Я опаздываю на свидание

В ушах у Гермионы всё ещё звенело: тот звон, который бывает после оглушительного взрыва, когда мир рушится и затихает, оставляя лишь гулкую и леденящую пустоту. Звенело от его слов, каждое из которых словно было ударом хлыста. Острым и оставляющим багровые, кровоточащие полосы на её душе. Гермиона сглотнула. Комок, вставший поперёк горла, мешал дышать, мешал говорить, мешал думать. Теперь ей предстояло самое трудное: не просто пережить эту боль, а сказать остальным. Сказать Гарри и Пэнси. Произнести вслух те самые слова, которые она сама ещё не до конца могла принять. Она помнила Драко, каким он был до всего этого. Помнила его так отчётливо… Насмешливый, язвительный, слегка циничный аврор с идеально уложенными волосами, для которого она была просто «Грейнджер» — старший, ворчливый, вечно недовольный целитель, с которым приходилось мириться по долгу службы. Помнила его колкие замечания, снисходительные взгляды, манеру небрежно откидываться на спинку стула и смотреть на неё так, будто она была забавным, но слегка раздражающим экспонатом в его коллекции странных коллег. И эта красная, пульсирующая метка на диагностических рунах, то страшное, леденящее душу пятно, которое она видела на магической проекции его мозга. Признак повреждения глубоких отделов долговременной памяти, вызванный тёмной магией. Насильственный. Необратимый. Шансы на восстановление… Она мысленно, как заведённая, перебирала все известные случаи, исследования и статьи, которые когда-либо читала. Цифры, проценты, статистику. Вероятность спонтанного восстановления была ничтожно мала. Почти призрачна. «Мерлина ради, — беззвучно прошептала Гермиона и прижала дрожащую, ледяную ладонь к своим губам, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип. — Мы просто… мы просто целовались. Мы даже никуда нормально не сходили. Просто… просто говорили. Смотрели друг на друга. Дышали одним воздухом». Но это «просто» за короткое время для неё всем миром. Всей вселенной. Это было тем самым ничем не объяснимым, но от этого только более реальным ощущением, что он тот самый. Единственный. Человек, с которым всё по-другому. Человек, чьи язвительные шутки перестали раздражать и начали забавлять. Чья настойчивость перестала злить, а стала трогать своей неуклюжестью. Чьё молчаливое, простое присутствие стало необходимо, как воздух, вода и свет. А теперь? Теперь Драко смотрел на неё так, как смотрел на всех остальных: отстранённо, с любопытством, без тени той теплоты и нежности. Как на постороннюю. Как на чужую. И, скорее всего, так оно и будет дальше. Навсегда. Гермиона вытерла щёки резким, почти грубым движением и заставила себя сделать глубокий вдох. Нужно было собраться. Сказать ребятам. Предупредить их, подготовить, чтобы они не налетели на Драко с расспросами и не усугубили его состояние. А потом… потом уйти домой. Спрятаться за надёжными стенами. Выдохнуть. Остаться наедине с этой новой, уродливой, чужой реальностью и попытаться понять, что же теперь делать дальше. Она выпрямилась, поправила лимонно-жёлтую форму, которая вдруг стала казаться чужой, неудобной и сковывающей движения, и направилась в палату Гарри. Сделав глубокий, судорожный вдох, она толкнула тяжёлую, массивную дверь. И замерла на пороге. Картина, открывшаяся её глазам, была настолько тёплой и живой, что на мгновение выбила Гермиону из колеи, заставив забыть, зачем она здесь. Гарри, опираясь на Пэнси, медленно, с