Я опаздываю на свидание

Для Гермионы мир, ещё недавно такой огромный и полный надежд, сузился до четырёх белых стен палаты интенсивной терапии, где центральной фигурой был он: неподвижный и безмолвный, словно высеченный из холодного мрамора. Драко не приходил в себя. Каждый час, каждая минута этой искусственной, спасительной комы, что медленно восстанавливала его истерзанное тело, буквально уничтожали её. Она практически не отходила от него. Спала урывками, тревожно и чутко, сидя на неудобном и скрипучем больничном стуле, который, казалось, был создан специально для того, чтобы никто не мог на нём расслабиться. Её голова, тяжёлая от недосыпа и бесконечных, изнурительных мыслей, тяжело покоилась на краю матраса, рядом с его неподвижной рукой. Она вполголоса, почти шёпотом, читала ему скучные отчёты из Аврората, которые передавал Гарри, словно он мог её слышать сквозь эту густую, непробиваемую пелену забытья. Рассказывала о новых, дурацких указах Министерства, о капризах своих пациентов, о том, как Пэнси чуть не подралась с заведующей хозяйственной частью из-за некачественных бинтов, — лишь бы заполнить эту гнетущую, давящую и почти осязаемую тишину, которая, казалось, вот-вот раздавит её. Иногда её насильно, без лишних церемоний, сменяла Пэнси. Она входила в палату с подносом, на котором дымилась горячая еда и ароматный чай, смотрела на измождённое, посеревшее лицо подруги, на её запавшие глаза и тени под ними, которые казались почти чёрными, и без лишних слов, с почти жестокой прямотой, что была свойственна только ей, буквально выталкивала Гермиону за дверь. — Душ, — командовала она коротко, и в её голосе звенел металл. — Еда. Час сна на диване в кабинете. Это не просьба, дорогая, а приказ. Иначе ты окажешься на соседней койке раньше, чем этот упрямый хорёк соизволит открыть глаза. Гермиона покорно подчинялась. Но её мысли, сердце и невыплаканная боль — всё оставалось здесь, у этой кровати, у этого неподвижного, измученного тела. Даже в вырванные у бессонницы минуты отдыха она чувствовала себя потерянной, словно у неё ампутировали не руку или ногу, а душу. Словно она потеряла где-то очень важную, невосполнимую часть себя: ту, что смеялась над его дурацкими сообщениями, ту, что краснела от его комплиментов, ту, что ждала их первого и настоящего свидания. Она возвращалась в палату раньше, чем обещала, с влажными волосами, с новыми силами, чтобы продолжать своё молчаливое, изматывающее дежурство. Гарри, который только начинал свою долгую и мучительную физиотерапию, изнывал от беспокойства. Он подкатывал к дверям палаты Драко на своей новой, блестящей коляске, которую, сдержав слово, прислал для него Рон. Он часами сидел в коридоре и слушал тишину за дверью. Его зелёные глаза, потускневшие от собственной боли и тревоги за друга, умоляли Гермиону разрешить ему войти, едва он видел её. Но она была непреклонна. — Нет, — качала она головой. — Только после того, как он очнётся. Только когда я буду уверена, что его сердце, магия и сознание достаточно стабильны для любых, даже самых благих, потрясений. Гермиона видела боль в его глазах, понимала его отчаяние, его желание быть полезным, быть рядом. Но она должна была защищать Драко. Даже от его лучшего друга. Даже от благих намерений, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Не просто так, не из вредности, никого из обычных посетителей не допускали в палату к больному с такими травмами. Слишком велик был риск: не инфекции, нет, а ментального, магического вмешательства. Любое сильное и неконтролируемое чужое чувство или яркая, спонтанная эмоция могли нарушить и без того хрупкое, едва теплящееся равновесие в повреждённом магическом поле. И вот однажды ночью Гермиона, сидя в своём проклятом, скрипучем стуле, уже привычно погрузилась в тяжёлый, поверхностный и полный обрывков кошмаров сон, от которого не отдыхают, а только сильнее изматываются. И сквозь эту липкую, ватную пелену забытья вдруг она почувствовала это. Едва уловимое движение под своей ладонью. Гермиона резко, словно от удара током, вскинула голову. Сон слетел с неё мгновенно. Она уставилась на его руку, не веря своим глазам, боясь, безумно боясь, что это лишь галлюцинация, жестокий мираж, порождённый её бессонницей, усталостью и отчаянной, граничащей с безумием надеждой. Но нет. Его указательный палец снова слабо шевельнулся. Она перевела взгляд на магическую сферу, что парила у изголовья кровати, окутывая голову Драко своим призрачным, мерцающим светом. Тот самый шар, что все эти долгие, бесконечные дни излучал ровное, монотонное, глубокое синее сияние: цвет безмятежного, исцеляющего сна, цвет глубины, в которой было спрятано его сознание. И шар медленно, словно нехотя, прощаясь с чем-то очень важным, менял