Я опаздываю на свидание

Тишина в палате была особой, не похожей на обычную больничную тишину. Она была густой, стерильной, почти осязаемой, словно её можно было потрогать рукой. Её нарушало лишь монотонное, гипнотическое пиканье магических мониторов, которые отслеживали биение сердца, короткие прерывистые вздохи и волны мозговой активности. Воздух был тяжёлым и пропитанным едким запахом антисептика, смешанным со сладковатым, приторным ароматом мощного успокаивающего зелья, что капало через тонкую, прозрачную трубку. Да, благодаря настойчивости и упорству Гермионы многое в лечении Святого Мунго изменилось, вобрав в себя лучшее из мира маглов: внутривенные капельницы, мониторы и сложные диагностические аппараты, работающие в симбиозе с магией. Пэнси сидела на неудобном стуле, стоявшем у самой кровати, и держала небольшую, потрёпанную временем книгу в тёмном кожаном переплёте — сборник старинных французских стихов, которые она любила перечитывать, находя в них утешение и красоту, недоступную её суровой реальности. И сейчас она читала Гарри о любви, что горит ярче всех звёзд, о потерях, что ломают души, о надежде, что пробивается сквозь самую густую тьму, о красоте звёздного неба над спящим Парижем. Её голос напоминал спокойный ручей и создавал невидимый барьер между ним и холодной пустотой небытия. Гарри лежал неподвижно, застывший, как изваяние, и его лицо, обычно такое живое, выразительное, озарённое лёгкой улыбкой или тенью задумчивости, сейчас было бледным, восковым и застывшим. Объёмная белая повязка, как саван, скрывала левую половину его лица, но Пэнси не отрывала от него взгляда, словно силой воли могла передать ему свою жизненную энергию. Список его ранений, который она знала наизусть, прокручивая в голове снова и снова, был длинным, пугающим и слишком, слишком серьёзным. Сломанный позвоночник, повреждения в грудном отделе, разорванные связки и мышечные ткани, черепно-мозговая травма, невероятно сильный удар тёмной магии, едва не стоивший ему глаза и разорвавший ткани лица… Каждый пункт в этом списке был свидетельством того, что он на волоске от смерти. Но Пэнси верила. Верила с той же яростной, несгибаемой, фанатичной силой, с какой когда-то, казалось, ненавидела его в школьные годы. Она верила не в судьбу и не в удачу. Она верила Гермионе. Она сжала её руки в своих и, глядя прямо в глаза, сказала: «Я стабилизировала его. Самый сложный период позади. Ребята подлатают его, но основное сделано. Он выдержал, он пережил это. Кости срастутся. Нервные пути… они повреждены, но не разорваны окончательно. Связки… Всё будет хорошо, Пэнси. Я обещаю». Слова Гермионы Грейнджер были для неё не мнением или предположением, а законом, основанным не на слепой надежде, а на холодном знании и безграничном профессионализме. Пэнси осторожно, с замиранием сердца, словно боялась разбудить Гарри, или, что страшнее, спугнуть хрупкую нить жизни, что неуверенно билась в нём, протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки, свободной от повязки. Кожа была прохладной и сухой. «Слава Мерлину, глаз удалось спасти, — пронеслось у неё в голове. — Драко вовремя забрал Гермиону, а она… она успела сделать почти невозможное». Она знала, что лучшие нейромаги и травматологи больницы бились над ним всю прошлую ночь. Шесть часов адского, выматывающего напряжения, шесть часов титанической работы, чтобы подарить ему шанс снова увидеть мир, снова улыбнуться, снова жить. Этот огромный, грубый шов, эта новая, незнакомая черта на его лице, была для Пэнси не уродливым шрамом, а знаком победы. Знаком их общей победы над смертью. Знаком его будущего. И в этот самый миг под её лёгким прикосновением его длинные, тёмные ресницы дрогнули. Пэнси замерла, превратившись в изваяние. Её дыхание остановилось. Затем его губы, потрескавшиеся и бледные, скривились в гримасе, и с них сорвался тихий, хриплый, прерывистый стон. Звук, полный такой отчаянной, глубокой боли, что у Пэнси сжалось сердце. Его веки, тяжёлые и опухшие от травмы и действия зелий, медленно приподнялись. Гарри моргнул один раз, потом другой, его глаз — не под повязкой — был затуманен болью и туманом от обезболивающих зелий. Он метался по стерильной белизне комнаты, невидящий, дезориентированный, пока, наконец, не нашёл её силуэт, склонившийся над ним в немой мольбе. Его взгляд медленно сфокусировался на её лице. В нём не было ни узнавания, ни удивления — лишь сплошная, невыносимая боль и глубокая, животная растерянность. Гарри смотрел на неё, словно пытаясь понять, призрак ли она, порождение его бредового сознания, или реальность. Пэнси не дышала, глядя на него. Она видела, как его губы снова