почти нечеловеческим усилием, садился в свою коляску. Его лицо, бледное и осунувшееся, было искажено гримасой концентрации: на лбу выступила испарина, мышцы рук и плеч ходили ходуном от напряжения. Но в его глазах горел знакомый и упрямый огонёк — огонёк бойца, который не сдаётся, не признаёт поражения даже перед лицом собственной немощи. Пэнси, стоя рядом и держа его за талию, что-то тихо и ободряюще говорила ему на ухо. Её голос был нежным, успокаивающим, и она была так сосредоточена на нём, так полностью, без остатка, поглощена этим мгновением, что они казались единым целым. Увидев её, они замерли. Как будто их застали за чем-то очень личным. — Гермиона? — Гарри первым нарушил тишину. В его голосе слышалась тревога: он сразу же, по одному её виду, понял, что случилось что-то страшное. Гермиона заставила себя улыбнуться. Она знала, что выглядит ужасно. Но нужно было сообщить им новости. — Он очнулся, — её голос был хриплым. — Драко. Он пришёл в себя. Гарри мгновенно преобразился. Он грузно, со вздохом облегчения, опустился в коляску, откинулся на спинку и вскинул руку в победном, почти мальчишеском жесте. На его лице расцвела широкая, сияющая улыбка, которая, казалось, согнала с него все тени и боль. — Да! — воскликнул он. — Я же говорил! Я всегда знал, что этот крепкий, упрямый орешек не сломается! Когда его можно навестить? Я ему столько всего должен рассказать… Он замолчал, запнувшись на полуслове, когда заметил, что Пэнси не разделяет его восторга. Она не сводила с Гермионы пристального взгляда. — Что случилось? — тихо спросила Пэнси. Гермиона попыталась улыбнуться — снова, но на этот раз у неё получилась лишь кривая, мучительная гримаса, больше похожая на гримасу боли. — У него… — она сглотнула, чувствуя, как тот самый, проклятый комок снова встаёт поперёк горла и мешает говорить, — …провал в памяти. Он не помнит последние несколько месяцев. Почти ничего. В палате воцарилась оглушительная тишина. — Что? — Тёмная магия, — голос Гермионы звучал ровно и безжизненно, будто она читала сухой отчёт. — Сильная магическая травма. При диагностике… при диагностике видно обширное повреждение отделов долговременной памяти. Вероятность того, что воспоминания вернутся… — она замолчала, не в силах произнести это вслух, не в силах озвучить приговор. — Ничтожна, — тихо закончила за неё Пэнси. Гермиона кивнула. — Но… — Гарри покачал головой, пытаясь осмыслить услышанное. — Но это же… это значит, он не помнит… ничего? Вообще ничего? Нашего примирения? Работы вместе? Всех этих месяцев, когда мы стали… когда он стал… — Он думает, что сегодня десятое января две тысячи четвёртого года, — безжизненно сказала Гермиона. — Помнит наши пятничные посиделки в пабе. Помнит, что я старший целитель, закреплённый за аврорами, — она с шумом втянула воздух. — Он расстроился, что забыл о свидании с какой-то Тейлор. Пэнси закрыла глаза, словно получила удар. — Гермиона… — прошептал Гарри, и в его голосе была боль, сострадание и беспомощность человека, который не знает, как помочь. — Мне нужно идти, — Гермиона резко, почти грубо, оборвала его, отступая к двери. Ей нужно было бежать. Бежать от их сочувствующих, полных боли взглядов, от этой комнаты, где пахло надеждой, которую у неё отняли. Бежать от жалости, которая была хуже проклятия. — Я… мне нужно подумать. Остаться одной. И она ушла, не оглядываясь, оставив их в этой давящей, ледяной тишине, которая была красноречивее любых слов.

