Я опаздываю на свидание

Воздух в операционной женского отделения был густым, тяжёлым, почти осязаемым: плотный, вязкий коктейль из едкого антисептика, приторно-сладкого аромата успокаивающих зелий, которые Пэнси вливала в Луну капля за каплей, острого, животного страха, исходившего от каждой целителя, и сконцентрированной, мощной магии, которая вибрировала в пространстве. Лампы отбрасывали холодный, белый свет на бледное, как мраморное изваяние, лицо Луны. Гермиона стояла над распростёртым телом подруги и чувствовала, что каждый её нерв напряжён до боли и звона в ушах, будто по коже пропустили электрический ток, заставляющий волоски встать дыбом. Её рука, сжимавшая верную палочку, что прошла с буквально всё, не дрожала. Нет. Долгие годы изнурительной практики, бессонные ночи над фолиантами и тысячи часов в операционной брали своё, выковывая из Гермионы идеальный инструмент для спасения. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок размером с кулак, который мешал дышать и думать. Она чувствовала, как по спине течёт холодный, липкий пот, и учащённый, громкий стук своего сердца, который, казалось, заглушал все остальные звуки: писк магических мониторов и приглушённые голоса целителей и стажёров. Луна. Их Луна. Воздушная, невесомая, словно сотканная из лунного света и утреннего тумана, с мечтательными глазами, со смешными серёжками — уже не в форме редисок, но по-прежнему забавные — и странными, но такими мудрыми изречениями. Луна, которая верила в невозможное и делала этот мир чуточку добрее своим присутствием. Она лежала без сознания, её светлые, тонкие, как лён, волосы растрепались и безжизненным, мёртвым водопадом рассыпались каталке. Её лицо, обычно озарённое знающей и отстранённой улыбкой человека, прикоснувшегося к тайнам мироздания, было искажено страшной гримасой боли, которая не отпускала её даже в беспамятстве. Синяки и глубокие ссадины, покрывающие её нежную кожу, выглядели чудовищно на фоне этой восковой, мертвенной бледности. Магические мониторы, плотным кольцом окружавшие койку, выли и пищали. Их экраны нервно мигали алыми предупреждениями, строчки показателей скакали в бешеном, неконтролируемом танце, сигнализируя о стремительном, неумолимом падении жизненных сил и у неё, и у крошечного, беззащитного существа внутри, чью хрупкую, едва теплящуюся жизнь они отчаянно пытались удержать в этом мире. — Я теряю его! — выкрикнула Пэнси. И её голос, обычно ровный, холодный и профессиональный, сорвался. — Гермиона, сердцебиение плода критически замедляется! Сейчас! Нужно что-то делать прямо сейчас, сию секунду, иначе мы не успеем, понимаешь? Я не успею! Но Гермиона не отвечала. Она не слышала. Она провалилась глубоко внутрь себя, погрузилась в самую суть, в ядро магии, в те сложнейшие, почти запретные, древние знания о лечебных заклинаниях, которые она годами, с маниакальным упорством изучала в закрытых секциях библиотек и надеялась никогда не применять. Внешний мир перестал существовать. Исчезли стены операционной, исчезла Пэнси с её криками, исчезли воющие мониторы, исчезла сама больница. Не осталось ничего. Только она, беззащитное тело Луны и тончайшие, почти невидимые, дрожащие нити жизни, которые рвались, истончались и ускользали у неё на глазах, как песок сквозь пальцы. Гермиона закрыла глаза и начала. Её губы, пересохшие и потрескавшиеся до крови, беззвучно шептали древние, сложные формулы на языке, который не использовали уже сотни лет. Её палочка выписывала в воздухе причудливые, замысловатые па, оставляя за собой светящиеся нежным, призрачным голубым светом узоры, сплетая вокруг тела Луны сложнейшую паутину из древней целительной магии. Гермиона работала с каждым повреждённым сосудом, сшивала разорванные ткани клетка за клеткой, усмиряла внутреннее кровотечение, заставляла ослабевшее сердце Луны биться ровнее, увереннее, сильнее, посылая ему жизненные импульсы. Это была ювелирная работа невероятной, запредельной сложности, требующая невероятной концентрации, идущая под оглушительный, сводящий с ума аккомпанемент бешеного, зашкаливающего пульса, отдающегося болезненными ударами в висках. Каждый