шевельнулись, и наклонилась ниже, почти касаясь его лица своим, чтобы уловить звук. Его голос был тихим, хриплым, едва различимым, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Я… — он сглотнул, и его лицо исказилось от нового витка боли, прокатившейся по телу. — Почему я… не чувствую… ног? Тишина, последовавшая за этим простым вопросом, была оглушительной. Эти слова, такие простые и такие страшные, повисли в стерильном воздухе палаты между ними. Пэнси почувствовала, как по её спине побежали ледяные мурашки, а в горле появился комок. Но она не отпрянула. Не позволила ужасу или панике отразиться на своём лице. Она знала, что сейчас её реакция — это всё для него. Её пальцы, всё ещё лежащие на его щеке, не дрогнули. Она смотрела на него, и её сердце разрывалось от боли. Но её голос, когда она заговорила, был на удивление твёрдым, ровным и спокойным. — Всё в порядке, Гарри, — прошептала она, и её большой палец нежно, успокаивающе провёл по скуле, ощущая холод кожи. — Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Ты в больнице. Я здесь. Я с тобой. — Пэнси… — его губы с трудом сложились в её имя, и в его глазах мелькнула искорка узнавания, проблеск ясности сквозь боль и туман. — Всё хорошо, Гарри, — она повторила ещё раз, как заклинание, и наклонилась ниже, чтобы мягко коснуться его горячего лба губами. — Ты сейчас очень слаб. Это действие зелий и последствия травмы. Всё будет хорошо. Я сейчас позову Гермиону, она всё тебе объяснит. Ты не один. — Ма… Малфой? — прошептал он, и в его голосе прозвучала тревога. — Он… цел? — Да, — прошептала Пэнси, и её голос дрогнул: от боли за него, от гордости и любви. — Он цел. Ты спас его, герой. Но мы с Гермионой всё равно хорошенько побьём тебя за эту выходку, когда тебе станет немного лучше. Так что готовься. Уголки его губ дрогнули в слабой, кривой, но безошибочно узнаваемой усмешке. Он закрыл глаз. — Не… не уходи, Пэнси, — выдохнул он, и в его голосе послышалась уязвимость. Она накрыла его руку, лежащую поверх одеяла. — Никогда, Поттер, — прошептала она, чувствуя, как предательские слёзы звучат в голосе. — Никогда. Я обещаю.

***

Дверь в кабинет Гермионы с оглушительным грохотом влетела в стену, едва не сорвавшись с массивных петель. В проёме, залитая яростным светом из коридора, стояла Молли Уизли. Её обычно румяное, доброе лицо было багровым от неконтролируемого гнева, грудь тяжело вздымалась под простым домашним платьем, а руки были сжаты в кулаки. Её взгляд, горящий огнём материнской ярости и страха, мог напугать кого угодно. Но только не Гермиону. — Почему меня не пускают к Гарри?! — её голос звучал слишком громко и визгливо для больницы. — Я имею полное право его видеть! Я требую объяснений! Её глаза метнулись к Гермионе, сидевшей за столом, и в них не было ни капли привязанности или нежности. Лишь обвинение и дикое, животное требование. — Я ему почти как мать! — выкрикнула она, и в этих словах звучала боль за этого мальчика, которого она когда-то пригрела в своём сердце и в своём доме. Гермиона медленно, с холодным спокойствием, подняла взгляд от отчёта, испещрённого сложными формулами о регенерации нервной ткани, над которым работала последние несколько часов. Она не вздрогнула, не испугалась, не отпрянула. Она просто смотрела на Молли, и в её карих, всегда таких живых и выразительных глазах не осталось ни тёплых воспоминаний о вечерах в Норе, ни благодарности за бесчисленные, с любовью связанные свитеры, ни уважения к женщине, которая была для неё опорой в самые тёмные времена. Лишь холодная сталь профессионала, охраняющего своего пациента от любой, даже самой благонамеренной, но разрушительной угрозы. — Миссис Уизли, — голос Гермионы был ровным и безразличным, будто она констатировала погоду за окном. — По какой, собственно, причине я должна была вас пустить? Молли опешила. Её рот приоткрылся от изумления. Она привыкла, что её материнский напор и шквал эмоций либо смиряет оппонента, либо вызывает ответную, столь же бурную волну чувств: извинений, оправданий, встречных слёз. Она привыкла, что люди помнят её доброту, гостеприимство, заботу… и в итоге уступают. Сейчас же она наткнулась на неприступную скалу, о которую разбивались все её эмоции, не оставляя и следа. — Как «по какой причине»? — всплеснула она руками, и её голос снова взлетел до высокой, визгливой ноты. — Гермиона, дорогая моя, опомнись! Это же Гарри! Наш Гарри! Я знаю его с одиннадцати лет! Я готовила ему завтраки, когда он гостил у нас, я штопала его носки, я утешала его после ночных кошмаров! Он мне как родной сын! У меня больше прав на него, чем у кого бы то ни было! Она сделала решительный шаг