Reverend

      — Святой отец, я согрешил, — тихо прозвучало из-за решётки исповедальни.       — Что случилось, сын мой? — спросил священник, уже предугадывая ответ.       — Наваждение, отец. Фантазии. То в мыслях, то в теле. Не могу избавиться от них, особенно когда думаю о вас. Я даже читал, как всё это называется. Сутана, колоратка — каждую деталь представляю. Вечерами вижу, как поднимаю подол, а под ним — только кожа. Думаю, как бы вы звучали не с амвона, а подо мной, между алтарём и престолом. Я ведь не верующий. Но уверен, если бы вошёл в вас, уверовал бы сразу во всех богов, о которых вы проповедуете.       — Да, ты грешен, сын мой, и, похоже, не ищешь отпущения. Уши Господа слышат всё. Он хранит каждое слово, даже эти. Неужели тебе не страшно за такие желания? Покайся. Это единственный способ обрести покой.       — Мне стало бы легче, узнай я, что вы скрываете под одеждой. Так рано став священником, знали ли вы сладость плотских страстей? Или когда-то всё же желали кого-то из прихожан? Не думаю, что ваши мысли столь же чисты, как речи. Вчера, когда вы проповедовали, я слушал, не в силах отвести взгляд. Эти слова о вере, этот голос... А глаза — тёмные и глубокие. В них не смирение, а жажда. В них горит то, что вы каждый день тщетно прячете от всех.       Настоятель сжал руки, стараясь унять дрожь.       — Каждый день прошу у Господа прощения за свои мысли, сын мой. Священник тоже человек, и мне знакома слабость. Но ты идёшь туда, где грех становится выбором. Я всё ещё могу помочь тебе, если решишься признать вину.       — Свои желания я уже озвучил и не считаю их чем-то предосудительным, отец. Покаялся бы я в грехах настоящих — за то, что каждую неделю убиваю людей, держу наркокартель, не гнушаюсь ни омегами, ни альфами, но вы… Вы - другое. Полгода схожу с ума, а вы не поддаётесь. Мечтаю взять вас целиком, дайте только волю рукам исполнить всё, что видел во сне. Я слишком грязный для вас, отец? — в голосе прихожанина звучала усмешка. — Кажется, вы даже моложе меня. — Послышался скрип стула, шелест ткани, а затем лёгкий запах табака. — В церкви ведь нельзя курить, да? Но я ведь не требую платы. Всё честно, не находите?       Священник тяжело вдохнул, морщась от едкого дыма, что медленно просачивался сквозь решётку.       — Вы позволяете себе слишком многое. Душа ваша потемнела, и, боюсь, вы уже сроднились с этой тьмой. Когда вчера сидели в храме и слушали проповедь, не приходила ли мысль, что ваша жизнь — не благополучие, а лишь тщательно прикрытая ложь? Что, возможно, вы устали причинять боль другим? — без осуждения.       — Так что же под этой чёрной тканью, святейшество? — тон стал почти игривым. — Сильные бёдра? Альфий узел, спрятанный под сутаной? Что вы скрываете от своих прихожан? Как думаете, ваши стоны были бы громкими, если бы вас взял другой альфа? Или вам ближе привычное — покорные омеги из вашего прихода? Проследил тут за вами, отец. Скучная у вас жизнь. Дом, церковь — и всё. Где страсть? Хотя, признаю, за последние четыре месяца я оказался вам полезен. Сорок одно погребение — неплохой вклад в вечность. Удивительно, что на шесть кварталов всего одна церковь. И всё ещё стоит.       — Желаете искоренить Бога из мест своих деяний? Боитесь, что Судный день всё же придёт, и расплата окажется неминуемой? Всё просто, сын мой. За каждый грех возвращается, как вы говорите в миру, бумеранг. Прилетит, и почувствуете его сполна. Вы можете разрушить стены храма, но не Бога в сердцах тех, кто вам противостоит. Можете владеть городами, убивать, торговать смертью, но кто спасёт вашу душу?       — А при чём тут моя душа? Её никогда не было. Я вам, отец, тонко намекаю, что у меня стоит на вас, а вы всё твердите о покаянии. Получается, я вам про одно, а вы мне про другое. Может, всё-таки заговорим на одном языке? Или хотя бы ляжем на одной линии горизонта. Разве не хотелось хоть раз испытать что-то, кроме вашей святости и усталого благочестия? Я не стану праведником, а вы не станете мной.       — Как красиво вы назвали зло своим именем, — с лёгкой усмешкой произнёс священник. — Мучиться вам человеческим вечно, если только не решите распять меня. В таком случае умру мучеником.       — Почему же вы всё сводите к смерти и пугаете меня? — хмыкнул мужчина. — Напротив, я пожелал бы вам долгих лет. Вы неподкупный, упрямый, несгибаемый человек. В этом, пожалуй, и есть ваше очарование.       — Вас это привлекает? — поднял взгляд священник, всматриваясь через решётку в профиль альфы. — Что ж, если бы я согласился, вы бы оставили храм в покое?       — Заманчиво, — с тенью улыбки ответил тот. — Но нет.       — Тогда как мне поступить, если вы не собираетесь отмаливать свой грех, не желаете покаяться, но продолжаете настаивать? Время исповеди почти истекло.       — У вас сегодня нет очереди, отец, — усмехнулся мужчина. — Можете расслабиться, я всех разогнал. Сегодня до полудня мы будем говорить только о вас и обо мне. Пока вы не признаете, что слово «мы» звучит куда привлекательнее, чем «я» и «вы», беседы не остановлю. Мы оба взрослые альфы, настоятель, вопрос не в вере, а в морали. Вы во всём видите грех, а я — возможности. Вы скажете, что держать наркокартель – всё равно что управлять филиалом ада, а я вижу в этом структуру, порядок и власть. Ваш Бог делит всё на белое и чёрное, а мой мир состоит из оттенков серого. Если бы не я, вы бы уже были мертвы. Хотите знать, почему?       — Стоит ли мне это знать?       — Тут решать, безусловно, вам, — мужчина чуть подался вперёд к решетке. — На вашем месте я бы захотел понять, чем церковь умудрилась перейти дорогу нам.       — Как вы и сказали, сын мой, мне некуда торопиться, — сложив руки на коленях. — Если сердце ваше склонно к признанию, говорите.       — Ваша церковь стоит на слишком выгодном участке, — сдержанная злость чувствовалась в каждом слове. — Для бизнеса, для застройки — идеальное место. То, что вы отказались отмывать деньги через неё, тоже сыграло свою роль. Пока ещё откупаюсь сам, но наблюдать, как сюда приходят власть имущие, исповедуются вам и потом выходят с чистыми глазами, вызывает у меня отвращение.       — Это не моя собственность, я лишь служитель Бога. Пусть сносят, если угодно. Веру и желание помогать унесу в другое место. Вы, возможно, ждали благодарности? Отчасти я благодарен. Вы храните древнюю святыню, стены которой омыты молитвами тысяч душ. Но грехи ваши по-прежнему тяжки, как и прежде.       — Мой единственный грех — это вы, — резко произнёс мужчина, поднимаясь. — Хожу сюда уже полгода, ожидая того момента, когда вы посмотрите на меня иначе. Спать не могу, есть не могу, всё думаю, чем вы сейчас заняты, кого выслушиваете на этот раз. Вы непробиваемый, святой отец.       — Говорите так, будто влюблены, а не жаждете греха у алтаря, — спокойно ответил священник. — Ваши фантазии вас же и губят. Оставьте эту затею, я не сдамся вам. Хотите — сносите церковь, обращайте прихожан против меня, говорите всё, что пожелаете. Но, Тэхён, вы никогда не получите того, чего так яростно желаете.       — Вы сегодня даже удосужились произнести моё имя, — хмыкнул владелец картеля и, улыбнувшись, добавил коротко: — Помолимся.       Пнул дверь изнутри, резко распахивая створку, вышел и судорожно выдохнул. Окурок упал на пол, и он раздавил его подошвой, не глядя. Дышал тяжело, с явным раздражением. Этот святоша снова его динамит.       — Вас мучает не сам отказ, а осознание того, что вам отказывают, — тихо сказал священник, выйдя вслед за ним. — Когда не получаете желаемого, в вас закипает ярость, ведь вы привыкли, что всё подчиняется одному вашему слову. Но речь не обо мне, Тэхён. Я для вас лишь запретное. Даже если бы вы взяли желаемое, это было бы против моей воли. А значит, исходов всего два: вы забудете обо мне и вернётесь к своему миру, или возненавидите всё и сравняете храм с землёй. Только ни одно из решений не принесёт вам покоя, пока не отпустите эту одержимость.       — Вы будете моим, Чонгук, хотите вы того или нет, — произнёс Тэхён, резко оборачиваясь. Он схватил священника за запястье, притянул к себе так близко, что дыхание коснулось губ. Чонгук едва заметно выдохнул — не от страха, скорее из-за внезапности. — Читаете мне мораль, святой отец? Но есть и третий вариант. Тот, где я прямо сейчас теряю контроль и беру вас на этой лавке позади. Масло с алтаря, думаю, вполне послужит земным целям. Что скажете, Чонгук?       — Думаю, вы заигрались.       У торговца наркотиками и другими скоротечными удовольствиями руки грязные, но он всё же тянется ими к этому лицу. Осторожно касается, проводит пальцами по коже, запоминая каждую черту. Впервые прикасается. От этого всё под пальцами вспыхивает — кожа горячая, дыхание сбивается, а сердце вырывается из холодных оков, стремясь к тому, кого не имел права желать.       — Я бы ещё долго играл с тобой, Чонгук, если бы у меня было терпение в изобилии. Полгода, святой отец, запас иссяк. Когда пойдёшь домой, оглядывайся чаще. Ночью здесь правит не твой бог, а мой.       Проводит указательным пальцем по контуру губ, разглядывая маленькую родинку под нижней. Вцепиться бы в неё зубами, но гонит подобные мысли прочь. Без согласия он не получит того. И сам осознаёт, что боится до безумия: интерес пропадёт, стоит только этим губам прошептать «да». Чонгук был неприкосновенен. Для мафии, для картелей, для государства. Казалось, что его и правда охранял Бог — в благодарность за то, сколько прихожан ежедневно переступало порог его церкви. Тэхён же был уверен, что люди ходили сюда лишь потому, что священник выглядел как грех. Да и в приходе одни омеги — как тут не поверить в собственные выводы.       — Вы уже уходите? — подталкивает, чтобы наконец выдохнуть в этих руках. Хренов пацифист. Альфа, который даже ударить по лицу не может как следует. — Вам, кажется, пора, Тэхён.       — Даже не благословишь? Скажи, Чонгук, если бы ты лежал сейчас дома в кровати, без всех этих чёрных одежд и белых воротников, захотел бы ты того, чего хочу я? Полгода — срок немалый, чтобы подумать и об этом.       — О том, как вы своими руками пробираетесь под ткань, касаясь без тени стыда? Как пальцы скользят внутрь, заставляя тело выгибаться, пока из горла рвутся крики и стоны, мольбы прекратить и взять, наконец? Что, даже понимая, что вы тоже альфа, я всё равно сдаюсь, позволяя греху разрывать меня изнутри, как в ваших мыслях каждую ночь? — святой отец чуть поворачивает лицо к покрасневшему уху, выдыхая туда шепотом: — Нет. Никогда не хотел.       Затем слуга Бога с неожиданной силой оттолкнул Тэхёна, выпрямился и, пригладив одежду, направился к алтарю. Наркоторговец остался стоять один посреди храма, растерянный, с широко раскрытыми глазами. Он обернулся, не веря, что всё действительно произошло, и встретился с холодным взглядом священника, который лишь слегка прищурился и кивнул в сторону двери.       — Я это запомнил, — вытирая вспотевшие ладони о чёрные брюки. — Не думай, что забуду.       — Что именно не забудете, сын мой? — голос Чонгука оставался безупречно спокойным.       — Инструкцию к святому отцу, — усмехнулся Тэхён. — Скоро увидимся.       Он махнул рукой и пошёл к выходу, проходя мимо ряда мерцающих свечей, которые едва не погасли от его шага.       — Буду ждать, — тихо произнёс священник, закрывая глаза.       Губы едва шевелились, перешёптываясь с Богом о грехе, что снова вошёл в собственную душу.