едва уловимый вздох Луны был и её вздохом, каждый скачок и провал кривой на мониторе — её личной, крошечной победой или сокрушительным поражением, от которого хотелось кричать. Рядом, в идеальной, почти мистической синхронности, Пэнси творила своё чудо. Она создавала вокруг матки Луны сложнейшее, многослойное, пульсирующее защитное поле, которое подавляло болезненные, неконтролируемые спазмы, которые угрожали вытолкнуть ребёнка в этот мир слишком рано, обрекая на верную гибель. Лицо Пэнси было мокрым от пота, чёрные, тяжёлые пряди волос прилипли ко лбу и вискам, но её взгляд был стальным и полным решимости. Она не имела права на ошибку. Они работали в идеальном, молчаливом, отточенном годами совместной практики тандеме, два блестящих целителя своего поколения, две стороны одного целого, сражающиеся не на жизнь, а на смерть за две хрупкие жизни. И вот, спустя бесконечный час, который, казалось, растянулся в вечность, самый критичный монитор, отслеживающий состояние матери, наконец-то издал ровный звук. Почти одновременно с этим и изломанная, скачущая кривая состояния плода выровнялась. На восковых, прозрачных щеках Луны — слава всем богам, старым и новым, слава Мерлину и всем силам добра — проступил слабый, едва заметный румянец. — Стабильно, — выдохнула Гермиона. Её ноги вдруг стали ватными, подкосились, перестали держать, и она из последних сил сделала шаг назад, чтобы не упасть на Луну, и рухнула на холодный пол, больно ударившись копчиком, и тяжело упёрлась затылком в стену. Дрожь, которую она сдерживала, наконец-то вырвалась наружу, и тело забила крупная дрожь, от которой стучали зубы и ходуном ходили плечи. — Стабильно, — эхом откликнулась Пэнси. Она устало опустилась на ближайший шаткий стул и закрыла глаза. — Слава Салазару… стабильно… Слава всем… мы успели… Они передали Луну и её отвоёванного у смерти ребёнка под неусыпное наблюдение дежурной смены и, не говоря ни слова друг другу, побрели, как две тени, по пустынному, бесконечному коридору в погружённый в уютный полумрак ночной кафетерий. Их усталые, шаркающие шаги гулко отдавались в мёртвой тишине, нарушая сонный покой больницы. Две кружки с горьким и обжигающим кофе стали их якорем, точкой опоры в этом бескрайнем море опустошающей душу усталости и отравившего кровь адреналина. Гермиона и Пэнси сидели за столом, уставившись в одну точку на выцветшей стене, и были не в силах вымолвить ни единого слова. Они просто существовали, приходили в себя, пытались собрать по кусочкам свои истерзанные нервы, чувствуя, как противная дрожь понемногу отступает, сменяясь глухой усталостью. — Мы… мы справились, — на выдохе, больше похожем на сдавленный стон, произнесла Пэнси, опустила голову, и её узкие плечи беззвучно затряслись. — Мерлин, мы действительно справились… Я не думала, не надеялась, что… что мы успеем… Гермиона молча протянула руку через стол и сжала её ледяные пальцы. Она передавала таким безмолвным, простым жестом всю свою поддержку и облегчение, которое разрывало грудь. «С Луной и малышом теперь всё будет хорошо… — пронеслось в её голове. — Мы сделали это. Они будут жить. Но что же с Блейзом? Где он, Мерлин его дери? И где… где Гарри и Драко?» Мысль о Драко ворвалась в её сознание и заставила сердце сжаться уже по-другому: не от профессионального, холодного страха за пациента, а от острой тревоги за близкого человека. Она сжала челюсти и резко мотнула головой, словно пыталась отогнать дурное предчувствие. «Всё будет хорошо, — сказала она себе. — Их отряд — лучший. Они справятся с чем угодно, они проходили через такое… Они всегда возвращаются. Драко всегда возвращается…» Но время тянулось мучительно и невыносимо медленно. Каждая минута растягивалась в час, наполненный тишиной и собственными пугающими мыслями. Кофе давно остыл. Пэнси нервно кусала губы, беспрерывно теребя край своего пиджака, и то и дело смотрела на большие часы на стене, её нога под столом бессознательно отбивала нервный ритм. Гермиона чувствовала, как растёт паника, готовая прорваться наружу в любой момент. И когда спокойствие почти рассыпалось, дверь в кафетерий с оглушительным грохотом