вперёд, пытаясь продавить её общими воспоминаниями, силой былой близости, но Гермиона не дрогнула. Она медленно, с холодным достоинством, поднялась из-за стола, выпрямилась, и её прямая, как струна, спина и абсолютная, почти пугающая собранность были красноречивее любых слов. Она не позволила превратить свой кабинет в уютную, но душную гостиную в Норе, где все проблемы решались чашкой чая и объятиями. — Я прекрасно понимаю ваше материнское беспокойство за мальчика, которого вы знаете с одиннадцати лет, — медленно, растягивая слова, произнесла Гермиона. — Но прямо сейчас, миссис Уизли, ваше беспокойство, энергия и мысли должны быть направлены не сюда. Они должны быть направлены на вашу дочь. На Джинни. Которая, на минуточку, до сих пор находится в женском отделении, потому что угроза сохранения жизни её малыша, вашего будущего внука или внучки, всё ещё продолжается. Молли замерла на полпути. Гнев, ещё секунду назад пылавший на её лице, сменился растерянностью, а затем и чем-то беззащитным, по-детски потерянным и уязвимым. Её плечи, ещё минуту назад грозно и мощно расправленные, ссутулились под невидимой тяжестью. Она опустила голову, и её голос, когда она заговорила, стал тихим, надтреснутым и полным немой мольбы. — Я… я просто… я до сих пор надеялась, что… что всё как-то… — Надеялись на что, миссис Уизли? — в её ровном, холодном тоне зазвучало что-то острое и безжалостное. — Что всё волшебным образом вернётся на круги своя? Что Джинни, которая уже полгода как миссис Нотт и несколько месяцев носит под сердцем своего первого ребёнка, внезапно снова станет той маленькой, восторженной девочкой, которая когда-то была влюблена в мальчика-который-выжил? — она намеренно сделала паузу. — Так скажите мне, кому вы сейчас нужнее, миссис Уизли? Взрослому, состоявшемуся мужчине, аврору, рядом с которым дежурит лучшая команда целителей Святого Мунго и которого окружает его отряд? Или дочери, которая, несмотря на всю свою взрослость, независимость и характер, в глубине души, в самый страшный час, всё ещё ждёт, что её мама придёт, сядет рядом, возьмёт за руку и скажет, что всё будет хорошо? Маму… которая не будет надеяться, что её девочка одумается, разведётся с человеком, которого она искренне любит, и… «исправит это недоразумение»? Молли вздрогнула, словно её хлестнули плетью. Она отшатнулась, и её глаза расширились от ужаса и стыда. Она услышала свои же слова, брошенные в порыве гнева и разочарования несколько месяцев назад в столовой Норы… когда она узнала о беременности Джинни и с болезненной ясностью поняла, что все мечты о том, что Гарри станет её законным зятем, так и останутся мечтами… Она больше не смотрела на Гермиону. Молли развернулась, движения её были резкими, неуклюжими, и, не сказав больше ни слова, покинула кабинет, оставив за собой лишь запах домашней выпечки. Гермиона не проводила её взглядом. Не следила за тем, как её ссутулившаяся фигура скрывается в коридоре. Ей было неинтересно, куда направится миссис Уизли: к палате Джинни, чтобы наконец-то обнять свою дочь, или прочь из госпиталя, чтобы выплакать своё горе и своё разочарование. У неё не было на это ни времени, ни эмоциональных ресурсов. Она была сконцентрирована на другом. Вдруг на столе тихо, но настойчиво завибрировал магофон. Она потянулась к нему, и её пальцы на мгновение дрогнули. Гермиона прочла короткое сообщение от Пэнси: «Очнулся. В сознании. Спрашивает про ноги. Состояние стабильное, ему тяжело». Сердце Гермионы ёкнуло, совершив в груди болезненный, резкий кульбит. Слова «спрашивает про ноги» прозвучали в её сознании громче визга Молли Уизли. «Не время, — сурово сказала она себе, сжимая магофон так. — Не время и не место для обид, для страданий и для неразрешённых семейных драм Молли Уизли». Гермиону ждала встреча. Самая важная и самая трудная встреча за последние годы. Она на мгновение прикрыла глаза, позволив тьме поглотить себя, и сделала глубокий, шумный вдох. А потом выдохнула и уже была не Гермионой Грейнджер, лучшей подругой Гарри Поттера, обуреваемой эмоциями, страхом и болью за него. Она стала Гермионой Грейнджер, старшим целителем особого отделения Святого Мунго по борьбе с последствиями проклятий. Той, кому предстоит собрать воедино не только разорванные ткани, сломанные кости и повреждённые нервы, но и душу Гарри Поттера. Собравшись с мыслями и отложив в сторону всё личное, она решительным шагом направилась к его палате. Каждый её шаг отдавался в тишине коридора гулким эхом, словно отсчитывая время до неизбежного. Её ждал самый трудный разговор в её жизни. Разговор, в котором не будет места утешениям и пустым надеждам. Только правда. Только факты.