цвет. Синий свет начал меркнуть, становиться прозрачнее, уступая место мягкому и тёплому перламутровому свечению. Кома спадала. Значит… значит, ему стало лучше. Значит, его тело и уставшее, истерзанное магическое ядро справились с самым страшным. Кризис, где смерть стояла за плечом и дышала в затылок, миновал. Его организм достаточно окреп, чтобы существовать без искусственной, магической поддержки, без этого спасительного, но такого пугающего кокона. Воздух застрял у Гермионы в горле. Она не смела пошевелиться, не смела даже дышать. Она просто смотрела. Смотрела на его широкую грудь, которая поднималась и опускалась теперь чуть глубже и увереннее, чем раньше. Смотрела на его чуть дрожащие, словно во сне, веки, на которых пульсировала тонкая, голубоватая жилка. Смотрела на его бледные, сухие, потрескавшиеся губы, которые приоткрылись в беззвучном, едва слышном вздохе. Боясь разрушить это хрупкое волшебство, она снова коснулась его руки. Теперь уже не как целитель, проверяющий пульс, а как женщина. Та самая женщина, которая ждала. Которая надеялась. Которая любила. — Драко? — на выдохе. Ответа не последовало. Он всё ещё был далеко: блуждал в глубинах своего сознания, медленно собирая себя воедино, возвращаясь из долгого, тёмного и изнурительного путешествия на грани жизни и смерти. Но кома спала. Самое страшное, невыносимое и чёрное осталось позади. Теперь оставалось только одно: самое трудное и изматывающее. Ждать. Ждать, когда он, наконец, откроет глаза и посмотрит на неё. И в этой тишине, наполненной лишь тихим, успокаивающим писком мониторов и сумасшедшим, оглушительным биением её сердца, Гермиона впервые за все эти долгие дни позволила себе по-настоящему, без оглядки и страха, надеяться. Она сидела, не выпуская его руку из своей, и смотрела, как последние отблески глубокого синего света в магической сфере медленно и торжественно гаснут, уступая место нежному, живому, переливающемуся жемчужному сиянию. Цвету надежды. Цвету утра. Цвету начала, которого она так ждала.

***

Дверь в палату Гарри отворилась с тихим, едва слышным скрипом, пропуская внутрь Пэнси. Она выглядела измученной, и это была не физическая усталость, от которой помогает горячий душ и крепкий сон, а душевная, которая въедается в кожу, оставляя тени под глазами и придавая лицу бледный, почти прозрачный оттенок. Тёмные круги под её глазами выдавали бессонные ночи, проведённые у постели то одного, то другого больного, а в уголках губ залегла новая, глубокая складка — след от постоянно сдерживаемого страха и напряжения. Гарри с сосредоточенным, почти суровым лицом сидел в своём кресле. Он занимался с эспандером — часть его ежедневной, изматывающей, но такой важной борьбы за возвращение к нормальной, полноценной жизни. Каждое движение давалось ему с трудом, мышцы рук и плеч ходили ходуном от напряжения, а на лбу выступила испарина. Но стоило ему увидеть Пэнси, как всё напряжение мгновенно ушло, будто его и не было. Оно сменилось таким чистым, безоговорочным и всепоглощающим облегчением и нежностью, что у Пэнси на мгновение перехватило дыхание, а сердце болезненно ёкнуло в груди. Он тут же, не задумываясь, положил эспандер на колени и протянул к ней руки: нетерпеливый, почти умоляющий жест, полный тоски, потребности в близости и невысказанной благодарности. Не говоря ни слова, Пэнси пересекла разделявшее их небольшое пространство и, не спрашивая разрешения, опустилась к нему на колени. Легко, доверчиво, как будто её место всегда там и было. Она прижалась к его груди, уткнулась лицом в плечо и закрыла глаза, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение. Здесь, в кругу его сильных, надёжных рук, пахло не только зельями и больницей, но и им. И это был её личный, маленький, драгоценный островок покоя в бескрайнем море хаоса, тревоги и смерти. Гарри обнял её: крепко, почти болезненно, прижимая к себе так, будто боялся, что она сейчас исчезнет. Его подбородок устроился на её макушке, и он чувствовал, как её дыхание согревает его грудь. Они сидели так несколько долгих, томительных минут, молча и не двигаясь, — два человека, которых объединяла общая беда, боль и надежда. — Как он? — его голос был глухим, но в нём звучала тревога. Пэнси лишь покачала головой, не отрываясь от его груди, ещё крепче прижимаясь к нему, словно ища защиты. Слова были не нужны. Этот безмолвный жест говорил сам за себя. Никаких изменений. Драко всё ещё не пришёл в себя, всё ещё блуждал где-то в глубинах своего разума, не желая возвращаться. Гарри тяжело вздохнул, и его объятия стали чуть крепче. Он хотел бы забрать её боль, страх и усталость, но не мог. Мог только быть здесь, держать и не отпускать. — А Гермиона? Пэнси подняла голову и посмотрела на него снизу вверх