царили порядок и умиротворение. Суетливый гул дня: взволнованные голоса родственников, торопливые шаги персонала — постепенно исчезал, растворяясь в густой, бархатистой тишине. Её нарушали лишь мерные, убаюкивающие постукивания магических мониторов, отслеживающих жизненные показатели самых тяжёлых пациентов, и отдалённые, эхом разносившиеся по коридорам шаги ночной смены. Воздух, ещё пару часов назад пропитанный запахами антисептиков, зелий и боли, теперь пах чистотой, свежими простынями и лёгким ароматом бергамота, который Гермиона всегда распыляла в своём кабинете в конце дня. Она, наконец, поставила последнюю точку в отчёте о применении экспериментального зелья регенерации и с чувством глубокого удовлетворения откинулась на спинку своего старого, но невероятно удобного кожаного кресла. Гермиона провела ладонью по гладкой поверхности стола, сметая невидимые соринки, и шумно выдохнула. Всё было позади: утренние обходы с практикантами, которые смотрели на неё с благоговейным ужасом; сложные, многочасовые приготовления зелий, что требовали ювелирной точности; капризные пациенты, уверенные, что их случай — самый уникальный и срочный; и, что главное, — неожиданные, всегда шумные и надуманные визиты определённого блондинистого аврора. Она была абсолютно уверена, что сегодня её покой, её заслуженные минуты тишины, уже никто и ничто не потревожит. Дверь была заперта, на столе дымилась чашка успокаивающего чая с мятой, и единственным её планом на вечер было дописать главу в своей научной статье о магловской анестезии. Конечно же, она ошибалась. Судя по всему, это была её карма. В дверь постучали. Стук был каким-то… демонстративным. Не настойчивым, не тревожным, не робким. Он был театральным, выверенным, с паузами, словно за дверью стоял актёр, готовящийся к выходу на сцену и дающий зрителю настроиться на предстоящее представление. Тук-тук-тук… пауза… тук. Гермиона зажмурилась, пытаясь сохранить маску стоического безразличия, но её плечи сами собой напряглись. — Войдите, — произнесла она. Дверь бесшумно отворилась — он, конечно же, знал заклинание, чтобы петли не скрипели, — и на пороге, как она и предполагала, возник Драко Малфой. Но сегодня его появление было обставлено с особым шиком. Он стоял, едва заметно пошатываясь. Его лицо было бледным, а во взгляде читалось страдание всего человечества, не иначе. Одной рукой он драматически прижимал к груди большой бумажный пакет с логотипом итальянского ресторана, куда было невозможно попасть без брони за месяц, а другой он крепко держался за дверной косяк, словно только это и удерживало его от падения прямо на её идеально вымытый пол. — Грейнджер, — его голос был слабым и полным трагизма. — Я дошёл… Еле-еле… Через тернии… и через всё отделение… Он переступил порог, тяжело, с надрывом вздохнул, словно пробежал марафон, и с видом мученика, совершающего великое жертвоприношение, поставил на её стол пакет. Тотчас же в воздухе растеклись невероятные, сводящие с ума ароматы: чеснока, трав, специй, мяса и свежеиспечённого хлеба. Желудок Гермионы, предательски забывший о еде за часами работы, отреагировал мгновенно, громко и требовательно заурчав и выдавая её с головой. — Что на этот раз, Малфой? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе звучала сталь и строгость. — Массовое отравление? Сглаз, наведённый разгневанной гадалкой? Или, быть может, у тебя снова заноза, но на этот раз не на пальце, а где-нибудь на совести? Признаюсь, для последнего у меня нет подходящего пинцета. Драко проигнорировал её колкость с видом человека, который выше таких мелочей. Взгляд его говорил: «Моё страдание столь велико, что мне нет дела до твоих едких замечаний». Он принялся с церемонной медлительностью вынимать из пакета содержимое, расставляя контейнеры на столе, как драгоценные реликвии. Сначала появились контейнеры с салатами: в одном рубиновые зёрна граната соседствовали с нежной зеленью руколы и кедровыми орешками, в другом: моцарелла с помидорами и соусом песто. Потом он извлёк большой контейнер с ещё тёплой, источающей божественный, сливочно-пряный аромат курицей карри, затем две порции рассыпчатого риса с шафраном, от которого исходил лёгкий пар, и даже две хрустящие, золотистые лепёшки, завёрнутые в салфетки. — Полагаю, что даже величайшему уму и целителю современности необходимо периодически подкреплять свои силы, дабы не занять в скором времени одну из коек в палате общего профиля в компании какого-нибудь пациента с острой формой недоедания и хроническим трудоголизмом. И тут же его лицо озарила хитрая, мальчишеская улыбка, от которой у Гермионы ёкнуло