***

Воздух в палате буквально звенел от напряжения. Гермиона стояла у кровати, и её взгляд был прикован к сложной светящейся диаграмме, парящей в воздухе над Гарри. На ней переплетались изумрудные и золотые руны, показывающие мучительно медленную, кропотливую регенерацию повреждённых нервных путей — утомительную, ювелирную работу магии, которая капля за каплей восстанавливала то, что было жестоко разорвано. Каждая вспышка света на схеме была крошечной победой, каждое затухание — напоминанием о хрупкости процесса. Она опустила палочку, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения, и молча опустилась на стул. По другую сторону кровати, напоминая тень, стояла Пэнси. Её обычно безупречный вид был нарушен: волосы были собраны в неряшливый пучок, тёмные круги под глазами говорили о бессонной ночи, но её рука крепко и уверенно сжимая ладонь Гарри, словно пыталась передать ему через это прикосновение всю свою силу и веру. Гермиона сделала глубокий вдох, закрыв на секунду глаза и собираясь с мыслями, с силами и с нужными словами. Когда она вновь открыла их, то смотрела не на графики, не на мерцающие мониторы, а прямо на Гарри. На его бледное, осунувшееся лицо, на белую, стерильную повязку, скрывавшую грубый шрам — цену, заплаченную за спасённый глаз, — и на его губы, сжатые в тонкую линию. — Гарри, — начала она, и её голос в тишине палаты прозвучал на удивление тихо, но со знакомой ему с детства уверенной твёрдостью, — если ты хочешь поговорить наедине… без свидетелей… Пэнси выйдет. Он медленно, с видимым усилием, покачал головой. Его взгляд, остекленевший от боли и мощных лекарственных зелий, был прикован к Гермионе. Он искал в ней опору, как искал всегда. — Нет, — прошептал он хрипло. — Пусть… пусть будет здесь. Она… она имеет право. Он замолчал, и в тишине палаты было слышно, как он с трудом сглатывает. Гарри словно набирался смелости, чтобы задать тот вопрос, что висел между ними с момента его пробуждения, отравляя сознание страхом. — Я… — он сглотнул, и его лицо исказила гримаса, — я… буду ходить? Гермиона краем глаза заметила, как Пэнси вздрогнула и как по её лицу, несмотря на опыт, промелькнула тень того же страха. Она не стала закрываться. Не стала смягчать удар расплывчатыми «посмотрим» или «шансы есть». Не стала увиливать. Он — Гарри Поттер. Он заслуживал правды. Только правды. Горькой, неприкрашенной, но правды. Она никогда не лгала ему, даже когда правда была ужасна. И сейчас не собиралась начинать. — Да, — сказала она твёрдо, вкладывая в это слово всю уверенность. — Будешь. Но, Гарри, послушай меня внимательно. Восстановление будет долгим. Очень долгим. Месяцы. Возможно, больше года, — она говорила медленно, давая словам проникнуть в его затуманенное сознание. — Сначала — магия. Мощная, сложная, ежедневная работа, чтобы восстановить нейронные связи между мозгом и мышцами, чтобы нервы снова начали проводить сигналы. Потом… потом начнётся самое сложное. Физиотерапия. Самая изнурительная и болезненная часть всего пути. Тебе придётся заново, с самого начала, учиться чувствовать свои ноги, каждую мышцу, каждое сухожилие. Учиться управлять ими. Сначала ты сможешь пошевелить, возможно, только одним пальцем. Потом — стопой. Потом… потом будет первый, самый трудный шаг. Это будет больно, Гарри. Физически и морально. Это будет казаться бесконечным. Будут дни, когда ты будешь ненавидеть весь мир, себя и особенно меня. Но ты будешь ходить. Я обещаю тебе это. Обещаю. Она видела, как с каждым её словом, с каждой нарисованной ею мрачной картиной будущего, его лицо мрачнело, будто покрывалось тенью. Он слышал не просто «да», а весь тот ужасающий, тернистый путь, что ему предстояло пройти. Гарри видел перед собой не свет в конце туннеля, а сам туннель — длинный, тёмный, холодный и полный боли, унижений и отчаяния. Его взгляд потух. — Пэнси… — он откашлялся, и в его голосе прозвучала холодная нотка. — Пожалуйста… оставь нас с Гермионой. Наедине. Она вздрогнула, словно от удара током. Её глаза широко распахнулись от неожиданности и укола