долгим и усталым взглядом. Она красноречиво поджала губы, и снова всё стало ясно без слов. Гермиона держалась. Конечно же, держалась. Но цена этой стойкости, эта чудовищная, неестественная выдержка, была написана на её лице: посеревшем, осунувшемся, с глубокими, почти чёрными тенями под глазами, с потухшим, потерявшим свой живой блеск взглядом. В палате повисло тяжёлое молчание. Они все были связаны этой общей бедой, и каждый нёс свою часть этого неподъёмного груза. И вдруг Гарри, словно пытаясь разрядить эту гнетущую атмосферу, с лёгкой, наигранной небрежностью произнёс: — Ко мне сегодня заходила Джинни. После выписки. Принесла пирожное. Сказала, что ей стало гораздо лучше, и они отправляются домой. Пэнси кивнула, и на её бледном, уставшем лице, наконец, мелькнула мягкая и понимающая улыбка. — Я знаю, — тихо сказала она. — Это я разрешила ей тебя навестить. Кто-то же должен был проверить, не развалился ли ты тут окончательно без моего присмотра. А то я знаю тебя: как только я отворачиваюсь, ты сразу начинаешь пренебрегать эспандером и думать о всякой ерунде. Он улыбнулся в ответ и поцеловал её в лоб. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе за всё. И за Джинни, и за… — он запнулся, подбирая слова, — …и за то, что ты есть. Потом он отстранился, и в его глазах неожиданно зажглись те самые, знакомые, озорные, почти мальчишеские искорки, которые она так любила и по которым так отчаянно скучала в последние дни. — А она, представляешь, рассказала мне один анекдот! — подмигнул Гарри. — Хочешь послушать? Не дожидаясь ответа — он никогда не ждал ответа, — он продолжил с самым серьёзным и невозмутимым видом: — Встретились два колясочника в реабилитационном центре. Один другому и говорит с таким энтузиазмом: «Ну что, поехали, что ли, по коридору, а?» А второй ему отвечает: «Погоди, брат, дай я сначала пешком…» Он не успел закончить, потому что Пэнси, не выдержав этого чёрного и ужасного юмора, закатила глаза с протяжным стоном, будто он только что прочитал ей самую длинную и скучную лекцию о разновидностях слизистых выделений. А затем, не раздумывая ни секунды, ударила его по плечу. — Ай! — воскликнул Гарри, но в его возгласе не было ни капли боли, только смех. Он даже не попытался уклониться. — Это отвратительно! — возмутилась Пэнси, но её губы уже предательски подрагивали. — Это просто невыносимо, Гарри Поттер! У тебя нет совести и чувства такта! Ты ужасный, просто ужасный человек! — Но твой, — парировал он, всё ещё смеясь, и в его сияющих глазах было столько нежности и обожания, что Пэнси нерешительно замерла. Гарри не стал больше ничего говорить. Слова были лишними. Он просто притянул её к себе, сжав в объятиях, и поцеловал. Это был не их обычный, нежный и ласковый поцелуй. А настоящий, страстный, жадный и всепоглощающий, полный жизни и упрямой, несокрушимой надежды. В этом поцелуе был вкус будущего: терпкий, сладкий, немного пугающий, но такой желанный. Того самого будущего, ради которого Гарри, стиснув зубы, продолжал свою изнурительную борьбу с непослушным телом. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, в палате воцарилась тишина, но уже не тяжёлая и гнетущая, а лёгкая, почти невесомая, наполненная тихим, уютным теплом. — Итак, мисс Паркинсон, — произнёс Гарри с напускной, торжественной важностью, в которой, однако, чувствовалась едва сдерживаемая улыбка. — Если вы, конечно, не слишком заняты спасением мира, составлением графиков дежурств и выяснением отношений с подчинёнными… не соблаговолите ли вы почтить меня своим присутствием сегодня вечером? Он сделал паузу, наслаждаясь моментом и выражением удивления на её лице. — Я приглашаю вас на самое что ни на есть настоящее свидание. Место встречи: мои скромные, но, надеюсь, уютные апартаменты, они же палата. Угощение: больничный пудинг с предсказуемо отвратительным вкусом и, возможно, даже кофе, если мне удастся уговорить младшего помощника целителя сжалиться надо мной. А, и ещё. Специально для вас, прекрасная мисс Паркинсон, в меню предусмотрены неограниченные обнимашки и поцелуи. Всё включено. Пэнси смотрела на него, на этого невероятного, упрямого, несломленного, смешного, нелепого, самого прекрасного человека в её жизни, который даже здесь, в унылых стенах больничной палаты умудрялся дарить ей настоящие, искренние моменты счастья. И её сердце на мгновение успокоилось. Она сделала вид, что глубоко задумалась, прикусила нижнюю губу и нахмурила брови с видом человека, обдумывающего стратегически важное решение. — Пудинг, обнимашки и поцелуи, да? — протянула она медленно. — Что же, мистер Поттер, это весьма заманчивое предложение. Пожалуй, я соглашусь. Посмотрим, на что вы способны. Я буду очень строгим критиком. Гарри широко улыбнулся ей в ответ.