***

      Завершив вечернюю службу, Чонгук медленно опустил взгляд на свечи. Огарки догорали в узких подсвечниках. Пора было идти домой: ночь в этих краях начиналась стремительно, и каждый лишний шаг за пределами церкви мог стоить жизни. Перестрелки давно стали здесь обыденными, заглушая редкие колокольные перезвоны, а жители Тосон-дон, Сугван-дон и Хоам-дон уже не различают, где кончается вечер и начинается страх. Когда над улицами опускались тени, город замирал: никто не открывал окон, не выходил за порог, не рисковал проверить, осталась ли жизнь за стенами.       Пусан жил по своим законам уже двадцать лет, давно вычеркнутый из внимания властей, которые вспоминали о нём лишь тогда, когда нужно было собрать налог за право на существование. Всё здесь делилось на сектора, на клетки, где каждый знал своего хозяина. Шесть районов, где стояла церковь Чонгука, принадлежали Ким Тэхёну — новому правителю подземного мира, занявшему место отца после его смерти. Он заметил священника не сразу, но когда увидел — не стал ломать его убежище, предпочитая наблюдать.       Тэхён не был худшим из тех, кто когда-либо держал Пусан, и Чонгук понимал это. Безумец с хищной улыбкой, убийца, который умел превращать кровь в прибыль и грязь в порядок — не лучше и не хуже прочих, просто более живучий. Святой отец выбирал иные пути, шёл осторожно, стараясь удержаться там, где ещё можно различить остатки света, тогда как в Тэхёне от света не осталось ничего, кроме едва заметного отблеска прошлого. В нём жили власть, жажда наживы и холодное золото, заменившие веру и совесть. Их дороги тянулись параллельно, не пересекаясь.       — Настоятель, прошу, пустите! — отчаянный крик разнёсся по пустому двору, за ним — глухой удар кулаком в тяжёлые двери церкви. — Убежища! Святой отец, прошу вас, пустите!       Чонгук отворил дверь и в ту же секунду захлопнул её за спиной гостя, едва успев подхватить тело, рухнувшее внутрь. Крупный альфа, весь в крови, тяжёлый от потери сил, навалился на него, оставляя на сутане тёмные следы. Чонгук удержал его, чувствуя, как по рукавам стекает теплая влага. Руки чужака были изрезаны, кожа в глубоких порезах, но на теле не было ни татуировок, ни знаков принадлежности, ни единого символа, по которому можно было понять, кто он и откуда пришёл. Это настораживало. Здесь все были чьи-то.       — Кому ты принадлежишь? — шепнул, прислушиваясь к звукам снаружи. По каменным ступеням кто-то бежал, шаги множились, приближались.       — Я из Сеула, — прохрипел тот, едва дыша. — Меня зовут Ким Намджун. Я из полиции. Мне было приказано внедриться в картель.       Легавый осел на пол, прижимая ладонь к ране на животе, кровь проступала сквозь пальцы.       — В какой именно? — Чонгук подхватил его под руку, помогая дойти до ближайшей лавки. — Куда велели внедриться?       — Картель Хыксугван, — опускаясь на деревянную скамью. — Обитель Чёрного Зверя.       Чонгук нахмурился. Имя картеля прозвучало как приговор. Если этот человек действительно сбежал из-под крыла Ким Тэхёна, то теперь его жизнь висит на волоске. А может, уже и нет. Священник оглянулся на двери — где-то снаружи шум стих. Сердце билось быстро. Он понимал, что Тэхён не простит предательства. Неважно, кто перед ним: полицейский, шпион или преступник. Тэхён не упускал тех, кто осмеливался сбежать. Чонгук встал, обдумывая, как быть дальше. Подумать ему не дали. Через секунду церковные двери содрогнулись от новых ударов.       — Святой отец, — пропел знакомый голос снаружи. — Выдай мне обратно эту безбожную тварь! Я знаю, что он решил искать убежище у тебя. Очень умно с его стороны... И очень глупо с твоей — прятать его там.       Чонгук прикусил губу, ослабляя белый воротник и стараясь выровнять дыхание. Ситуация складывалась опасно. По долгу службы и веры он должен был укрыть того, кто просит защиты, но за дверью находился человек, которому не было дела ни до заповедей, ни до законов. Ким Тэхён не признавал святости, не видел границ — если захочет, вытащит, если решит, казнит прямо у алтаря. Как этот человек до сих пор не переступил черту и не взял его силой, оставалось для Чонгука загадкой.       — Чонгук, у меня терпение на исходе! Минута! И я ломаю дверь!       Голос резал хлыстом. Чонгук перевёл взгляд на Намджуна, лежащего на лавке, и сжал крест в пальцах. Знал, что должен сделать: церковь была последним местом, где ещё можно было укрыться от безумия улиц. Аккуратным тихим шагом подошёл к двери, отворил её и встретился взглядом с главой Хыксугвана.       — Не тормози, святой отец, время поджимает, — слегка отталкивая створку, чтобы войти. Ступил вплотную к Чонгуку, который начал пятиться назад. — Зачем тебе лишние проблемы? Ты же знал, как всё будет. Любишь кровь в своей церкви, раб Божий? Тебе нравится, когда всё берут нахрапом и силой? Наклонности есть, Чонгук? Может, тебя правильнее «обрабатывать» по-другому? — Пальцы жёстко сжали за шею, притянули к себе, чтобы тот больше не отодвигался. — Выдай мне добровольно.       — Как я могу выдать человека смерти? — возмущённо прошипел и ударил по руке, чтобы тот отпустил. — Ты убьёшь его, как только он переступит порог! Дьявол во плоти. Тебе нет спасения! Ты только лишать жизни горазд.       — Да, Чонгук, я такой, — холодно ответил Тэхён, указывая на него. — И не прячу это за лживой маской. Только подумай: если я оставлю его живым, куда он пойдёт с добытой информацией и что станет с этим районом потом? Все твои прихожане здесь. А этот, — он ткнул в хрипевшего Намджуна, — из Сеула, внедрённый. Как только он доложит, нас сравняют с землёй одним зарядом. Ни ты, ни твоя церковь, ни весь твой богобоязненный сброд не останетесь в живых.       — И тем не менее, выбор есть, — произнёс ровно. — Я дал ему убежище.       — Ты! — Тэхён сжал губы в тонкую линию и вскинул руку, собираясь ударить, но тут же остановился, сжимая ладонь в кулак. — Совсем не понимаешь, чем это грозит, да? Это не обо мне, Чонгук, не о власти и не о районе. Нас всех здесь закопают живьём!       — Мне всё равно, — глядя на застывшую в воздухе руку. — Умру, зная, что поступил по совести. Ты всё равно сделаешь так, как хочешь. Проще убрать сначала меня, потом его.       — Драться и бодаться вздумал? — усмехнулся Тэхён, опуская руку. — А как же твой Бог? Позволяет тебе подобные вольности, когда нужно вставать на защиту? Помнится, несколько веков назад такие, как ты, неверным головы отрывали в крестовых походах. Мне стоит бояться тебя?       — Тэхён, — подал голос Намджун, приподнимаясь на лавке, всё ещё держась за бок. — С тем, что я узнал, мне нет дороги ни в Сеул, ни шанса остаться здесь. Если честно, я и сам не знаю, зачем просил убежища. Наверное, сработал инстинкт самосохранения. Так что не дави на святого отца. Я с тобой добровольно пойду.       — Вот! Нашелся один умный человек среди всей этой паствы! — Тэхён театрально всплеснул ладонями, улыбнувшись. — Сам признал, что дурак, сам вызвался умирать — прекрасно! Подвинься, не время для проповедей и поцелуев, святой отец. Между членом и головой я, пожалуй, выберу второе. Так что, не взыщи.       — Я не могу пустить тебя, зная, что ты с ним сделаешь, глава, — голос Чонгука дрогнул. — Оставь его здесь, я попытаюсь наставить, направлю так, чтобы это стало наименьшим из зол для всех нас. Не убивай просто потому, что можешь, подумай головой и сердцем, сделай хоть одно доброе дело в этой жизни. Отдай его мне, Тэхён.       — Думаешь, твои правильные речи удержат человека от долга? — он подошёл ближе и вгляделся в черные глаза, в которых было больше мольбы, чем надежды. — Нет, Чонгук, когда придёт срок, он уйдёт, и совесть не вернётся, когда нам на голову свалится несколько боеголовок. Ему будет наплевать на попытки святого отца спасти его жизнь.       Чонгук сделал едва заметный шаг в сторону, освобождая проход. Он не произнёс больше ни слова, только наблюдал, как израненный полицейский из Сеула, с трудом держась на ногах, послушно следует за главой картеля. Когда за ними закрылась тяжёлая дверь, священник медленно провёл рукой по лицу и зажмурился.       Один. Два. Три.       Выстрел.       Пальцы дрогнули, крест выскользнул из ладони, и две руки бессильно повисли вдоль тела.