обиды. Она посмотрела на Гермиону, ища поддержки, разрешения остаться, но та, понимая Гарри лучше, чем кто-либо, лишь молча, с тяжёлым сердцем, кивнула. Пэнси медленно и неохотно разжала свою руку. Она наклонилась и быстрым, почти невесомым движением коснулась губами его лба, передавая ему тепло и веру. Потом бросила на него последний, полный немой мольбы и тревоги взгляд и, развернувшись, почти выбежала из палаты, тихо притворив за собой дверь. Тишина, воцарившаяся после её ухода, была оглушительной и невыносимой. Её нарушало лишь прерывистое дыхание Гарри и монотонный писк аппаратуры. Он снова посмотрел на Гермиону. Его взгляд неожиданно был чистым, лишённым тумана зелий, острым и безжалостным. Словно слова подруги вырвали его из мрака и заставили прийти в себя. — Ну что же, — он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Его лицо перекосило. — Теперь, когда мы одни… скажи мне правду. Только правду. Я буду ходить? Честно, Гермиона. Без… без этих твоих витиеватых слов. Только факты. И в этот раз в его голосе не было ни надежды, ни страха. Была лишь холодная, требовательная решимость человека, который готов услышать самый страшный приговор и принять его, какой бы он ни был. Гермиона смотрела на своего лучшего друга, на мальчика, который выжил, на мужчину, почти сломленного жестокостью мира. Она видела, как он, едва придя в сознание, уже начинает отталкивать от себя Пэнси, потому что боится стать для неё обузой. Она видела, как он уже морально готовится к жизни в инвалидном кресле, к жизни, которую он не выбирал и не заслужил. И она снова начала говорить. Тихо. Медленно. Чётко проговаривая каждое слово. Но теперь она говорила не как блестящий целитель, а как девочка с длинными передними зубами и волосами, напоминающими гнездо. Как привычная ему Гермиона. — Правда, Гарри, заключается в том, что твой позвоночник был буквально разорван в трёх местах, — начала она, и её голос звучал безжалостно. — Правда в том, что обычный, даже очень сильный маг, не пережил бы и половины тех повреждений, что получил ты. Правда в том, что следующие полгода, а может, и больше, станут для тебя настоящим адом на земле. Боль, отчаяние, гнев, ненависть к себе и ко всем вокруг — всё это будет. Это — правда. Она сделала паузу, давая ему осознать слова. — Но есть и другая правда. Вот она, — она взяла со столика его толстую медицинскую карту и открыла её на последней странице с формулами и результатами. — Здесь, чёрным по белому, написано, что твой костный мозг, вопреки всем пессимистичным прогнозам, уже начал активную регенерацию. Здесь, — она ткнула пальцем дальше, — написано, что магические пути, которые мои коллеги восстанавливали буквально по крупицам всю прошлую ночь, уже начали подавать первые, слабые, едва заметные, но стабильные сигналы. Они есть, Гарри. Они работают. Она отложила карту и снова посмотрела ему прямо в глаза, и теперь в её взгляде горел знакомый ему огонь фанатичной веры в невозможное. — Ты будешь ходить. Не потому, что этого хочешь ты. А потому что я не позволю тебе сдаться. Потому что Пэнси, которая, я уверена, сейчас рыдает в моём кабинете, не позволит тебе отступить ни на шаг. Потому что Рон, который звонил мне уже десять раз с начала утра, заказал для тебя специальное, дурацкое, красное кресло на колёсиках с подстаканником для кофе и встроенным транслирующим шаром для квиддича. А Драко, — её голос дрогнул, но она продолжила, — который сейчас винит себя в произошедшем, не даст тебе забыть ни на секунду, что ты просто обязан встать на ноги, чтобы он мог побить тебя за то, что ты взял на себя этот удар. Гарри криво усмехнулся, и Гермиона увидела, что по его щекам покатились слёзы. — Будет… очень сложно, — прошептал он. — Невыносимо сложно, — согласилась Гермиона, не предлагая ложных утешений. — Почти всё время. И Гарри медленно кивнул, смиряясь и принимая её ответ. — Тогда… — он вздохнул, — позовёшь… Пэнси? Я… я, кажется, обидел её. — Конечно, — мягко сказала Гермиона, и её губы тронула первая за этот день тёплая улыбка. — Сейчас же.