распахнулась, с силой ударилась о стену и заставила девушек подскочить на месте. На пороге, залитый сзади ярким, безжалостным светом коридора, стоял Драко. Один взгляд на него заставил кровь в жилах Гермионы превратиться в лёд. Его форменная аврорская мантия, была порвана, заляпана землёй, пылью и… и тёмными, бурыми, страшными пятнами, которые её натренированный мозг отказывался идентифицировать, но сердце уже сжалось в предчувствии самого ужасного. Его лицо было пепельно-серым. Правая бровь была глубоко рассечена, и из рваной раны медленно стекала по виску и терялась в грязи на шее дорожка крови. Но самым страшным были его глаза. В них, в этих серых, обычно таких живых и искрящихся глазах, сейчас не читалось ничего, кроме глухого отчаяния и мёртвой пустоты, от которой у Гермионы мгновенно вспотели ладони. Он стоял, тяжело и со свистом дыша, словно за ним гнался Цербер или воскресший Тёмный лорд. — Грейнджер, — его голос был хриплым. Он сделал неуверенный шаг вперёд, покачнулся, но устоял. — В этот раз… в этот раз всё по-настоящему, — еле слышно. — Всё серьёзно. Он замолчал и судорожно сглотнул колючий ком, застрявший в горле. Воздух в кафетерии стал ледяным и тяжёлым. — Поттер, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Он пострадал. По-настоящему. Сильно. Пэнси издала сдавленный, короткий, нечеловеческий звук, похожий на предсмертный стон раненого животного, попавшего в капкан. Её кружка с давно остывшим, ненужным кофе выскользнула из внезапно ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом разбилась о кафельный пол, разбрызгивая тёмные, как кровь, капли во все стороны. Гермиона вскочила со своего места так резко, что тяжёлый стул с грохотом отъехал назад и врезался в стену. — Где он? — её голос предательски, непозволительно дрогнул. — Что случилось, Драко? Не молчи! — Мы… мы побоялись перенести его с помощью заклинаний, — прошептал Драко севшим, мёртвым голосом. — Слишком опасно. Он может не перенести трансгрессию. Он на месте. Я… я оставил на нём стазис и купол. Но… ему нужна ты. Гермиона тут же, не раздумывая ни секунды и не позволяя панике взять верх, повернулась к Пэнси, которая напоминала изваяние, и сжала её плечи, вырывая из ступора. — Слушай меня, — сказала Гермиона, и её голос снова приобрёл стальные, командирские, не терпящие возражений нотки, которые заставляли всех подчиняться беспрекословно. — Беги в отделение. Немедленно. Подготовь всё здесь. Всё, что может понадобиться для самого сложного и тяжёлого случая в твоей жизни! Всё! — Но… протокол… мы обязаны… — автоматически возразила Пэнси, и её затуманенный ужасом разум по инерции цеплялся за привычный порядок действий. — Нет протоколов! — жёстко отрезала Гермиона, и в её глазах вспыхнул огонь. — И ты сама прекрасно, Мерлина ради, это знаешь! Иногда правила пишутся для тех, у кого есть время. У нас его нет! Беги! Пэнси коротко кивнула, вскочила, опрокинув свой стул, и, не глядя больше ни на кого, бросилась прочь из кафетерия. Гермиона посмотрела на Драко. Она не стала больше задавать лишних, бесполезных вопросов, не стала тратить ни секунды драгоценного времени. Одним взмахом палочки она призвала свою экстренную сумку и сжала дрожащую ладонь Драко. — Веди, — коротко бросила она. Он молча кивнул, его ледяные пальцы сомкнулись вокруг её руки отчаянной, мёртвой хваткой, будто она была его якорем. Трансгрессия Драко была резкой и рваной, продиктованной не мастерством, а неконтролируемой паникой, которая исходила от него, дестабилизируя магию. Их бросок сквозь пространство и время заставил желудок Гермионы болезненно сжаться, в ушах зазвенело и заложило уши от чудовищного перепада давления. Они появились на месте, и Гермиона сглотнула, почувствовав спёртый, тяжёлый запах. Он пах сыростью, гнилой листвой, прелой хвоей и… медью. Тем самым тошнотворным, сладковатым, липким запахом крови, от которого к горлу подкатывала тошнота. Она бы хотела не видеть его сразу. Но… Мерлина ради, это же был Гарри! Её Гарри! Её лучший друг, почти брат… Он лежал на земле, под тонким, дрожащим, нестабильным простеньким стабилизирующим куполом, который Драко, видимо, в