***

Солнце за окном уступило место вечерним сумеркам, окрашивая стены палаты в глубокие, бархатные розово-фиолетовые тона. Гарри доел свой пудинг — на удивление, сегодня он был не таким уж отвратительным, — и довольно выдохнул. Пэнси устроилась в мягком, глубоком кресле, которое приказала принести в палату Гермиона после её сотой жалобы на неудобство стульев для посетителей. Она поджала под себя ноги, завернулась в пушистый плед и наблюдала, как Гарри, высунув язык от усердия, пытался одной рукой собрать рассыпавшиеся по подносу крошки. Он делал это с таким сосредоточенным выражением лица, что она не могла сдержать мягкой, тёплой улыбки. Они болтали о всяких пустяках: о новом меню в кафе Рона, о том, что Джинни и Тео отправились к морю, что Луна прислала открытку с лимонами из Италии и в сотый раз благодарила за спасение. Но постепенно смех стих, и в палате повисла та самая, тихая, но уже не неловкая и напряжённая, а скорее задумчивая, почти интимная пауза, когда слова уже не нужны, а чувства, напротив, обнажаются. Гарри отложил салфетку, его лицо, ещё недавно такое расслабленное и счастливое, стало серьёзным, почти суровым. Он смотрел не на Пэнси, а куда-то в сторону, словно собирался с мыслями и подбирал важные слова. — Пэнси, — начал он тихо, — мне нужно… я хочу кое-что сказать. И я прошу тебя просто… просто выслушать и не перебивать. Ладно? Она не перебивала. Она просто смотрела на него, слегка склонив голову набок, и в её глазах горел мягкий, ободряющий свет. Она давала ему эту возможность, это пространство — выговориться. — Мне нужно попросить у тебя прощения, — выдохнул он, наконец. — За всё это время. За всё. Он сделал паузу и сглотнул ком, застрявший в горле. — За то, что вёл себя как… как последний, самовлюблённый придурок. Как эгоистичный, неблагодарный дурак. За то, что пытался оттолкнуть тебя. Говорил тебе гадости, придумывал дурацкие причины, чтобы ты ушла, осталась за дверью. Это было… это было недостойно. И неправильно. И я… — он с силой провёл рукой по волосам, — …я просто так боялся, Пэнси. Боялся так, как не боялся даже Волан-де-Морта. Он на мгновение замолчал, собираясь с духом. — Боялся, что ты увидишь меня вот таким, — он указал рукой на своё тело, коляску, неподвижные ноги и на своё изуродованное шрамом лицо, — сломленным, беспомощным и никчёмным. И… и разочаруешься. Уйдёшь. Как уходили все, кому я был не нужен. И я решил, что лучше уж самому всё испортить. Самому оттолкнуть тебя. Самому сделать больно, чем потом, когда… когда это сделаешь ты. Он, наконец, набрался смелости и посмотрел на неё. Пэнси вздохнула. Она не стала говорить банальных утешений, не стала говорить, что «всё в порядке» или «ты не прав». Вместо этого она медленно, грациозно поднялась из своего кресла, подошла к его коляске и, не спрашивая разрешения, снова опустилась к нему на колени. Она не сказала ни слова: просто села и прижалась к нему. Затем она протянула руку и нежно, почти невесомо, провела кончиками прохладных пальцев по его здоровой щеке. — Я знаю, — прошептала она, и её голос был тихим, тёплым и успокаивающим. — Я всё прекрасно понимаю, Гарри. Ты не должен извиняться за это. Никогда. Страх — это не то, за что извиняются. За него благодарны — за то, что он помогает выжить. Затем она обняла его за шею, а он инстинктивно обхватил её за тонкую талию, прижимая к себе ещё крепче, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Они находились так близко друг к другу, что это будоражило кровь и заставляло сердце биться быстрее. — От тебя, Поттер, — продолжила она, — не требуется быть неуязвимым. Никогда. И уж точно не требуется быть всегда сильным и непоколебимым. Особенно для меня. Всё, о чём я прошу, всё, чего я хочу… — она прижалась лбом к его лбу, — …это чтобы ты помнил. Помнил, что я рядом. Что бы ни случилось. В каком бы дерьме ты ни оказался. Как бы ты