***

Дверь в кабинет Гермионы закрылась с тихим щелчком, отсекая Пэнси от привычного гула отделения, от запахов антисептика и зелий, и от того, что осталось в палате Гарри: от его молчания и отстранения. Она не плакала. Слёзы, казалось, застыли у неё где-то глубоко внутри, превратившись в острые, колющие осколки льда. Она опустилась на диванчик в углу и сложила на коленях холодные руки, с силой сцепив пальцы и бессознательно надеясь, что это физическое усилие вернёт ей хоть каплю контроля над собой. Разумом она всё понимала. Гарри был сломлен. Не просто ранен, а унижен, растоптан и до смерти напуган. Он только что услышал, что тело, всегда бывшее верной опорой, орудием в бою и источником силы, жестоко предало его. Что путь к восстановлению — это не быстрое заклинание, не щелчок пальцами и не взмах волшебной палочки, а что-то долгое, мучительное, унизительное и полное боли. И в такой момент присутствие другого человека, свидетеля его беспомощности, особенно того, чьё мнение и чей взгляд стали для него так важны, было невыносимым. Он отталкивал её, Пэнси, потому что боялся. Боялся увидеть в её глазах ядовитую жалость, которую он ненавидел больше всего на свете. Или, что было ещё страшнее, — малейшую тень отвращения или разочарования. Она понимала всё это. Тогда почему в её груди была такая тупая, ноющая, всепоглощающая боль, от которой не было спасения? Почему в горле стоял огромный, колючий ком, мешающий дышать? Мерлина ради, что вообще было между ними? Что давало ей право чувствовать себя так, будто мир рухнул? Ни одного настоящего, страстного поцелуя. Ни одного официального свидания. Они даже не были парой! Они просто… существовали в каком-то своём поле притяжения последние несколько месяцев. Так почему же её сердце сейчас разрывалось на кусочки от невыносимой боли, словно он публично отрёкся от неё после многолетнего, счастливого брака? Перед её затуманенным, невидящим взором вдруг возник белый, чистый прямоугольник. Салфетка. Простая, бумажная. Гермиона, бесшумно вошла в кабинет и протянула её подруге. Пэнси машинально взяла салфетку, сжала её в пальцах, смяв в тугой комок, но не поднесла к глазам, потому что слёзы так и не пролились: они по-прежнему жгли в груди. Затем Гермиона, не говоря ни слова, опустилась рядом на диван. Она не стала произносить банальных утешений, не стала убеждать, что «всё пройдёт» или «всё будет хорошо». Вместо этого она просто обняла её за плечи и притянула к себе. Пэнси не сопротивлялась. Она позволила своей голове, внезапно ставшей невыносимо тяжёлой, упасть на плечо подруги и закрыла глаза. — Он будет брыкаться, — тихо сказала Гермиона. — Его будет накрывать. Волнами. Сначала отчаянием. Потом — немой, яростной злостью на весь мир. Потом — диким, всепоглощающим стыдом. Он может говорить тебе гадости. Может, не думая, ранить тебя словами, потому что ему самому невыносимо больно. Может снова и снова, в самые неподходящие моменты, просить или даже приказывать тебе уйти. Молчать. Игнорировать тебя, как пустое место. Она замолчала на секунду, и в этой паузе был весь груз её опыта и битв — не только медицинских. — И это будет только твоё решение, Пэнси, — продолжила она, и её голос приобрёл металлические нотки. — Только твой выбор — остаться рядом, выдержать весь этот шторм, всю эту грязь и боль, и дождаться, пока буря внутри него не утихнет и не появится тот самый Гарри, которого ты знаешь. Или… — Гермиона вздохнула, — …отступить. Сохранив себя, своё достоинство и нервы. И знай, никто и никогда не осудит тебя, если ты выберешь второе. Ни я, ни Рон, никто. Это адская, невыносимая работа — любить того, кто в данный момент не может любить даже себя самого. И тогда из груди Пэнси вырвались не рыдания, не крик, а детский, обиженный, полный абсурдной, но такой искренней боли шёпот: — Он… он даже не пытался меня поцеловать ни разу… Ни одного раза! Мы ходили на ужин, гуляли, говорили часами… а он даже за руку меня толком не брал! И теперь… теперь вот так… Гермиона тихо, с какой-то горькой нежностью, засмеялась. Она поцеловала Пэнси в макушку и снова тяжело вздохнула. — А ты думаешь, почему он отправил тебя вон из палаты? Потому что ты ему безразлична? Потому что ты не нужна? — она покачала головой. — Он смотрит на тебя, когда ты этого не замечаешь, так, будто ты восьмое чудо света, замаскированное под строптивую и язвительную целительницу. Он просто… в этом он мальчик. Неуклюжий, неопытный в таких делах мальчик, который провёл всю юность, сражаясь за свою жизнь, а не изучая искусство флирта. А сейчас он… — Гермиона на мгновение замолчала, подбирая слова, — …больной мужчина. А больной мужчина, — она снова вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость мира, — это как большой, капризный ребёнок, у которого одновременно кризис трёх лет, температура под сорок и режутся зубы. Его нельзя переубедить. Его нельзя воспитывать. Это нужно просто… пережить. Переждать. Если, конечно, у тебя хватит на это сил и желания. И только если ты захочешь. Она обняла Пэнси ещё крепче, на секунду прижалась щекой к её волосам, а потом отпустила и поднялась с дивана с усталым стоном. На её лице появилась лёгкая, почти озорная улыбка, такая неожиданная и странная в этой атмосфере напряжённости и горя. — А теперь слушай меня внимательно, — сказала Гермиона. — Ровно в девять вечера я жду тебя у себя дома. Мне как раз на днях подарили одну чудесную, неприлично дорогую бутылочку красного бургундского, которая требует срочного и безоговорочного уничтожения в приятной женской компании. Мы её благополучно прикончим, порыдаем, если захочется, а потом трезво, с холодной головой, решим, стоит ли этот небритый, вредный, самоотверженный идиот-аврор таких нервов и мучений. И да, — она подмигнула, останавливаясь у двери, — прежде чем ты начнёшь себя накручивать… он звал тебя, дорогая. Спросил, где ты. Так что твой «мальчик» уже начал отходить от шока. И с этими словами она вышла, оставив Пэнси одну в тишине кабинета, но уже не такой потерянной и раздавленной, как несколько минут назад. Острая, режущая боль никуда не ушла. Она была всё такой же реальной и ощутимой. Но к ней теперь добавилось что-то ещё. Ещё не надежда — нет, до надежды было ещё очень далеко. Но появилась злая, упрямая решимость. Та, что когда-то помогла ей, Пэнси Паркинсон, выжить и утвердиться в новом для неё мире, который поначалу плевать хотел на неё и её желания. Она медленно разгладила на колене смятый комок салфетки, сделала глубокий вдох, расправила плечи и подняла голову. Она пойдёт к нему. Сейчас, через пять минут, через час. Конечно, пойдёт. Это был её собственный, добровольный выбор. Её решение. Но вечером… им с Гермионой действительно стоит поговорить. В конце концов, не у одной Пэнси Паркинсон в жизни появился свой личный, сложный, ранимый и совершенно невыносимый аврор. И, судя по тому, как Гермиона говорила о «больном мужчине», у неё уже был изрядный опыт по этой части.

***

Воздух в гостиной Гермионы был густым, тёплым и удивительно уютным, наполненным терпким, бархатистым ароматом выдержанного красного вина, сладковатым запахом горящих в камине поленьев и тишиной, которая возможна только глубокой ночью, когда за тёмными окнами уже давно погасли огни Лондона, а в доме царили тепло, покой и абсолютная безопасность. Мягкий свет от настольной лампы отбрасывал на стены пляшущие тени, а в камине с тихим потрескиванием угасал огонь. Пэнси, подобрав под себя ноги, свернулась калачиком в самом углу большого дивана, зарывшись в мягкие подушки. Она лениво, почти бессознательно вертела в пальцах почти пустой бокал, наблюдая, как тёмно-рубиновые блики играют на его гранях. Её взгляд был отсутствующим и задумчивым. Напротив, утопая в глубине огромного кресла, устроилась Гермиона. Она наблюдала за подругой с лёгкой и понимающей улыбкой и вдруг, поймав её блуждающий взгляд, подмигнула ей, словно приглашая вернуться из пучин тяжёлых раздумий в безопасную реальность тёплой гостиной. Пэнси вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов: в нём была и усталость, и страх, и грызущая изнутри неопределённость. — Скажи, Гермиона, — её голос был хриплым. — А какого это? Гермиона вопросительно выгнула бровь, молча предлагая Пэнси продолжить. — Какого это, когда твой… ну, близкий человек. Тот, кто тебе небезразличен. Постоянно… буквально каждый день… сознательно, по собственной воле, идёт и подвергает себя смертельному риску? Как с этим… жить? Не сойти с ума? Гермиона фыркнула, поставила свой полупустой бокал на низкий журнальный столик, заваленный книгами и журналами, и подпёрла голову рукой. — Знаешь, я дружу с Гарри Поттером большую часть своей сознательной жизни, — начала она. — За это время он успел, если перечислять в хронологическом порядке, почти побывать в пасти у василиска, стать живой мишенью для полчища дементоров, принять участие в самом что ни на есть смертоносном Турнире Трёх Волшебников и, в качестве кульминации, победить в схватке Тёмного Лорда. Она пожала плечами. — Так что это чувство: сжатый, холодный кулак где-то под рёбрами, эта вечная, фоновая, приглушённая тревога — для меня почти что норма. Я к этому привыкла. Как к хроническому, слегка надоедливому насморку. Тревога всегда где-то здесь, на заднем плане. Она замолчала и посмотрела на угасающие угли камина, в которых ещё жили багровые отсветы. — Но… — её голос внезапно смягчился, — когда это не