сердце. Он снова засунул руку в, казалось бы, пустой пакет и извлёк оттуда маленькую, изящную чёрную коробочку, перевязанную шёлковой ленточкой. Открыв её, он показал Гермионе крошечный чизкейк, политый карамельным соусом и украшенный лепестками миндаля. — А это… — он протянул ей десерт, и их пальцы на секунду соприкоснулись, — …для поддержания морального духа и боевого настроения. На случай, если пациенты будут особенно капризными. Гермиона не смогла сдержать улыбку. — И это всё? — спросила она, разглядывая этот пир, устроенный на её столе. — Никаких жалоб? Никаких ран? Никаких дурацких историй про взорвавшихся злодеев? Просто… ужин? Драко тут же скорчил такую страдальческую гримасу, что её хватило бы на всех актёров мира. Он испустил стон, полный трагизма, и протянул к ней свою правую руку, на указательном пальце которой была небрежно, но с намёком на драму, намотана чистая, белая тряпочка, странно напоминающая его платок. Гермиона, кусая губы, чтобы не расхохотаться в голос, с преувеличенной серьёзностью подозвала его ближе. Она взяла его руку — его ладонь была тёплой и шершавой, с мозолями от постоянной работы с палочкой — и медленно развязала аккуратный бантик. Под тряпкой красовалась небольшая царапина. Не порез, не рана, а именно царапина. Такая, какую можно получить, неосторожно открывая письмо. — Голубь, — мрачно изрёк Драко, глядя на свой палец с таким видом, будто тот был как минимум проклят. — Он оказался тем самым мифическим гиппогрифом. Только… помельче. И я готов поклясться, в тысячу раз злее. Клюнул, когда я пытался его задержать за нарушение общественного порядка и порчу муниципального имущества. Наглая и пьяная птица-преступник. Я чуть не потерял палец. Гермиона всё же засмеялась. Звонкий смех вырвался из её груди и эхом разнёсся по тихому кабинету. — Да уж, — выдохнула она. — Невероятная травма. На грани жизни и смерти. Ещё несколько дней — и, я уверена, от неё не осталось бы и следа. Но ты настоящий герой, что выжил. Лёгкое, почти невесомое касание кончиком палочки, тихий, ласковый шёпот заклинания, и на месте царапины не осталось ровным счётом ничего. — Вот, — сказала она, отпуская его руку. Чувство потери тепла было на удивление острым. — Вылечено. Можете считать себя полностью готовым к подвигу — а именно, к приёму ужина, аврор Малфой. Они ели в её кабинете, придвинув стулья к столу, который теперь больше напоминал стол в уютном ресторанчике, нежели рабочее место старшего целителя. Говорили обо всём на свете: о новых, совершенно абсурдных указах Министерства, о глупейших статьях в «Ежедневном пророке». Обсуждали книги, которые читали, и спорили о сюжетах и характерах героев с таким жаром, будто это были реальные люди. Гермиона забыла про усталость, про статью, про… всё. В этот момент существовали только вкусная еда, тёплый свет лампы и он. И вот настало время десерта. Воздух снова наполнился тем самым сладким, дрожащим напряжением. Гермиона потянулась за вилкой, чтобы начать есть, но Драко был быстрее. Его пальцы опередили её на доли секунды. Он аккуратно наколол кусочек чизкейка с карамельной глазурью на свою вилку. И затем, не сводя с Гермионы тёмно-серых глаз, медленно, очень медленно поднёс его к её губам. Время замерло. Застыло, как карамель на морозе. Гермиона смотрела Драков глаза. Там сейчас не было ни намёка на шутку, на иронию или притворство. Они были серьёзными, тёмными, почти чёрными из-за расширившихся зрачков, и в них читались немой вопрос и напряжённое ожидание. Она чувствовала сливочно-ванильный аромат десерта, видела крошечную, дрожащую капельку карамельного соуса на кончике вилки. Слышала своё бешено колотящееся сердце, стук которого, казалось, отдавался в тишине кабинета. Это был не просто кусочек чизкейка. Это было продолжение. Продолжение того невероятного, откровенного момента у бара, который был так грубо прерван. Это была тихая, лишённая слов просьба, вопрос и предложение одновременно. Это была граница, переступив через которую назад пути уже не будет. И Гермиона, не отводя от него взгляда, медленно наклонилась вперёд и сомкнула губы вокруг холодного металла вилки. Вкус был божественным: нежным, сладким, с лёгкой горчинкой карамели. Но он почти не чувствовался по сравнению с тем, что творилось у неё внутри: взрывом цвета, света и какого-то дикого, первобытного торжества. Она прожевала, сглотнула и, наконец, выдохнула, даже не заметив, что всё это время задерживала дыхание. Они смотрели друг на друга в полной тишине, нарушаемой лишь их учащённым дыханием. И в этой тишине угадывались самые важные слова, которые пока ещё не были произнесены вслух.