***

      — Святой отец, я согрешил.       — Что случилось, сын мой?       — Я должен был убить человека, который мог навредить мне и моим людям, но не сделал этого, — едва слышно произнёс Тэхён. — Теперь уверен, что поплачусь за свою слабость.       Чонгук нахмурился, медленно обернулся, стараясь различить черты за тонкой деревянной решеткой. Альфа сидел неподвижно, запустив руку в волосы, не курил — и это было самым тревожным из признаков.       — Повтори, сын мой, — тихо произнёс священник, чувствуя, как холод пробегает по спине. — Ты говоришь, что не совершил убийства и... просишь прощения за то, что пощадил?       — Всё верно. Абсурдно, да? — Тэхён усмехнулся, качая головой и тяжело выдыхая. — Вот что делает с человеком необузданное влечение. Почему вообще проснулась эта совесть?       — Совесть делает даже дьявола более человечным, Тэхён, влечение тут ни при чём. Просто иногда и ты вспоминаешь, что где-то глубоко внутри тебя всё ещё есть душа.       — Интересная у меня душа, святой отец. С глазами цвета смоли, что прожигают во мне пустоты. Они приходят в сны и потом шепчут, что человека во мне больше нет. Что я руки в крови мараю постоянно, забираю жизни, спаиваю, привлекаю новое поколение в дело, заставляю работать на картель.       — Я такого прямо не говорил, — чуть склонив голову. — Но мне нравится ход твоих мыслей. Ты уже называешь свои поступки злом. Значит, не всё потеряно.       — Я начинаю терять себя, Чонгук, — Тэхён поднял взгляд, голос его сорвался на хрип. — Ещё вчера был уверен во всём, а сегодня не уверен уже ни в чём, кроме одного. Помоги мне. — Он смотрел через решётку, в ошарашенные глаза священника, которые тот не смог опустить, не смог отвести взгляд под натиском момента. — Помоги мне, Чонгук.       — Как ты хочешь, чтобы я помог тебе? — тихо спросил настоятель.       — Я не знаю, — Тэхён провёл ладонью по лицу, брови сошлись на переносице. — Ты ведь священник. Подскажи. Скажи, как мне быть. Хоть что-то скажи.       Чонгук не знал, что ответить на этот странный порыв. Полгода альфа морочил ему голову, — говорил о соблазнах, о грехах плоти, но ни разу не пришёл в церковь за тем, ради чего сюда вообще приходят. Сложно было понять, как направлять человека, который не только не хочет бросать свой путь, но и откровенно им гордится.       — Ответь на вопрос, — наконец произнёс Чонгук. — Почему ты не убил того полицейского?       — Я предложил ему место рядом с собой. Хотел наблюдать, но при этом дать ему шанс. Он выкарабкался после ранения, но... не знаю. Дав шанс, я, возможно, сглупил и…       — Вопрос был не о последствиях, — перебил Чонгук, подаваясь чуть вперёд. — Почему ты не убил?       — Потому что все мы гонимся за своими целями, чтобы выжить? — с иронией предположил Тэхён. — Или потому, что ты бы во мне разочаровался. Может, потому, что в нём было слишком много человечности, а я впервые увидел, как она выглядит со стороны. А может… — он замолчал, чуть прищурившись, — просто потому, что не смог. Потому, что впервые за всё это время не захотел быть палачом. И от этого стало ещё хуже.       — Подобное уже случалось раньше?       — Бывало, — коротко кивнул альфа. — Один, может, два раза. И если хочешь спросить, были ли последствия — да, всегда. — Он усмехнулся, перевёл взгляд на решётку, ожидая приговора. — Ну и? Каков ваш диагноз, святой отец?       — Наличие совести, — опуская глаза и сжимая крест между пальцев. — Совет прост: продолжай в том же направлении. К старости, глядишь, бросишь всё, что тебя отравляет. Может, даже успеешь отмолить пару грехов из миллиона. Помрёшь почти с улыбкой — редкая привилегия для таких, как ты.       — То есть, шансов никаких? — ухмыльнулся Тэхён.       — Получается, что так, — поднимаясь и выходя из исповедальни. — Могу дать тебе почитать книгу, где на примерах чужих ошибок показано, что тянет на дно, а что может спасти.       — Фантастика?       — Библия.       — Почти угадал.       Настоятель обернулся у алтаря, чтобы посмотреть на Тэхёна, который вышел со своей стороны исповедальни и неторопливо приближался. Смотрел — как варан на потенциальную жертву, хотя в глазах всё же мелькали какие-то проблески.  Чонгук тяжело вздохнул. Безумно сложный глава наркокартеля и не думал ступать ни на светлую, ни на правильную сторону. Тогда зачем всё это нужно? У него и у самого совесть есть, конечно. Всегда можно постараться, потрудиться даже над самой потерянной душой. Только вот и сам Чонгук отнюдь не был чист для божьего мира. Противоречивый внутри, но почти совершенная картинка снаружи.       Если задуматься, Тэхён во многом был прав, поступая в нынешних реалиях не совсем по-божески. Прихожане, что заглядывали к нему, в основном были бедняками, которые просто доживали свои минуты, уповая на Бога. У таких, как альфа, который подходил всё ближе, не было веры в то, что кто-то их спасёт. По их мнению, вымышленный персонаж о них никогда не заботился. Чонгук был другого мнения — кто-то же спасал Тэхёна от пуль всё это время. А может, просто хотелось верить, что где-то есть силы, которые вмешиваются, если жизнь человека должна длиться чуть дольше. Его собственная вера тоже не была стабильной, но каждый раз возвращалась, когда становилось тяжело.       — Не сопротивляйся, святой отец. Рано или поздно мы к этому придём, ты ведь и сам прекрасно это понимаешь. Зачем тянуть ещё полгода, если итог всё равно ясен, правда? — Тэхён подошёл ближе, почти вплотную, дыхание обожгло ухо и верх шеи. — До зуда во всём теле хочу тебя.       Альфа, который жил где-то глубоко в Чонгуке, вырвался наружу: короткий, низкий рык прорывался из груди, и в священнике на миг вспыхнуло то, что он так долго скрывал от самого себя — это был голос тела, старый и неожиданный, требующий право быть услышанным. Страх и удивление прошли по нему волной, пальцы непроизвольно сжали край чёрных одежд, лицо побледнело, но глаза — глаза не отвернулись, смотрели прямо, туда, где тень пересекалась со светом.  