просто лучший друг… когда испытываешь к человеку нечто большее… что-то глубокое и… пугающее… это ощущение в миллион раз страшнее. Потому что здесь уже не сжатый кулак, — она прижала ладонь к груди, — …а ощущение, будто сердце уходит вместе с ним на каждое задание. И да, — прошептала она так тихо, что Пэнси пришлось податься вперёд, чтобы расслышать, — я боюсь. Честно, до дрожи в коленках. Каждый раз, когда в больнице раздаётся сигнал тревоги для авроров или когда заходит речь о срочном вызове, у меня холодеет внутри всё. Боюсь, что однажды… однажды я услышу, что Драко… что он не вернулся. Или вернулся, но не таким, каким ушёл. Таким, как Гарри сейчас. Или… или ещё хуже. Пэнси молча кивнула, её лицо было серьёзным и сосредоточенным. Она сделала большой глоток вина, как бы пытаясь смыть с себя горький привкус этих откровений. Вино согревало изнутри, принося небольшое, но ощутимое облегчение. — Джинни, — вдруг сказала она, переведя разговор, — она сегодня днём хотела прийти к нему. Узнала, видимо, от кого-то из команды. Я… я её не пустила. Сказала, что он отдыхает и посетителей не принимает. А теперь сижу и думаю, не слишком ли много я на себя взяла? Кто я такая, чтобы решать, кто может его видеть, а кто нет? Гермиона пожала плечами с таким видом, будто вопрос был не стоящим внимания. — Их романтическая история закончилась ещё тогда, когда они оба, будучи умными людьми, вовремя поняли, что перепутали глубокую дружескую симпатию и общее горе с настоящей любовью. Они были друг для друга опорой, спасательным кругом и маяком в кромешной темноте. Но не пламенем, которое сжигает дотла, — она вздохнула. — А Джинни сейчас… она по-настоящему, безумно, безоглядно влюблена в Теодора. И он в неё. Это видно невооружённым глазом. Она носит под сердцем его ребёнка, Мерлин её оберегай, а он смотрит на неё так, будто она только что придумала полёт на метле и одновременно сказала, что земля плоская. И да, — Гермиона иронично ухмыльнулась, — если уж на то пошло, то я сегодня не пустила к Гарри саму Молли Уизли. Так что, как там говорится в том дурацком фильме? «Мы — власть». Она захихикала, но почти сразу же снова стала серьёзной. — Ты не «взяла на себя слишком много», Пэнс. Ты выполняешь свою работу. Ты заботишься о своих пациентах. А лишние волнения, выяснения отношений и нервные движения Гарри и правда сейчас абсолютно ни к чему. Ему нужен покой, а не встреча с бывшей почти что невестой, пусть даже и самая цивилизованная. Как и ей, кстати. Пэнси снова кивнула, и вдруг её губы тронула слабая, но искренняя улыбка. — Просто представь эту картину, — протянула она задумчиво. — Все эти чопорные, спесивые чистокровные предки, наверное, сейчас в своих фамильных склепах синхронно переворачиваются. Подумать только: Паркинсон, Уизли, Нотт, Поттер, Малфой, Грейнджер… Все люди, которые ещё недавно были готовы перегрызть друг другу глотки на школьном дворе, сегодня… — она не закончила, лишь выразительно махнула рукой, показывая на них обеих. Гермиона рассмеялась, звонко, от души, и её смех был лучшим лекарством. — О, да, — с готовностью согласилась она, поднимая свой бокал в тосте за беспокойных предков. — Я уверена, Люциус Малфой, да простит меня Мерлин, уже как минимум трижды совершил полный оборот вокруг своей оси с той скоростью, с какой его драгоценный сын таскает мне в кабинет кофе с печеньем, милые, дурацкие записки и притворяется, что у него невероятно сложная травма пальца, лишь бы задержаться на пять минут дольше. Но знаешь что? Она наклонилась вперёд, поставила бокал на стол, и её глаза блеснули в мягком свете лампы. — Мне, если честно, абсолютно плевать. Пусть себе вертятся сколько душе угодно. У нас, в конце концов, есть куда более важные, интересные и приятные дела, — она снова взяла свой бокал и наполнила его, а затем долила вина и Пэнси. — Например, допить эту божественную, бургундскую амброзию до последней капли и решить, как же нам всё-таки быть с этими несносными, самоотверженными, вечно рискующими, но такими невероятно привлекательными мужчинами в наших жизнях. Пэнси улыбнулась в ответ, и впервые за весь вечер её улыбка была по-настоящему широкой, без тени грусти, и достигла глаз. Она протянула свой бокал и легко, с мелодичным звоном, чокнулась им о бокал Гермионы. — Что делать, что делать… — прошептала она, глядя на тёмно-рубиновую жидкость. — А для начала, — с лёгкостью заключила Гермиона, подмигнув, — им не мешало бы просто хорошенько поцеловаться с нами, а не придумывать дурацкие предлоги, чтобы провести рядом лишние пять минут. Всё остальное приложится. И в этом простом, таком женском и таком мудром заключении был, пожалуй, самый верный ответ на все их тревоги и сомнения.