панике успел набросить, чтобы хоть как-то защитить. Его тело было неестественно, чудовищно выгнуто, будто его грубо и безжалостно переломили пополам, сломали, как сухую ветку. Лицо, обычно такое открытое, живое, тёплое и выразительное, было покрыто запёкшейся кровью, густо смешанной с прилипшей грязью, листвой и землёй, и застыло в страшной гримасе запредельной боли. Его правая рука — рука, что всегда уверенно и решительно сжимала волшебную палочку, — была вывернута под чудовищным углом, и белая, острая кость зловеще проглядывала наружу сквозь плоть. Но самым ужасным и невыносимым зрелищем, которое навсегда врезалось её память, был его левый глаз. Вернее, то страшное, кровавое месиво, что от него осталось. Ужас. Острый, леденящий, всепоглощающий ужас ударил Гермиону под дых, в солнечное сплетение, выбил остатки воздуха из лёгких и заставил зрачки расшириться. По телу пробежала волна ледяных, колючих мурашек, волосы на затылке зашевелились. Это страшное, бесконечное мгновение растянулось, остановилось, наполнившись оглушительным, давящим гулом в ушах и слепящей, белой пеленой перед глазами. Но оно длилось не дольше одной секунды. Гермиона сделала глубокий, судорожный вдох, в полной мере ощутила отвратительный запах крови, сырой земли, прелых листьев и страха. И всё. Всё лишнее исчезло. Дрожь в руках, только что сотрясавшая тело, мгновенно прекратилась. Паника, готовая захлестнуть с головой, была безжалостно отброшена и заперта в самый дальний уголок сознания, откуда не было выхода. Её место мгновенно заняла холодная и безжалостная концентрация. Старший целитель, один из лучших специалистов, гордость Святого Мунго, взяла, наконец, безоговорочный верх над частью её существа, чьё сердце сейчас разрывалось от боли и ужаса. Гермиона рухнула на колени рядом с Гарри прямо в холодную, мокрую грязь, не чувствуя и не замечая острых, режущих камней, впивающихся в кожу сквозь тонкую ткань форменных брюк. Её пальцы уже профессионально, на автомате, нащупывали пульс на его шее, под холодной, липкой челюстью. Он был. Слава Мерлину, он был там! Слабый, нитевидный, едва уловимый, трепетавший под пальцами, как крыло умирающей бабочки, пульс, но он был! Он был! Значит, есть шанс. Значит, она успеет. — Не трогайте нас! — её голос был чужим, низким, с пугающими, металлическими нотами. Это был не просто приказ — это был голос единоличной власти в этой зоне катастрофы. Её палочка вспыхнула в окружающей темноте и озарила бледное, искажённое болью лицо Гарри жёстким, беспощадным светом, выхватывая каждую ужасную деталь. Гермиона не спрашивала, что произошло, кто это сделал, как они сюда попали и почему. Сейчас всё это не имело никакого значения. Её мир, вселенная, сознание — всё сузилось, сжалось до разорванной плоти, до страшных осколков сломанных костей, до угасающей, едва теплящейся искры жизни, до тела, распростёртого перед ней на холодной земле. Пересохшими губами она беззвучно зашептала древние, сложнейшие, почти забытые формулы, а руки, твёрдые и уверенные, без единой дрожи, выписывали в воздухе замысловатые, светящиеся, переплетающиеся лечебные руны. Эти руны мягко, как вода, опускались на израненное тело Гарри, впитываясь в него, входили в каждую клетку, как живительная влага в пересохшую, мёртвую землю. Гермиона работала на грани своих физических и магических возможностей, выжимая из себя всё до последней капли. То, что они с Пэнси делали с Луной несколько часов назад, теперь казалось лёгкой, почти детской разминкой по сравнению с той адской, ювелирной работой, что была нужна здесь. Каждое её движение, каждый тихий слог заклинания должны были быть идеальными и выверенными до миллиметра. Малейшая ошибка, секундная неточность могли стоить ему руки. Или глаза. Или всего сразу. Навсегда. Пот заливал глаза, стекал по вискам и спине ледяными, противными ручьями, насквозь пропитывая форму. Руки горели огнём от чудовищного, нечеловеческого напряжения, мышцы сводило судорогой от невыносимой усталости. Но Гермиона не останавливалась. Не позволяла себе даже моргнуть лишний раз. Не отвлекалась ни на секунду. У неё просто не было такой возможности. Она