***

Тишина в квартире была густой и вязкой. Она давила, сжимала, заставляла воздух в лёгких становиться тяжёлым, как свинец. Казалось, даже сам дом скорбел о том, что случилось, притих, затаился, не смея нарушить горе своей хозяйки. Гермиона лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, закутавшись в одеяло с головой, пытаясь создать хоть какое-то подобие укрытия от всего мира. От той чудовищной, невыносимой, всепоглощающей несправедливости, что обрушилась на неё, словно лавина, погребая под собой все надежды. Слёзы текли беззвучно, бесконечно, пропитывая ткань наволочки, которая становилась всё мокрее и холоднее. Гермиона не выла, не кричала, не билась в истерике. Она просто лежала, глядя в одну точку, и чувствовала, как внутри неё зияет чёрная, ледяная, бездонная пустота. А потом на смену горю пришла ярость. Горячая, беспощадная, обжигающая злость, направленная на саму себя. На свою слабость, слёзы и беспомощность. «Так нельзя, — сурово твердил ей внутренний голос. — Нельзя просто так сидеть и плакать. Ты Гермиона Грейнджер. Ты прошла войну и выжила. И ты не имеешь права сдаваться. Вдруг… вдруг это ошибка? Вдруг показания мониторов были неточны? Вдруг он просто был дезориентирован после выхода из комы?» Она ухватилась за этот призрачный шанс, как утопающий хватается за соломинку. Гермиона попыталась разжечь в себе угасшую искру надежды. Может быть, завтра он проснётся, и всё вернётся на свои места? Может быть, это просто временный и досадный побочный эффект, который скоро пройдёт? Но лежащий на прикроватном столике магофон молчал. В глубине души Гермиона знала правду. Красная, пульсирующая метка на диагностических рунах не врала. Тёмная магия, приправленная такой раной, не оставляла шансов. Он не вернётся к ней. Тот Драко, который смотрел на неё, как на чудо, который был очарован ей, который боялся её потерять… того Драко больше не существовало. На его месте снова был тот язвительный, высокомерный, надменный и бесконечно противный парень, с которым они едва выносили друг друга. Что ей делать? Что? Как жить с этим? Подойти к нему и сказать: «Знаешь, мы с тобой почти что были парой. Ты говорил, что я восхитительна». Он бы рассмеялся ей в лицо. Или, что ещё хуже, посмотрел бы с брезгливым, высокомерным недоумением, как на сумасшедшую, которая бредит. Начать всё заново? С чего? С колкостей и взаимных упрёков, с этой бесконечной, изматывающей игры в кошки-мышки? А если память так и не вернётся? Гермиона снова пройдёт этот мучительный, тернистый путь от вражды до… до чего? До того, чтобы снова оказаться на этом месте? Безысходность сжимала её горло, мешая дышать и думать. Она была в ловушке. И вдруг зазвонил её магофон. Гермиона вздрогнула, и её сердце пропустило удар, а потом рвануло в неистовой скачке. Иррациональная, безумная, всепоглощающая надежда вспыхнула в ней, ослепляя разум, отключая все защитные механизмы и здравомыслие. Это он! Это Драко! Он всё вспомнил, он звонит, чтобы сказать, что они пойдут на свидание… Она схватила трубку, не глядя на экран: — Алло? На той стороне провода повисла короткая, мучительная пауза. А затем раздался тихий и осторожный голос Пэнси. — Это я. Всё внутри Гермионы рухнуло. Она не смогла сдержать короткий, полный безграничного разочарования вздох, который, конечно же, не укрылся от слуха подруги. — Ты как? — Жива, — коротко бросила Гермиона. Пэнси не стала настаивать. Она поняла. Она всегда понимала. — Я только что от целителя разума. Он осмотрел Малфоя. Гермиона замерла. «Скажи, что это ошибка. Скажи, что всё можно поправить. Скажи хоть что-нибудь, что даст мне шанс…» — Твой первоначальный диагноз, — продолжила Пэнси, — был верным. Он действительно потерял память. Почти за весь период. За последние несколько месяцев. Это не временное состояние, Гермиона. Это органическое повреждение, вызванное тёмной магией. Гермиона закрыла глаза. По её щекам снова потекли слёзы. Она знала. Она знала это с самого начала, с той самой секунды, когда увидела эту проклятую, пульсирующую красную метку. Но слышать это из уст другого специалиста, получить это официальное, неоспоримое подтверждение… это было всё равно что подписать смертный приговор. Смертный приговор её надеждам. Им с Драко. — Гермиона? — Да? — Целитель предполагает… — Пэнси сделала короткую паузу, — …что это действительно может быть навсегда. Он сказал, что шансы на восстановление таких повреждений… практически равны нулю. Гермиона не ответила. Она не смогла. Она просто лежала, сжимая в пальцах трубку магофона, и смотрела в одну точку на потолке, где играли тени от уличных фонарей. Теперь не осталось даже той призрачной, дрожащей надежды на ошибку. Не осталось места для «вдруг» и «а если». Остался только холодный, неопровержимый факт. Тот, кого она полюбила, мёртв. Его тело жило, дышало, двигалось. Но та часть его души, что потянулась к ней, шептала ей на ухо «ты восхитительна» и боялась потерять — была стёрта. Исчезла. Растворилась в тёмной магии, оставив после себя лишь пустоту, холод и чужого, равнодушного человека.