ни был напуган, зол, подавлен или раздавлен. Я никуда, слышишь меня, Гарри Поттер, никуда от тебя не денусь. Никогда. И я всегда, всегда, в любой, самой кромешной тьме, буду рядом. Просто… будь рядом. Не прячься. Не отталкивай. Понял? Всё, что Гарри мог сделать — это кивнуть. Он прижал её к своей груди и почувствовал, как часто-часто, в унисон с его, бьётся её сердце. И потом Пэнси поцеловала его. Медленно, сладко и томно. Этот поцелуй, как целебный бальзам, залечивал старые раны, нанесённые не проклятиями, а одиночеством и недоверием к самому себе. И дарил новые, невероятные, пьянящие силы для борьбы с любыми, самыми страшными врагами. Гарри ответил ей с той же жадной, всепоглощающей нежностью, чувствуя себя до неприличия счастливым. Счастливым, несмотря на боль, на шрам на лице, на неопределённое будущее. Потому что у него было это — её губы, тепло и нежность. Поцелуй, начавшись как нежный и ласковый, постепенно, незаметно, словно подчиняясь какому-то древнему, животному ритму, становился глубже. Гарри, не в силах больше сдерживать нахлынувшие чувства, скользнул ладонями по её спине — от лопаток до тонкой талии — и с шумом выдохнул, когда Пэнси провела ногтями по коже его головы. Дыхание обоих участилось, а в воздухе вокруг них повисло сладкое напряжение, от которого кружится голова и дрожат колени. Гарри оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, но не для того, чтобы остановиться. Он оставил цепочку лёгких, дразнящих, обжигающих поцелуев вдоль её линии челюсти, опускаясь всё ниже, к изгибу шеи, к тому месту, где пульсировала тонкая, голубоватая жилка. Пэнси, запрокинув голову назад, подставляясь под его нетерпеливые губы, издала тихий, сдавленный и полный удовольствия и нетерпения вздох. — Ты, оказывается, настоящий проказник, Поттер, — прошептала она. — Нарушаешь больничный покой, попираешь все запреты и рекомендации своего строгого целителя… — Я всегда нарушал правила, — пробормотал он в ответ, не отрывая губ от её шеи, дразня и покусывая губами нежную кожу. — Это у меня в крови. И я, знаешь ли, совершенно, безнадёжно, до умопомрачения схожу по тебе с ума, Пэнс. Ты сводишь меня с ума. — Это взаимно, Поттер, — прошептала она и положила ладонь ему на грудь. — Более чем. Ты даже не представляешь насколько. — Ты… ты скажешь мне, если я сделаю что-то не так? Если тебе будет… неприятно? — спросил он, и в его голосе, сквозь страсть и желание, пробилась неуверенность. — О, Салазар, Гарри, — она закатила глаза. — Заткнись, пожалуйста, и продолжай меня трогать. Уверена, что эта… эта мотивация станет для тебя основной на ближайшее время. — Какая? — спросил он, и его ладони легли ей на бёдра, сжимая и чувствуя тепло её тела даже сквозь ткань брюк. — Встать на ноги, — она прижалась губами к его уху, и её горячее, прерывистое дыхание обожгло кожу, — и наконец-то трахнуть меня, конечно же. Как следует, — она слегка поёрзала у него на коленях, и это движение, такая простая и невероятно соблазнительная ласка, заставила его глаза потемнеть. — Уверена, что такой мужчина, как ты, — она снова прижалась губами к его уху, шепча, дразня и сводя с ума, — такой сильный и страстный… предпочитает быть сверху. Или, может быть, сзади. И, конечно же, быть главным. Глаза Гарри потемнели, став почти чёрными от расширившихся зрачков. В них, в этой тёмной, бездонной глубине, горел такой голод, что Пэнси, заглянув в них, на мгновение испугалась — и обрадовалась. — Ты играешь с огнём, Пэнс, — прохрипел он. — Я хочу сгореть в нём, Поттер, — улыбнулась она. — И фитиль подожжёшь ты. Гарри не выдержал. С глухим рычанием он жадно прильнул к её губам, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, страсть и надежду. И Пэнси, отвечая ему с той же неистовой, всепоглощающей страстью, чувствовала, как её тело и душа плавятся в этом огне, сгорают дотла, чтобы возродиться заново.