превратилась в идеальную, безжалостную машину для спасения, лишённую эмоций, страха и физической усталости. Заклинание за заклинанием, руна за руной, она собирала Гарри по кусочкам, по молекулам, по клеточкам, склеивая, сращивая, соединяя его рассыпающуюся на глазах жизнь в нечто целое, стабильное, прочное, что можно будет, наконец, хоть как-то, с огромными предосторожностями, транспортировать в больницу, дав ему, наконец, реальный шанс. И, наконец, она почувствовала это. Сначала едва уловимо, на самой грани восприятия, а потом всё явственнее, отчётливее — долгожданное выравнивание его магического поля, которое до этого билось в предсмертной, хаотичной истерике. Дрожь, бившая его тело, постепенно стихла. Дыхание, хоть и оставалось ещё поверхностным, стало более ровным. Гарри всё ещё висел на дрожащем волоске, всё ещё балансировал на грани, отделяющей жизнь от вечной тьмы, но самая острая, критическая фаза, та, где счёт жизни шёл уже не на минуты, а на секунды, наконец-то миновала. Самая страшная опасность отступила, превратившись из пожара в тлеющий, опасный уголёк, который ещё предстояло долго, методично и осторожно тушить. Гермиона, не отводя взгляда от Гарри, опустила руку в свою бездонную сумку, нашла маленький, прохладный флакон с густой, изумрудной жидкостью и выпила залпом усовершенствованное восстанавливающее зелье собственного изобретения. Горький, терпкий, травянистый вкус обжёг пересохшее горло, и через несколько секунд долгожданная, живительная волна тепла разлилась по её обессиленному телу, притупляя невыносимую дрожь в руках и возвращая ясность сознанию. Гермиона позволила себе на одну короткую секунду прикрыть тяжёлые, воспалённые веки и сделать глубокий, освобождающий выдох, в котором, наконец, вышло всё нечеловеческое напряжение последних часов. И только тогда, только убедившись на все сто процентов, что Гарри стабилен, что самое страшное позади, она заставила себя поднять голову, чтобы найти глазами Драко. Он стоял рядом, в нескольких метрах от них, широко расставив ноги для устойчивости и превратившись в каменное изваяние. Его палочка была крепко зажата в побелевшем кулаке. Рядом с ним молча стояли другие авроры из их отряда. Они охраняли их, создавая надёжный периметр безопасности в этом враждебном месте. — Сейчас можно, — устало выдохнула Гермиона. — Пора. Драко кивнул и достал из кармана медицинский порт-ключ для экстренных ситуаций — небольшой, холодный металлический диск, покрытый сложными рунами, который позволял переместить тяжелораненого прямо в нужное отделение Святого Мунго, минуя все бюрократические процедуры и протоколы. В отделении их встретил оглушительный, ослепляющий хаос. Как только они, наконец, появились в ярко освещённом, стерильном зале приёмного покоя, противно запищали, завыли, замигали красным все системы оповещения, сигнализируя о поступлении пациента в критическом состоянии. Дежурные целители и стажёры, уже поднятые по тревоге Пэнси, тут же ринулись к ним. Гарри тут же перехватила специальная бригада, и он, окружённый вихрем лимонных халатов, ослепляющих диагностических заклинаний и отрывистых, резких команд, мгновенно исчез за тяжёлыми, бесшумными дверями реанимационного отделения. Гермиона осталась стоять в дверях, прислонившись плечом к холодному косяку, её обессиленные руки всё ещё мелко дрожали, но взгляд был ясным. Она, словно хищник, следила за каждым движением коллег, за каждым заклинанием, готовая в любой момент вмешаться, подстраховать и поправить. И когда, спустя несколько бесконечных, томительных минут, восстанавливающий, стабилизирующий купол над операционным столом, где лежал Гарри, наконец-то окрасился в успокаивающий голубой цвет, сменив пульсирующий красный, она кивнула себе и, наконец, выдохнула. Её уставший, блуждающий по пустому, длинному коридору взгляд тут же притянуло к фигуре Драко. Он стоял поодаль, в тени, прислонившись спиной к стене. Он был весь перепачкан: кровью, своей и Гарри, густой, чёрной грязью, прилипшими листьями и чем-то ещё, тёмным и липким. Драко смотрел в никуда, и в его глазах не отражалось ровным счётом ничего: ни привычной