***

Гарри метался по своей палате. Точнее… катался. Его руки, плечи, всё тело ныло от боли, напряжения и той беспомощной, выматывающей ярости, что кипела в нём. — Это несправедливо! — сквозь зубы ворчал он, с силой сжимая подлокотники своей коляски. — Это просто чудовищно! Он не понимает, что происходит! Мы не имеем права оставлять его одного! Он уже представлял себе эту картину и сцену, которая, казалось, могла всё исправить. Он врывается в палату Малфоя, хватает того за плечи, встряхивает его и выкладывает всё. О последних миссиях, которые они прошли бок о бок. О том, как они, Мерлина ради, за эти месяцы стали не просто коллегами, а настоящими друзьями: не просто же так Гарри ходатайствовал о том, чтобы именно Малфой стал его заместителем, когда он сам ушёл на больничный! И о Гермионе. Особенно о Гермионе. О том, как он смотрел на неё, как она смотрела на него, как они, наконец, перестали враждовать и начали… Решимость, горячая и безрассудная, подтолкнула его к двери. Он уже протянул руку, чтобы толкнуть её, когда створки сами распахнулись перед ним, и на пороге возникла Пэнси. Она остановилась, увидев его взволнованное, перекошенное от гнева лицо и полную готовность к немедленному бою, и тихо вздохнула. — Гарри, — её голос был хриплым, севшим от усталости и переживаний, — куда это ты так стремительно собрался? — К Малфою! — выпалил он, и в его голосе звенело отчаяние. — Кто-то же должен ему всё рассказать! Он же не помнит, Пэнси! Он не помнит ничего из того, что было! Пэнси не сдвинулась с места. Она стояла, преграждая ему путь, и устало смотрела на него. А потом медленно покачала головой. — Нет, Гарри, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Мы не можем. И не будем. — Но почему?! Он имеет право знать! Это его жизнь! Это его воспоминания! — Иметь право и быть готовым — это две совершенно разные вещи, — Пэнси прикусила губу. — Послушай меня, Гарри. Ты должен понять. Он только что очнулся после магической комы. Его мозг, психика и магическое поле сейчас хрупкие. Одно неосторожное движение, слово и неверный шаг — и всё может рухнуть. Представь, что тебе в таком состоянии начинают рассказывать, что забытые несколько месяцев твоей жизни — это вовсе не скучные будни, а то, что ты себе даже представить не мог. Что что-то невероятно важное… оказалось стёрто. И что, возможно, навсегда. Это не просто шок, Гарри. Это может сломать его. Окончательно. Гарри смотрел на неё, и настойчивость, только что горевшая в его глазах, начала понемногу угасать, уступая место горькому пониманию. Он сам прошёл через этот ад сомнений и страха после своего ранения. Он знал, каково это — чувствовать, что твоё тело, которое ты так хорошо знал, предало тебя, стало чужим и непослушным. Он знал эту ломку, отчаяние и безысходность. — Но… — И это ещё не всё, — Пэнси снова вздохнула. — У меня в любом случае нет полномочий решать, кто может его посещать. Его лечащий целитель — Гермиона. И она… — она замолчала на мгновение, подбирая слова, — …она пока что ввела полный запрет на посещения. Для всех. Без исключений. Гарри поник. — Гермиона, — прошептал он. — Она там одна… страдает. А я… я сижу здесь и не могу ей ничем помочь. Ни словом, ни делом. Никак. Он сжал кулаки, чувствуя, как гнев и отчаяние снова подступают к горлу, сжимают его в стальных тисках. Беспомощность была самым страшным чувством на свете. Пэнси молча подошла к нему. Она не стала ничего говорить. Вместо этого обняла его за плечи, прижалась к нему всем телом, и её длинные, тонкие пальцы запутались в его растрёпанных и взлохмаченных волосах. — Я знаю, — тихо сказала она ему на ухо, и её голос согрел его. — Я знаю, что ты хочешь помочь. Что ты не выносишь, когда кто-то страдает рядом. И мы обязательно поможем. Обещаю тебе. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Мы обязательно поговорим с ней. Обязательно. Но не сейчас, Гарри. Сейчас ей… — она поискала нужное слово, — …ей просто нужно выдохнуть. Она только что получила удар, который перевернул весь её мир. Она должна пережить этот шок, боль и отчаяние. Сама. Она положила свою прохладную, тёплую ладонь поверх его кулака, и этот простой жест был красноречивее любых слов. — И наша задача сейчас, Гарри, — не ломиться в её крепость с дурацкими советами и безрассудными требованиями немедленно всё исправить. Наша задача — дать ей время. Просто быть на подхвате. Быть рядом, когда она будет готова позвать на помощь. Мы обязаны дать ей это время, Гарри. Это единственное, что мы можем для неё сделать сейчас. Понял? Гарри вздохнул, и напряжение, что сковывало его тело, начало отпускать. Она была права. Как всегда. Он кивнул. — Да, — прошептал он, и в этом коротком слове была боль. — Я понял.

***

Утро встретило Гермиону не ласковыми, нежными лучами солнца, которые так любили описывать в романах, а тяжёлой, гнетущей, ватной пустотой в душе и во всём теле, которую невозможно было сбросить, как одеяло. Слёзы подступали снова и снова, предательски застилая взгляд, делая мир размытым и чужим. Она видела в зеркале своё отражение: бледное, осунувшееся, с красными, опухшими глазами, с синими, почти чёрными тенями под ними, с потрескавшимися, сухими губами. И ненавидела это отражение. Ненавидела за его слабость, беспомощность и дурацкие, бесконечные слёзы. Она злилась на себя, изо всех сил сжимала веки, пытаясь остановить этот проклятый поток, но слёзы были сильнее. «Статистика — вещь упрямая, — безжалостно, как приговор, твердил ей внутренний голос: холодный, логичный, профессиональный голос учёного, целителя, который за эти годы видел сотни пациентов, сотни болезней, сотни неумолимых прогнозов. — Повреждения такого рода… шансы на восстановление минимальны. Практически равны нулю. Это факт. С ним нужно считаться». Но потом она слышала другой голос. Голос, который не сдавался, не признавал поражений. Голос Гермионы Грейнджер, что в одиннадцать лет выучила все учебники наизусть, в семнадцать выжила во второй магической войне, и просто не имела права сдаваться перед лицом какой-то там статистики. «Нет. Нет. Я не могу просто так это принять. Я не имею права». Она сама поговорит с целителем, который осматривал его. Она узнает всё. До мельчайших подробностей. Узнает точно, есть ли хоть какой-то, самый призрачный и ничтожный шанс. А потом… потом она попробует поговорить с ним. С Драко. Её сердце сжалось от страха и одновременно от нелепой, безумной надежды. Она представила, как заходит в его палату. Как он смотрит на неё тем холодным и отстранённым взглядом. Но на этот раз она не убежит. Она не сорвётся с места. Она сядет рядом и… попробует объяснить. Мягко, осторожно, без давления и требований. «Мы изменились за эти месяцы, Драко, — репетировала она в уме, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Мы стали… ближе. Ты перестал быть тем язвительным, высокомерным засранцем, с которым я не могла находиться в одной комнате. Ты стал… другим. И я… я тоже стала другой». «В конце концов, — отчаянно подумала она, цепляясь за последнюю