***

Гермиона сидела у кровати Драко, склонившись над пачкой бесконечных отчётов, пытаясь заглушить работой, буквами, цифрами, строчками ту гулкую пустоту, что поселилась у неё в груди. Усталость тяжёлым одеялом навалилась на плечи, заставляя её время от времени потирать переносицу, сжимать пальцами виски и на мгновение закрывать глаза, чтобы хоть как-то прийти в себя. Она отложила перо и подняла на него взгляд, как делала это сотни, тысячи раз за последние дни. Просто чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. Что его грудь всё ещё поднимается и опускается. Что его сердце всё ещё бьётся: ровно, монотонно, успокаивающе. И в этот раз её сердце на мгновение замерло, пропустило удар, а потом бешено, как безумное, заколотилось, заглушая все остальные звуки. Она моргнула. Ещё раз. И ещё. Будто пыталась стереть наваждение, прогнать мираж. Драко смотрел на неё. Его глаза были открыты. Широко открыты. В них не было боли, не было страха, не было той мути, что бывает у людей, только что пришедших в себя после долгого, тяжёлого лечения. В них была лишь туманная ясность. Ясность человека, только что вынырнувшего из глубокого, безмятежного, спокойного сна и ещё не до конца понимающего, где он, кто он и что происходит. Гермиона вскочила, и стул, на котором она сидела, с грохотом ударился о стену. Её взгляд метнулся к магическим показателям на мониторе. Данные были стабильны. Сердце, лёгкие, давление, магическое поле — всё было в пределах нормы, даже чуть лучше, чем она ожидала. Лишь один индикатор привлёк её внимание: странное, едва заметное, пульсирующее красное свечение в том месте, где на магической проекции обозначалась его голова. «После такой тяжёлой черепно-мозговой травмы головная боль — это абсолютно нормально, — мгновенно сделал вывод её уставший, затуманенный мозг. — Остаточные явления, повышенное внутричерепное давление, возможно, задеты центры… Это пройдёт». Она отбросила профессиональные мысли, и на её лице — осунувшемся, бледном, посеревшем от бессонных ночей и пережитого ужаса — появилась робкая улыбка. Слёзы подступили к глазам, застилая взор, но она не позволила им пролиться. Он проснулся. Он вернулся к ней. Он жив. — Драко, — прошептала она, и её голос был хриплым и сдавленным. Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Просто дотронуться. Провести пальцами по его коже и ощутить, что это не сон, не галлюцинация, не очередная жестокая шутка её измученного сознания. Это был простой, инстинктивный жест, полный всей той нежности, что копилась, нарастала, рвалась наружу в ней все эти долгие, бесконечные, выматывающие дни и ночи ожидания. И Драко отшатнулся. Резко, почти инстинктивно, будто это должно было быть не прикосновение, а удар. Его взгляд, секунду назад такой безразличный и отрешённый, стал настороженным, колючим и изучающим. Он смотрел на неё так, как смотрят на незнакомца, который нарушил границы личного пространства. В его серых глазах не было ни капли тепла. Гермиона замерла с протянутой, повисшей в воздухе рукой, будто её ошпарили кипятком. Будто ледяная, невидимая стена, возникшая между ними в ту же секунду, отбросила её прочь. Весь её мир сузился до этого взгляда: холодного, чужого, полного искреннего и неподдельного непонимания. — Неужели я так сильно пострадал, — прохрипел он, — что ты, Грейнджер, наконец-то перестала на меня рычать? Смотрю на тебя и не верю своим глазам. Тебя что, подменили? Слова — эти короткие, колкие, такие знакомые, такие привычные для их прежних, далёких отношений — повисли в воздухе. «Рычишь». Он помнил, как она «рычит». Он помнил их старые, профессиональные, полные взаимного раздражения перепалки. Гермиона сглотнула. Что-то было не так. — Драко, — каждое слово давалось ей с нечеловеческим усилием, будто она выдавливала их из себя. — Ты… ты знаешь, кто я? Он закатил глаза и тяжело вздохнул. — Ты Гермиона Грейнджер, — сказал он, и в его голосе слышалась усталая, снисходительная насмешка. — Старший целитель самого крутого отделения в Святом Мунго, закреплена за нашим отделом Аврората. Знаю я тебя, Грейнджер. Ты, может, и забыла, но мы с тобой уже который год работаем бок о бок. А… это проверка, точно. Я знаю тебя. — А… а куда мы собирались пойти сегодня вечером? — выдавила она, едва ворочая языком. Может быть, он просто шутит? Может быть, это такой жестокий, дурацкий, неуместный розыгрыш? Может быть, он просто дразнит её, как раньше, проверяет, как далеко может зайти? Драко выгнул бровь, и в его взгляде мелькнуло неподдельное недоумение. — А сегодня пятница? — пробормотал он, и его голос звучал растерянно. — Ну, наверное, на общие посиделки в тот дурацкий паб, что через дорогу от Министерства. Ты, я, Поттер, остальные авроры, ребята из других отделов… Скукотища, конечно, но надо же поддерживать командный дух. Гермионе стало плохо. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные круги. Паб. Пятница. Общие, скучные, тягостные посиделки с коллегами. Он помнил это. Помнил их старые, формальные, ничего не значащие отношения, когда они были просто коллегами, вынужденными терпеть друг друга ради работы. — Драко, — её голос дрогнул, сорвался, и она уже не могла, не хотела это скрывать. — Скажи мне, пожалуйста… какое сегодня число? Месяц? Год? Он уже явно начинал раздражаться. Он свёл брови, и на бледном лбу появилась недовольная складка. — Десятое января две тысячи четвёртого года, — процедил он сквозь зубы. — Ты совсем, Грейнджер, чокнулась от работы? Или это у вас, у целителей, такие странные методы проверки когнитивных функций после ранений? Может, хватит уже игр? Гермиона отшатнулась. Её словно ударили. Десятое января. Почти девять месяцев назад. Он помнил это. Помнил. Но он не помнил всего, что было после. Не помнил, как что-то между ними неуловимо, незаметно, но неумолимо изменилось. Он забыл. Он забыл всё. Из его памяти исчезли несколько месяцев. Как раз тот самый, хрупкий, едва зародившийся мостик между ними, тот самый период, когда она… когда она начала ему нравиться. Когда он начал нравиться ей. Когда они стали не просто коллегами, а чем-то большим: непонятным, пугающим, но таким желанным. Гермиона стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри неё всё кричит от невыносимой боли. Он смотрел на неё как на чужую. Как на Грейнджер. Как на старшего целителя. Как на ту, что была, но которой больше нет. Секунда. Всего одна короткая, бесконечная, мучительная секунда понадобилась Гермионе, чтобы осознать всю глубину пропасти, что разверзлась между ними. Но она была не просто женщиной, чьё сердце только что разбилось на тысячи осколков. Она была старшим целителем. И пациент, лежащий перед ней — какой бы болью ни отзывалось в душе его присутствие, — требовал её внимания, профессионализма и помощи. Её лицо, ещё секунду назад искажённое неподдельной болью, стало маской. Маской профессиональной, ледяной собранности. Только едва заметно дрожащие пальцы выдавали ту бурю, что бушевал и разрывал её изнутри. — Хорошо, — её голос прозвучал неестественно ровно. — Сейчас я проведу стандартную диагностику, Малфой. Обычный протокол выхода из искусственной комы. Постарайся не двигаться. Драко хмуро, с явным подозрением, следил за её быстрыми, отточенными, лишёнными всякой эмоции движениями. Он чувствовал каждой клеточкой своего ослабленного, только-только приходящего в себя тела, что что-то не так. Что-то ускользает от его понимания. Но он не мог, не в силах был понять, что именно. — Голова просто раскалывается, — буркнул он. — И что, Мерлина ради, вообще случилось? Последнее, что я отчётливо помню… мы накрыли притон с контрабандными артефактами в пригороде Лондона. Какая-то старая, заброшенная фабрика. Вспышка… темнота… и всё. — На тебя напали, — Гермиона говорила, не глядя на него, уставившись на пульсирующие в воздухе магические руны. — Применено неизвестное, сложное, тёмное заклинание. Ты получил обширные, множественные травмы, несовместимые с жизнью. Ваш с… Гарри отряд доставил тебя сюда неделю назад. Она отвечала на его вопросы чётко и сухо, как излагала бы историю болезни любому другому пациенту. Каждое короткое, рубленое слово отдаляло его от неё. Каждое слово возвращало их в те далёкие, холодные времена, когда они были лишь коллегами, связанными лишь служебной необходимостью и взаимной, плохо скрываемой неприязнью. — Твои физические показатели в пределах нормы, — сообщила она и опустила палочку. — Учитывая, разумеется, обстоятельства. Кризис миновал. Однако, учитывая характер магической травмы и… некоторые выявленные пробелы в долговременной памяти, я настоятельно, как лечащий врач, рекомендую тебе консультацию штатного специалиста по ментальным повреждениям. Драко скептически выгнул бровь, и в его взгляде промелькнула знакомая, колючая насмешка. — Целитель разума? — фыркнул он. — Это