Тэхён почувствовал, что лед тронулся, и улыбка стала мягче, не потеряв при этом остроты; ладони скользнули по телу, нашли талию, ощутили упругость одеяний. Он прижал Чонгука сильнее, не дав тому хоть чуть отстраниться. В прикосновении было и требование, и угроза, которая могла стать лаской, если паства когда-нибудь для того перестанет быть важной.       Чонгук застыл, в голове разразилась буря: обязанность, догма, голос в сердце, который устало напоминал о долге, и в то же время тело, требующее ответного движения, взятое в заложники желанием другого — его реакция стара, как мир. Он мог оттолкнуть, мог закрыть дверь и навсегда вернуть свой мир, в котором спасение — это ритуал, но где сегодня ночью за дверью кто-то уже умер, и это знание делало выбор трагичнее.       Чонгук сжал крест в ладони, выдохнул так, что губы дрогнули, и ответил не словами, а жестом: пальцы, туго сжимающие ткань, расслабились, кисть потянулась вверх, коснулась подбородка Тэхёна, задержалась там, ища границу между запретом и согласием. В эту секунду решение принимало не только тело, но и вера, с ценой её возможной утраты.       — Что ты творишь? — прошептал еле слышно священник.       — Сам прекрасно знаешь, — усмехнулся, не отводя взгляда. — Каким бы святым ни был, ты всё равно человек. Со своими слабостями и желаниями. И твоя потребность не так уж и отличается от моей, Чонгук. — Голос стал ниже, почти шепот. — Покажи уже, кто ты есть на самом деле. Сократим эти догонялки до одной честной минуты. Я могу дать тебе куда больше, чем Бог или твоя церковь. Хватит держаться за мораль, которая давно ничего не значит в этом мире.       Наваждение ли это? После слов Тэхёна в голове на мгновение мелькнула опасная мысль: может, он действительно способен измениться? Или это лишь иллюзия — попытка Чонгука убедить себя, что человек, к которому он тянется, способен на что-то светлое? Что симпатия, которую он так отчаянно пытается подавить, не грех, а проявление человечности?  Чон осознал, что Тэхён ему нравится, ещё на втором месяце их странных встреч. С того дня молился всеми известными молитвами, чтобы изгнать это чувство, но оно лишь пускало корни глубже. Мало того, что желание само по себе греховно — оно обращено к альфе.       — Нельзя, — произнёс сурово.       Но не оттолкнул те ладони, что легли на бёдра, медленно сжимая и притягивая его ближе. Горячее тело прижалось, и Чонгук ощутил, насколько сильно тот возбудился, даже сквозь плотную ткань тёмных брюк.       — Тэхён... — едва выдохнул.       — Можешь звать меня «сын мой», — рыкнул. — Это даже больше заводит.       Глава поднял руку, перехватил Чонгука за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, и наклонился. Между их лицами остались всего несколько жалких миллиметров. Взгляд Тэхёна прожигал, будто вынуждая к капитуляции. Тот больше не мог выносить это упорное «нет». Губы сомкнулись — поцелуй вышел жёстким, односторонним, без малейшего намека на ласку, только требование и злость. Губы настоятеля не ответили, остались плотно сжатыми, неподвижными, холодными, как каменные изваяния у входа в храм.       — Ну же, святоша, сдавайся, — прохрипел Тэхён, чувствуя, как дыхание священника становится рваным. — Твой ангел на правом плече уже подох от одного только этого ощущения.       — С чего ты взял?       — С этого, — произнёс Тэхён, опуская ладонь ниже и сжимая через сутану напряжённую плоть. — Возбуждён, хоть и прячешь. Никогда бы не подумал, глядя на твоё лицо, что тебе достаточно одного прикосновения, чтобы кончить. — Он чуть склонился ближе, дыхание коснулось шеи. — Скажи, Чонгук, когда ты в последний раз видел обнажённого человека?       Настоятель закрыл глаза, спиной упершись в холодный алтарь, голова безвольно откинулась назад. Жалкое зрелище — пасть так низко всего от одного чужого прикосновения. Дыхание сбивалось всё сильнее по мере того, как Тэхён, не торопясь, двумя пальцами массировал набухшую головку, определив форму и чувствительность самым простым, почти бесстыжим способом — ощупал всё, до последней детали.       — Ты не отвечаешь, Чонгук, — прошептал, прижимаясь губами к шее и слизывая с кожи тонкий, почти неуловимый запах, пробившийся сквозь слои подавителей. — Всегда думал, чем же может пахнуть такой святоша. Уверен был, что чем-то церковным — ладаном, воском. Думал, если когда-нибудь решу трахнуть, то буду чувствовать одно из этих благовоний. Как же ошибался. — Он усмехнулся, втянул воздух глубже. — Интересно, если все перестанут глотать таблетки, выберемся ли вообще из постели?       — Я скрываюсь по понятным причинам, — почти стон, срывающийся на полуслове, когда пальцы грубо сжали мошонку. — А с чего тебе принимать подавители?       — Я их не пью, — Тэхён приподнял голову, голос стал ниже. — Я умею контролировать запах сам. Что, почувствовав вкус тела, захотел ещё и запах, святой отец? — склонился вновь к шее, прикусив тут же кожу у стыка плеча. — Неужели твой альфа вырвался окончательно наружу, и теперь меня ждёт сюрприз?       — Я вообще ни в чём не уверен, — выдохнул Чонгук, расслабляясь в сильной руке, удерживавшей за талию. Вторая, наконец, оторвалась от паха и медленно начала поднимать чёрную ткань выше.       — Нет, уверен, — тихо усмехнулся Тэхён. — Стал бы я гоняться за тобой столько месяцев, если бы не знал, чем всё закончится? Чонгук, кем бы ты ни был, твоё влечение ко мне видно невооружённым глазом. Посмотри на меня, настоятель. Посмотри, — требовательно зарычал, глядя на стремительно распахнувшиеся веки. — Ты стыдишься того, что чувствуешь?       — Какие ещё чувства? — Чонгук улыбнулся так невинно, что глава едва удержался от смеха. — Ты сам настоял на близости, Тэхён.       — Значит, она всё же состоится? — приблизился к его губам, голос стал совсем низким, хрипловатым. — Мне нужно больше.       — Ты отказов не принимаешь, — прошептал Чонгук, трепеща длинными ресницами.       — Скончаюсь с тобой, — прохрипел Ким, захватывая его нижнюю губу и медленно посасывая. Дыхание священника сбилось окончательно, в груди сорвался короткий хрип, от которого по спине Тэхёна пробежали мурашки.       Подняв сутану и зажав ткань пальцами на талии, Тэхён оторвался от поцелуя, чуть отстранился и посмотрел вниз. Уголки губ дрогнули в довольной усмешке. Пальцы скользнули по оголённому бедру, сжали плотную, упругую кожу, ощутив, как под ними напрягается каждая мышца. Член, обтянутый тёмными боксерами, подрагивал в нетерпении, выдавая то, что Чонгук тщетно пытался скрыть. Ничего святого, ничего символичного — самые обычные, земные боксеры.       — Надеялся увидеть какие-то древние хлопковые штаны? — прошептал святой отец, зажмурив глаза. Тэхён уверенно погладил выпуклый узел у основания, провёл по мошонке, затем вновь по всей длине, ловко скручивая пальцы на чувствительной головке. — Ох...       — Похоже, до меня к тебе никто не прикасался, — усмехнулся Тэхён, взгляд скользнул по лицу, по губам. — Сколько тебе лет, Чонгук? Полгода гоняюсь за тобой, а знаю лишь имя.       — Зачем тебе личное, если нужно только тело? — поджимая пальцы в ботинках от каждого лёгкого движения его руки.       — Тебе не надоело отвечать вопросом на вопрос? — Тэхён резко подался вперёд и впился в губы яростным поцелуем. На этот раз Чонгук не отстранился — руки сами поднялись, обвили его шею, он углубил, языком пройдясь по губам, раскрывая рот шире. — Вот чёрт… — выдохнул, едва отрываясь.       Чонгук отрывает упрямые руки от себя, толкает его к лавкам, сам одновременно притягивается ближе, целуя резко, почти больно. Тэхён отступает, ошеломлённый напором святейшества, падает на скамью и замирает, когда Чонгук усаживается сверху, перехватывает подбородок и целует вновь — глубоко, требовательно, с глухим стоном, что тонет где-то между их ртами. Руки блуждают, касаются кожи, священник трепещет, а глава картеля теряется, не зная, куда деть собственные ладони. Чонгук решает и это — берёт правую, кладёт себе на ягодицу. У Тэхёна простреливает в паху, дыхание срывается. Он не ожидал такого — ни от него, ни от себя.       — Чонгук… — ошеломлённо выдохнул Тэхён.       — Что? — священник втянул воздух, смешанный с жжёным можжевельником и раскалённой кожей.       — Чонгук, чёрт, — опрокидывая голову назад, сжал его сильнее, притянул ближе, и сладкий стон сорвался с чужих губ вместе с ароматом камфоры. — Чонгук…       — С ума сходишь, глава? — прошипел, прикусывая набухшую вену на шее. — А я ведь даже не начал. Думаешь, святые дома сидят, тела не видят? Забавно. Пробуешь, стараешься, будто я какой-то наивный отец, что краснеет от слова «трахать». Уже доказывал тебе, что стыда во мне нет. Просто раньше ты не вызывал интереса — слишком грязный и предсказуемый. Но времена такие, Тэхён, что даже служители Бога путают, где зло, а где добро.       — Я сейчас кончу от твоих речей, — выдохнул, толкаясь бёдрами вверх, чтобы прижаться крепче. — Если ты не свят — снимай всё это. Покажи себя. Я останусь с тобой, Чонгук. Плевать на остальное.       — А кто-то недавно утверждал, что у меня чувства. Что, грязь больше не привлекает? Готов бросить власть и деньги ради похоти?       — Это не похоть, — рыкнул Тэхён, поднимая голову. Зрачки расплылись, взгляд стал почти чёрным. — Ты… мне небезразличен.       — А мне этого мало, — прошептал Чонгук, схватив его за волосы и поцеловав жёстко.       Пальцы Тэхёна сгребли ткань сутаны, поднимая её всё выше, толкнули Чонгука вперёд губами, чтобы сорвать одеяние через голову, не удосужившись снять колоратку. Та соскользнула вниз, застряв между телами. Обнажённое сильное тело предстало перед ним, и глава, будто голодавший долгие месяцы, сразу припал к нему, покрывая поцелуями ключицы, грудь, шею. Рука скользнула вниз, сжала член через ткань белья, выбивая из священника глухие стоны и хрип. Отрываясь лишь на мгновение, Тэхён вновь приник к его губам, потом отстранился — взглядом прожигая, не веря, что эта фантазия наконец ожила.       — Нет, правы вы были, святой отец, — усмехнулся, откинувшись на лавку и начиная расстёгивать пуговицы рубашки. — Вы и есть грех. Трахнуть на алтаре не получится, так что теперь?       — Выйдет, — хищно усмехнулся Чонгук, дернув за ремень на его брюках. — Ты ведь по вторникам всегда приходишь в это время.       Тэхён замер, смотря на него, как баран на новые ворота, не понимая, кто из них всё это время кого соблазнял. Святоша уже не казался святым — особенно когда его рука скользнула под боксеры, сжимая головку, а другая легла на левый сосок, надавила, заставляя Тэхёна выгнуться и прорычать сквозь стон.       — Ты ж… — сорвалось с губ, но дальше он уже не смог вымолвить ни слова.       Чонгук поднялся с колен, начал стягивать с себя бельё, оголяясь с таким спокойным, почти маниакальным удовольствием, что Тэхён, наблюдая за каждым движением, вынужден был сдерживаться, сжимая член, чтобы не кончить раньше времени. Тяжёлое возбуждение святого отца, освободившись, направилось прямо на него, блестя от предэякулята.       — Сын мой, — выдохнул Чонгук, толкнув языком щёку и указав вниз. — Раз не молишься Богу и не каешься, испытай иной путь очищения. На колени, глава. Если так жаждешь того, что сам же и нафантазировал.       