ниточку, — есть же ещё и магофон». Их переписка! Все эти дурацкие, неловкие, а потом, с каждым днём, всё более тёплые и личные сообщения. Его короткое, но такое многообещающее «скоро встретимся, красавица». Его шутливые жалобы на бесконечную, дурацкую бумажную работу, перемежающиеся какими-то случайными, не относящимися к делу вопросами о её дне, настроении и о том, что она ела на обед. Его «спокойной ночи», которые стали для неё маленьким, личным ритуалом, без которого она уже не могла закрыть глаза. Он же не сможет отрицать доказательства, которые сам оставил? Он посмотрит на их переписку, увидит, как менялся тон его собственных сообщений, как из них исчезала привычная колкость и появлялась сначала робкая, а потом всё более уверенная заинтересованность. Он увидит это своими глазами и поверит. Правда же? Эта надежда придала ей сил. Она снова попыталась улыбнуться своему отражению, и на этот раз у неё получилось чуть лучше и увереннее. Не сдаваться. Бороться. За него. За них. Она села на край кровати и сделала глубокий, судорожный вдох. Сегодня её ждала битва. Не с помощью палочки, не с помощью заклинаний. А с помощью тихих, тёплых слов, с безграничным терпением и с этим самым магофоном в руках. С доказательствами, которые он сам ей оставил. И она была готова сражаться до конца. Потому что, конечно, статистика — вещь упрямая. Но любовь… любовь, даже самая хрупкая, даже самая новая, только-только начинающаяся, была сильнее любой статистики в этом мире. Она должна была быть сильнее.

***

В кабинете целителя разума пахло сушёными травами — лавандой, мятой, ромашкой, — и чем-то ещё, успокаивающим, чуть сладковатым, от чего обычно расслаблялись мышцы и прояснялся ум. Но на Гермиону этот запах не действовал. Она сидела на самом краешке неудобного стула, сцепив побелевшие пальцы в замок на коленях, и слушала. Слушала ровный, спокойный, почти гипнотический голос пожилого, мудрого мага, который методично, словно читая лекцию студентам, разбирал случай Малфоя. «…обширное повреждение гиппокампа и прилегающих отделов лимбической системы, — говорил он, и его слова, сложные и научные, звучали как приговор. — …вызванное импульсом тёмной магии высокой интенсивности. Нейронные связи, отвечающие за консолидацию и хранение долговременной памяти, подверглись необратимым структурным изменениям. К сожалению, восстановление таких связей…» Слова были сложные, точные и выверенные. Но их смысл, их безжалостная, леденящая суть была простой и чудовищной. Гермионе было холодно. Было страшно. Было темно. «…вероятность спонтанного восстановления утраченных воспоминаний, — продолжил целитель, и его голос стал чуть тише, словно он тоже разделял эту боль, — составляет менее одного процента. Это статистически незначимая, практически ничтожная величина. То есть… — он развёл руками, и в этом простом, человеческом жесте была вся беспомощность современной магии перед лицом древнего, неизлечимого проклятия, — …с медицинской, научной точки зрения… память не вернётся. Безвозвратно». Гермиона кивнула. Меньше одного процента. Это не «маловероятно». Это «практически невозможно». Это «шансов нет». Это конец. Точка. — Есть, конечно, чисто теоретическая возможность, — продолжал целитель, и её сердце сделало слабый кульбит. — Если произойдёт некое исключительное событие, мощный эмоциональный или сенсорный триггер, который сможет обойти повреждённые нейронные пути и напрямую установить связь с областями, ответственными за… — он замолчал, видя, что она