ещё зачем? Чтобы он, понимаешь ли, покопался в моих личных, сокровенных мыслях и воспоминаниях? Спасибо большое, обойдусь как-нибудь. Головная боль, уверен, пройдёт сама. Мне не нужны няньки с ментальными зондами. Гермиона смотрела на него, и её сердце сжималось от боли. Он не понимал. Он просто не видел, не осознавал, что пострадало не только его тело, не только его плоть и кости. Пострадала его душа. Его память. Они. — Малфой, — она тяжело вздохнула. — Сегодня не десятое января. Сейчас сентябрь. Я понимаю, тебе трудно в это поверить, но… Он замер. Его рука, лежащая поверх одеяла, напряглась. А потом он засмеялся: коротко, отрывисто, нервно. И покачал головой. — Очень смешно, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе слышалась плохо скрываемая тревога. — Поттер, да? Это он тебя подговорил? Этот засранец, наверное, стоит за дверью и сейчас тихо ржёт надо мной? Но Гермиона не улыбалась. Она смотрела на него с невозмутимым, профессиональным спокойствием, и его вымученная, нервная улыбка сменилась сначала растерянностью, а потом — леденящим душу непониманием. Тиканье часов на стене вдруг стало оглушительно громким, отбивая секунды, минуты, часы той жизни, которую он потерял. — Сентябрь… — медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил он, и в его глазах появилась паника. — Это… это же не может быть… это просто невозможно… Драко провёл дрожащей рукой по своему лицу, и его взгляд стал отсутствующим, потерянным, словно он отчаянно, из последних сил пытался нащупать в своём сознании хоть какие-то обрывки воспоминаний за эти потерянные месяцы. — Но это значит… — прошептал он, и в его голосе, в этом сдавленном, испуганном шёпоте, прозвучало неподдельное огорчение, — … я, получается, пропустил свой день рождения? И… и… Он замолчал, перебирая в памяти то, что считал важным. А потом его лицо исказила гримаса досады и внезапного, острого сожаления. — Я не помню, что было со свиданием с Тейлор. Мы же… мы вроде как договаривались. Нет! — он потряс головой. — Я не помню, было оно или нет! И чем закончилось. Гермиона побледнела. Она знала. Конечно, она знала, каким он был до того, как всё между ними изменилось. Она называла его тогда, в разговорах с Пэнси, «мистер служебный роман» и посмеивалась над его бесконечными, поверхностными, ничего не значащими увлечениями. Но знать тогда — это одно. А слышать это сейчас, стоя перед ним, смотреть в его глаза, которые смотрели на неё как на постороннюю, и понимать, что в его памяти не осталось ни капли тех чувств, что росли, крепли, расцветали между ними все эти долгие, драгоценные месяцы, — это было невыносимо. Это было выше её сил. Она не могла, просто не могла больше здесь находиться. Не могла смотреть на него, на этого человека, который напоминал обо всём, что она потеряла. Даже не успев по-настоящему обладать этим. Она развернулась и подошла к магическому коммуникатору на стене. Её пальцы, дрожащие, непослушные, нажали на кнопку вызова. — Дежурный, — её голос прозвучал ровно и плоско. — Палата девятнадцать, Малфой. Пациент пришёл в сознание, состояние стабильное. Требуется стандартный осмотр дежурной бригады и, вероятно, консультация целителя разума. Закреплённый целитель — Греёнджер, ноль-ноль-один. Затем она повернулась к Драко. Она не смотрела ему в глаза. Её взгляд, остекленевший, пустой, был устремлён куда-то в пространство над его головой. — Со мной, Малфой, ты можешь связаться через дежурную смену, — она сделала паузу и сглотнула комок в горле, — если возникнут какие-либо вопросы по поводу твоего физического состояния. И вышла из палаты. Не оглядываясь. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Она шла по длинному, бесконечному коридору, не видя ничего перед собой: ни встревоженных лиц сотрудников, ни приглушённого света ламп, ни собственных, дрожащих рук. И лишь когда зашла в свой кабинет, тихо прикрыла за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, она, наконец, позволила себе выдохнуть и зажать рот руками. Она спасла его жизнь. Она, своими руками, своей магией и волей вытащила его с того света. Но того человека, которого она полюбила, того Драко, что звал её «красавицей» и боялся потерять, того, кто шептал ей на ухо «ты восхитительна» и строил планы, больше не существовало. Он остался там, в прошлом, в тех нескольких месяцах, которые бесследно, безжалостно, безвозвратно стёрлись из его памяти.