В сексе Тэхён редко позволял себе подчинение, но сейчас всё было иначе. Перед ним стоял Чонгук — не жертва, а тот, кто изнывал и требовал внимания на своих условиях. Получив наконец доступ к этому телу, он не терял ни секунды: сорвал рубашку, стянул брюки, жадно следя, как настоятель проводит пальцем от головки до основания собственного члена, а тот отзывается коротким толчком.       — Долго, — хрипло бросил Чонгук.       — Простите, святой отец, — усмехнулся Тэхён. — К такой молитве надо подготовиться. Не каждый день стоишь перед Богом и вымаливаешь милость ртом.       — С чего-то стоит начинать, — шагнув ближе, схватил его за волосы и поцеловал, прижимаясь стоящим членом к чужому, заставляя Тэхёна вздрогнуть от соприкосновения.       Он надавил, потянул вниз, и глава подчинился, оседая на колени, целуя выступающие тазовые кости, взглядом скользя ниже — к тяжёлому узлу настоятеля. Смочив собственные губы, опустился ещё ниже, коснулся головки кончиком языка, слизывая солоноватый вкус. Затем обхватил крепко ладонями его бёдра и насадил себя на плоть до самого конца. Крик Чонгука, вырвавшийся из груди, прокатился гулким эхом по пустой церкви.       — Как тебя бояться, глава наркокартеля, — протянул Чонгук, следя глазами без дна за тем, как Тэхён старается взять глубже, зажмуриваясь и пытаясь совладать с позывами, не справляясь с размером. — Мне нравится твоя отдача. Ещё бы мысли твои грешные выбить таким же способом... Но сегодня я уступлю тебе, раз уж решился. Кто бы мог подумать, что ты так хорошо смотришься на коленях?!       Тэхён открыл глаза, встретившись взглядом с Чонгуком, и тот, ещё шире улыбнувшись, провёл пальцем по его щеке. Нежность длилась недолго — ладонь тут же сжала волосы, резко натянула, заставив вновь пойти вниз с бешеным ритмом. Тэхён застонал низко, сдержанно, потянулся к собственному члену, подхватил движение рукой, но не успел — Чонгук вынул свой изо рта Кима, ударил по раскрытым губам и, не давая отдышаться, вновь загнал глубоко. Глава не выдержал, дернулся и кончил в ладонь, хрипя от накатившего удовольствия.       — Так тебе, выходит, унижение по душе? — Чонгук чуть склонил голову.       — Не унижение, святой отец, — глухо смеясь. — Мне нравишься ты, а такой ты — особенно. Не переживай, я себя так долго сдерживал, что поднимется быстро, если продолжишь в том же духе.       — Есть идея куда интереснее, — Чонгук провёл ладонью по подбородку, оценивающе глядя на него. — Я могу тебя похвалить за службу и усердие. Садись, Тэхён, — кивнув на лавку.       Боясь упустить благосклонность настоятеля, Тэхён поспешно поднялся и, дойдя до лавки и смахнув в сторону разбросанные вещи, тут же сел на неё, послушно ожидая, когда к нему подойдут. Чонгук, не смущаясь ни капли, медленно размазывал по члену остатки слюны, из-под ресниц чуть запрокинутой головы наблюдая, как Тэхён сглатывает.       — Нужно ли мне помочь тебе, чтобы снова поднялось? Хотя попробовать тебя тоже хочется… Как быть, глава? — усмехнулся Чонгук, отбрасывая последние следы святости, подошёл ближе. Тэхён едва заметно дрожал, сжимая пальцы. — Ты ведь тоже мечтал об этом? Ну же, вспомни свои фантазии. Не всё же ты успел пересказать между исповедями. Хотя нет, «исповедями» то трудно назвать. Скорее, подробный пересказ порно.       — Зачем мне фантазии, если ты сам здесь. Не алтарь, а лавка, не мой член в тебе, а твой у меня во рту. Какая, к чёрту, разница, если реальность куда слаще любой мечты?!       — Посмотрим, что скажешь после, — усмехнулся Чонгук. — Но учти, глава, я не привык быть снизу. Так что сегодня — первый и последний раз.       Он опустился на колени, раздвинул ноги Тэхёна, подобрался ближе.       — То есть, это не последний раз вообще? — глаза вспыхивают. Он зарывается пальцами в смоляные пряди, притягивает ближе, к почти стоящему члену, не уступающему по размеру, разве что чуть тоньше. — Да хоть щенком у порога, только пусти в свою жизнь.       — Ты и так в ней уже полгода, — устало выдохнул, закатывая глаза. Высунул язык, провёл им от узла до кончика и тут же заглотил головку, обсасывая жадно, как леденец, сильно втягивая щёки.       — Чёрт, Чонгук, — рыкнул Тэхён, задыхаясь. — И сосёшь, не как святоша...       Чонгук тихо фыркнул и опустился ниже, до самого основания. Языком обводил вены, чувствуя, как плоть упруго заполняет рот. С виду тонкий, но тяжёлый и плотный. Прикрыв глаза, сжал основание рукой, двигаясь чуть быстрее, скручивая нежную кожу вверх и возвращая обратно. Вынул, чтобы снова дразняще ударить головкой о язык, потом лениво причмокнул.       Тэхён был почти готов кончить, но Чонгук лишь усмехнулся, приподнялся и, не спеша, повернулся к нему спиной. Глава картеля тут же обхватил ладонями его бёдра, большим пальцем провёл по коже.       — Произведение искусства, спрятанное под этой одеждой священника, — сказал он с лёгкой усмешкой и шлёпнул, оставив на коже розовое пятно. — Готов?       — Даже растянут, но не всё так просто, — выдохнул, отходя к алтарю.       Прогнулся в спине, расставляя ноги. Движения стали размеренными, красивыми. Лоб лёг на каменный выступ, а другая рука скользнула назад, между ног. Он вставил в себя три пальца и зашипел, сжав губы.       — Как это красиво, — прошептал Тэхён, подступая ближе. — Прогиб, достойный лучших шлюх Сугван-дона.       – Ну ты, конечно, осведомлён, какие у них там прогибы, – простонал, когда пальцы нашли простату. – Долго там стоять собираешься, грешник?       – А как же «сын мой»? Я вот тебя и отцом, и настоятелем, и божьим человеком, а ты так сразу, – Тэхён сжал ягодицу, отвёл в сторону, растянув вход. Чонгук зашипел. – Вытаскивай.       Пальцы вышли медленно. Тэхён усмехнулся, опустился на корточки и поцеловал горячую кожу ягодиц.       — Да, масло, — пояснил Чонгук.       — Уже понял, теперь и задница у настоятеля святая.       