почти не слушает. Но она уже почти не слушала. «Теоретическая возможность». «Мощный триггер». Это звучало как красивая сказка. Как последняя, отчаянная, жалкая уловка её измученного рассудка. И всё же… Всё же надежда, упрямая, безрассудная, почти безумная, ещё теплилась где-то глубоко внутри, под толщей того льда и отчаяния, что сковали её душу. Не статистика. Не научные теории. Магофон. Их переписка. Это же было реально. Это было осязаемо и неопровержимо. Он увидит их сообщения… и должен будет поверить. Он просто не сможет отрицать то, что написано чёрным по белому на экране своего магофона. Ведь он всегда, всегда ценил логику и факты, не так ли? Она должна была поговорить с ним. Сейчас. Сразу. Пока у неё ещё есть силы, пока эта зыбкая, новая надежда не угасла окончательно. И вот она снова перед его палатой. Знакомая, белая, безликая дверь. Гермиона собралась с мыслями, сделала глубокий, успокаивающий вдох, приготовилась сделать шаг, как вдруг заметила человека, сидящего на скамейке прямо напротив. Это был один из авроров отряда: молодой, усталый парень с осунувшимся лицом и запавшими глазами. Увидев её, он вскочил на ноги. — Мисс Грейнджер! — его голос прозвучал немного хрипло, будто он долго молчал. Он сделал шаг навстречу ей, и в его руках она увидела небольшой, неприметный бумажный пакет. Гермиона замедлила шаг. Её сердце снова ёкнуло, на этот раз от нехорошего предчувствия. Что ещё? — Да? — спросила она, и её голос, уставший и пустой, прозвучал эхом в пустом коридоре. — Я… э-э-э… — аврор нервно провёл рукой волосам, избегая её взгляда. — Мы разбирали вещи, которые были на Малфое во время того… нападения. И… — он протянул ей пакет, не глядя в глаза, — его магофон. Он, к сожалению, сильно пострадал. Мы подумали, что это может быть важно… Гермиона медленно, будто в замедленной съёмке, протянула руку и взяла пакет. Он был пугающе лёгким. Слишком лёгким. В пакете лежали осколки тёмного, закопчённого стекла, изогнутые, обугленные куски металла и сплавившегося пластика. Устройство было не просто сломано. Оно было уничтожено. — Это случилось при нападении, — пояснил аврор. — Видимо, он лежал в нагрудном кармане… и принял на себя часть магического удара. Не подлежит восстановлению, — он сглотнул. — Мы подумали… может, вам как его целителю… для отчёта или… — он не закончил, сбитый с толку её молчанием. Гермиона стояла, не в силах оторвать взгляд от этих безжизненных обломков. Всё, что осталось от их ночных разговоров, от его сообщений, от его «спокойной ночи, красавица». Всё, что осталось от их истории. Теперь это был просто мусор. Хлам. — Спасибо, — выдавила она, и её голос был чужим. Она сглотнула, и слюна была горькой. Аврор что-то ещё пробормотал и, коротко, неловко кивнув, поспешил ретироваться, оставив её одну. «Остаётся только разговор». Эти слова прозвучали в её голове с леденящей душу, абсолютной ясностью. Не было магофона. Не было доказательств. Не было неопровержимых фактов. Не было ничего, кроме неё. Её слово против его пустоты. Её боль против его непонимания. Её память о том, что было, против его ледяного равнодушия к тому, чего для него никогда не существовало. Она сжала пакет с обломками и сделала глубокий вдох. Холод, страх и темнота, наконец, сомкнулись над ней окончательно. Гермиона стояла в коридоре и понимала, что теперь ей предстоит войти в его палату и попытаться рассказать любимому человеку историю, которой для него никогда не существовало. Историю, которую он никогда не вспомнит и не примет.