злости, ни боли, ни страха, лишь глубокая, всепоглощающая пустота. Не говоря ни слова и не спрашивая разрешения, Гермиона преодолела разделявшее их расстояние. Она тихо подошла, молча, крепко, с неожиданной для её измученного тела силой, сжала его руку и потащила Драко за собой по пустому коридору. Он не сопротивлялся, не задавал вопросов, не произносил ни звука. Он был похож на сломанную марионетку, у которой безжалостно оборвали все ниточки, лишив воли и жизни. Она привела его в свой кабинет, где всего несколько часов назад они целовались, забыв обо всём на свете. Молча захлопнула дверь, на автомате щёлкнула магическим замком, отрезая их от остального мира, и усадила на диван. Драко рухнул на него, как мешок с песком, безвольный и тяжёлый. С той же пугающей, отрешённой точностью, что и с Гарри в лесу, Гермиона принялась за новую работу. Её палочка уверенно скользила вдоль его тела, заставляя исчезать грязь из глубоких, рваных порезов, осторожно, бережно сшивая края ран на его руках, заживляя страшные, налившиеся синевой ушибы и гематомы. Драко сидел неподвижно, напоминая каменное изваяние, и даже не вздрагивал от прикосновений палочки к открытым ранам. Он полностью подчинился ей, и его пустой взгляд был по-прежнему устремлён куда-то в никуда, сквозь стены, сквозь неё, сквозь время. И когда последняя, самая глубокая, рваная рана на его предплечье, наконец, бесследно закрылась, оставив после себя лишь едва заметный, розовый шрам, Гермиона положила свою верную палочку на край стола. Она не сказала ему ни слова утешения, не задала ни одного бесполезного вопроса. Вместо этого Гермиона наклонилась и крепко, почти до боли, обхватила его руками, прижимая к себе. Она чувствовала каждой клеточкой своего тела, как до предела напряжены все его мышцы, что он как будто представляет собой один сплошной комок из нервов и боли. Драко вздрогнул всем телом, замер, а потом, медленно, неуверенно, словно его руки весили целую тонну, поднял их и сомкнул у неё на спине, сначала слабо, почти не касаясь, боясь разрушить это хрупкое прикосновение, а потом, внезапно, с такой отчаянной силой, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание от боли. Его сильное, большое тело внезапно мелко, противно затряслось. Сначала это была едва заметная дрожь, а через секунду его уже било в истерике. Драко стиснул зубы, чтобы не закричать, и уткнулся лицом куда-то в ямочку на её шее, тяжело дыша. — Он… — голос Драко был сдавленным и севшим. — Он… он просто оттолкнул меня… отшвырнул, как нашкодившего, никчёмного щенка, в сторону, и… и принял этот чудовищный удар целиком на себя, — он сглотнул тяжёлый, колючий ком. — Оно предназначалось мне, понимаешь? Проклятие было пущено в меня. А он… Он замолчал, пытаясь справиться с душащими его рыданиями, сжимая Гермиону в объятиях всё сильнее. — Как и то, что приняла на себя Луна… то проклятие изначально предназначалось Блейзу. Это… это всё была спланированная, хладнокровная месть. Мерзкие, трусливые отбросы, ублюдки, оставшиеся ещё от Пожирателей, решили поиграть в войну. А Гарри… этот конченый, безмозглый, благородный, самоотверженный идиот… — его голос сорвался, — он спас меня. Просто взял и оттолкнул. Даже не задумался ни на секунду. Даже не моргнул. Герой, мать его, Поттер, чтоб его… Чтоб он… Гермиона не стала ничего говорить. Она лишь ещё крепче сжала его в своих объятиях, чувствуя, как бешено, сильно, в унисон с её собственным, колотится его израненное сердце, и мягко, успокаивающе, по-матерински, поцеловала в висок и в спутанные волосы. — Ты же его друг, Драко, — прошептала она, когда его судорожные всхлипы немного стихли, и её тихий, усталый голос заставил его замереть. — Иначе просто быть и не могло. Это же Гарри. Он всегда таким был. Он всегда бросался под проклятия ради тех, кто дорог. Это не исправить и не изменить. И ты… — она на мгновение замолчала, подбирая слова, — …ты, Драко, стоишь того, чтобы за тебя драться. Ты стоишь того, чтобы за тебя умирать. Он это знает. Он всегда это знал. И я это знаю. И я сделаю всё, чтобы ты мог сказать Гарри лично, что он идиот. Драко лишь сильнее обхватил её руками.