Обходил центр, пробовал на вкус, впитывал запах тела альфы. В голове мелькали мысли, а где он готовился: в отдельной комнате или прямо перед службой? Стонал ли? Представлял ли его? Когда святой отец перестал быть святым? На этих мыслях язык скользнул глубже, вращаясь и ускоряясь. Рука Чонгука судорожно сжала член, дыхание стало рваным, слова превратились в мольбы. Стоны пробирали до дрожи, били в пах, заставляя Тэхёна терять терпение.       — Раздвинь руками, — хрипло попросил, привстав и ударив членом по горячему, покрасневшему входу. — Давай, альфа, откройся.       — Только аккуратнее. Со мной нужно мягко, — оборачиваясь через плечо.       — Я у тебя первый? — Тэхён притиснулся ближе, сжал ладонью шею, удерживая его в том положении, когда мог целовать.       — В задницу всех не пускаю. Не тяну на проходной двор, в отличие от тебя, — усмехнулся Чонгук, двигая бёдрами, размазывая по коже предэякулят.       — Если доберёшься до моей позже, тоже будешь первым, — хрипло рассмеялся Тэхён, проводя ладонью по позвоночнику и медленно входя, чувствуя, как мышцы сопротивляются, но всё же уступают, втягивая его всё глубже, пока дыхание Чонгука не сорвалось на тихий, сдавленный стон.       У Тэхёна потемнело в глазах от силы сжатия. Он зажмурился, приник к плечу, целовал кожу, пытаясь помочь расслабиться. Губы скользнули выше, к шее, где задержался запах, теперь навсегда связанный с ним. Глава двигался осторожно, почти не дёргая бёдрами, чтобы не причинить боли. Из груди Чонгука сорвался тихий всхлип. Тэхён сразу поднял голову, вгляделся в лицо напротив, поцеловал в щеку, потом в губы, мягко, будто просил доверия.       — Чонгук, — позвал, заметив, как тот жмурится всё сильнее. — Можем остановиться.       — Сильнее толкайся, и всё, — выдохнул тот сквозь зубы. — Знал, на что шёл.       — Прости, — впервые в жизни сказав так искренне. — Потерпи немного, потом станет легче. Обещаю.       Чонгук кивнул и закусил губу — красиво, отчаянно. Тэхён поцеловал уголок, потом её саму, горячую, дрожащую, и втянул в себя, чувствуя, как внутри постепенно становится мягче. Мышцы начали расслабляться, движения стали увереннее, шире. Когда вошёл глубже, до самого конца, из Чонгука вырвался стон — чистый, звонкий, будто сорвавшийся с купола. Звук разнёсся под арками, отразился в каменных рёбрах свода.       — Давай уедем? — всё ещё держась за тёплую кожу шеи. — Я брошу картель, а ты церковь.       — Это у тебя простата на мозги давит? — тяжело дыша.       — Потом её разработаешь, и посмотрим... просто… я, кажется, люблю тебя?!       — Это вопрос, Тэхён? — Чонгук внезапно выгнулся, кончая прямо на алтарь, тело содрогнулось в конвульсиях, голова откинулась назад, хрип вырвался из глубины груди, превращаясь в обрывки слов.       Спазм мышц сдавил Тэхёна так сильно, что он зашипел, выходя из распухшего входа. Несколько секунд смотрел, как Чонгук с трудом приходит в себя. Не отдавая отчёта в своих действиях, провёл ладонью по животу, задержался, обхватил всё ещё пульсирующий член и медленно сжал. Второй рукой коснулся входа, скользнул внутрь, отыскивая простату, чувствуя, как тот вздрагивает в ответ.       — Попробуешь ещё? — прошептал Тэхён, целуя шею, чувствуя солёный вкус пота. — Давай, святой отец, ты ведь всё ещё так возбужден. В моих мечтах ты только этим и занимаешься — кончаешь подо мной.       Чонгук зажмурился, дыхание стало рваным, тело выгнулось под двойным давлением. Пальцы Тэхёна били точно в нужную точку, и он не мог больше сопротивляться. Головой мотнул в отрицании, тихо всхлипнул, но уже через мгновение задрожал всем телом, извиваясь в его руках, и кончил едва заметными каплями прямо в ладонь главы картеля.       — У тебя ресницы такие красивые, — восхищённо глядя на откинутую голову Чонгука с закрытыми глазами.       — Ты точно влюблён, — выдыхает тот, кивая и истерически усмехаясь. — Уедем? И куда уедем?       — В Сеул?       — Ты с ума сошёл. Нас там повесят обоих.       — Затеряться среди миллионов муравьёв проще, чем в месте, где муравейник слишком мал, — засасывая мочку уха. — Да и куда мне ещё деваться, если хочу оставить всё это позади?       — У меня есть другая идея, Тэхён. Но сначала... — Чонгук пытается встать прямо, и только со второй попытки становится ровно, удерживая равновесие.       Он тянется к алтарю, подцепляет пальцами масло из пиалы, растирает по внутренней стороне бёдер и чуть подаётся назад. Когда встаёт на носки, возбуждённый член главы картеля легко скользит между ними, и воздух наполняется хриплым, коротким выдохом обоих.         Тэхён двигается сам, удерживая его за бёдра, вжимаясь глубже с каждым толчком. Клыки скользят по шее настоятеля, оставляют красные следы, ещё немного и кожа не выдержит, но Чонгук не отстраняется. Настоятель откидывается ему на плечо, втягивает знакомый запах можжевельника, который теперь кажется частью их обоих. Нескольких сильных движений хватает, чтобы Тэхён кончил, горячие брызги снова ложатся на алтарь, превращая святое место в свидетельство греха.       — Я заберу тебя, — рычит, вгрызаясь в шею. — Решайся, святой отец.       — Забирай, — устало выдыхает Чонгук, прикрывая глаза. — Всё равно мне уже не место здесь.

***

      — Что скажешь, Намджун, ты готов нам помочь? — глава картеля сидел во главе стола, нервно перебирал пальцами пачки денег, которые собирался взять с собой в новую жизнь.       — Похоже, выбора у меня нет, — пожал плечами Намджун. — Да и грех святому отцу не помочь.       — Что скажешь, душа моя? - обратился глава к третьему собеседнику.       Чонгук сидел рядом с Тэхёном. Чёрные джинсы плотно облегали сильные бёдра, футболка того же цвета едва держала широкие плечи, на которых покоилась кожаная куртка главы картеля. Он выдохнул дым, затушил сигарету о край пепельницы и спокойно оглядел всех за столом.       — Когда выезжаем?