Злодейка

      Настроение у Клода Фролло в тот день было самым отвратительным. Мало того, что ему пришлось выслушать очередную жалобу на Жеана, так ещё и эти постоянные слухи о благополучии королевского медика, Жака Куактье, как-то удручали. Самое обидное, что Клод осознавал, что он неудачник, даже эта малолетняя обольстительница это поняла и умудрилась надавить на самое больное место добродетельного и правильного человека. Поздно себя переиначивать. Ох, не к добру он вспомнил об этой демонице. Девчонку так и не изловили, хотя виконт де Кормонтрей и аббат Анри не скупились на вознаграждение за поимку злодейки. В глубине души Клод поразился жестокости и двуличности распутного церковника. Ведь он едва не лишил невинности эту девушку, наверное, клялся ей в самых нежных чувствах. Пусть и не мила архидьякону сия преступница, но поступок этого развратника в сутане выглядит излишне жестоким. Ведь ему-то прелестница ничего плохого не сделала. Но факты были таковы. Гениальный и одарённый юноша стал банальным несчастливцем. Вот другие, более нахальные, циничные и беспринципные умеют пробиваться в жизни, а Клоду этого не дано. Алхимия, Жеан, религия изрядно разочаровали учёного, брата и священника. Да, ему стыдно признаться, но он завидует успеху королевского медика. Но Клоду неплохо и среди своих манускриптов, колб и прочих атрибутов жизни учёного. Эта медвежья тоска на следующий же день растает, как снег весной. Пусть Клод уже немолод, но его походка легка, как у юнца. А такое настроение у архидьякона уже не раз было. В этот августовский день священник осознал, что никогда не быть ему на вершине могущества. Он углубился в чтение книги, но через некоторое время бдительные уши раздражённого мужчины различили звук бубна. Вначале он подумал, что это Жеан проказничает. С беспечного поганца станется бить на Соборной площади в бубен. С каждым днём его выходки становились всё более затейливыми, а нахальство юного повесы казалось безграничным и бурным, как море в грозу. Клод решил призвать непутёвого брата к порядку, но вскоре горькие мысли покинули его умную и проницательную голову. Разум тоже пустился в дальние странствия, а вот язычница Афродита готовила страшную ловушку целомудренному монаху. На площади танцевало самое прелестное создание, которое только может вообразить рассудок мечтателя или поэта, оторванного от обыденных радостей и горечи жизни. Пастырь божий давно утратил подобные качества, но жадно глядел на юную беззаботную девушку, смотрел на её танец, наслаждался каждым звуком испанской баллады. Отчего-то голос цыганской сирены показался новому Одиссею смутно знакомым. После этого священник долго стоял, не в силах прийти в себя после страшного потрясения. Он не был наивным глупцом и понимал, что это чувство отличается от простой похоти. Множество раз он хотел овладеть красивыми женщинами, которых порой встречал. Но сейчас было иное. Словно его околдовали и привязали к юбке цыганской плясуньи, как того же козла, что выступал вместе с ней. У козла были позолоченные рожки, в тёмных, как беззвёздное небо, косах чаровницы, блестели золотые нити, а её тонкую, как шелковинка, талию стягивал золочёный пояс. Вот и свалился на голову незадачливому алхимику золотой слиток. Последний раз Клод так неистово молился, когда узнал о многочисленных прегрешениях малютки Гиберто. Но теперь он попал в страшнейшую беду. Пост, молитва, исповедь и даже умерщвление плоти оказались бессильными против власти чаровницы над ним. Разумеется, Клод заподозрил, что сия девица его просто-напросто приворожила. Это случилось в день Святого Лаврентия. И чувствовал себя Клод так же, как и святой, которого заживо изжарили на раскалённой решётке. Палачами Святого Лаврентия являлись жестокие язычники, а его мучительницей стала прекрасная, как дева Мария, ведьма с бесовским козлом. Он даже не знал имени колдуньи, но она непрестанно присутствовала в его грёзах. Так прошло две недели, ставших самыми мучительными в жизни того, кто полагал себя праведником. Именно сознание собственной исключительности и устойчивости к земным соблазнам позволяло священнику высоко держать голову. Пусть иные монахи подвержены сладострастию, стяжательству, чревоугодию и даже порой совершают преступления, но уж он-то не таков. Архидьякон Жозасский сумеет побороть искушение, похожее на сладкую грёзу, сотканную из золота, чёрного шёлка, янтаря и кораллов. Но стоило только вспомнить о красавице, как сердце замирало в груди. В душе он одновременно желал и боялся возвращения египетской сирены. Но заключить сделку с совестью оказалось проще простого. Клод подумал, что ему нужно увидеть плясунью лишь для того, чтобы разочароваться в ней и развеять первое впечатление. Лучше бы он этого не делал. В одном священник оказался прав. Изначальное ощущение оказалось самым что ни на есть обманчивым. Самые противоречивые и разнообразные чувства клокотали в его душе, словно травы в котле ведьмы. Вначале чуткое ухо Клода уловило крик бойких уличных мальчишек. — Готон! Цыганка пляшет. Пойдём посмотрим. Готон уменьшительное от имени Маргарита. «Значит, она христианка», — машинально отметил влюблённый мужчина. На какой-то миг волна облегчения затопила его израненную сомнениями и терзаниями душу. Если она католичка, то не является дьявольским созданием и чужеродным для верующего человека существом. Хотя бы общая вера их сближала. Готон. Какое сладостное, немного детское имя. В этом имени Клоду чудился цветочный аромат, звуки бубна и трели соловья, напоминающие нежный голос юной певицы. Но восторженное настроение быстро покинуло недоверчивую душу инквизитора. Даже если она крещёная француженка, то что с того? Разве только цыганки являются колдуньями? Когда Клод был ещё школяром, весь христианский мир потрясло известие о женитьбе английского короля, Эдуарда Йорка, на бедной и незнатной вдове, леди Елизавете Грей. Короли заключают брачные союзы ради процветания своей страны, а не повинуясь зову плоти и сердца. В народе ходили слухи, что неправдоподобно красивая и ловкая аристократка являлась самой настоящей ведьмой и причаровала любвеобильного короля. Тогда Клод искренне возмущался этой историей, не зная, что придёт день, когда он окажется на месте беспечного венценосца. И вот снова перед его глазами предстало это ослепительное видение. Его ангел мрака. В этот момент суровый и властный мужчина перестал принадлежать себе. Таким телом могла обладать лесная фея из старинных легенд или античная нимфа, способная ввести в искушение верховное божество Олимпа. В прошлый раз Готон была в синем платье, напоминающем ночное небо, усеянное россыпью крошечных золотых звёзд. Теперь же она щеголяла в наряде цвета адского пламени. Проклятый козёл являлся неизменным спутником танцовщицы. Но лучше козёл, чем мужчина из крови и плоти. Длинные тёмные косы плясуньи напоминали толстых гладких змей, опутавших его душу, словно тело троянского жреца Лаокоона. Казалось, что ещё минута — и эти густые косы, словно удавка обовьются вокруг шеи несчастного, посмевшего полюбить земное воплощение языческой богини. Она казалась слишком восхитительной для этого мрачного и грязного города. Такое совершенство должно обитать в густых лесах или на высокой горе. Там по крайней мере, на неё не упадёт ничей похотливый взгляд. При мысли о грубых горожанах, глазеющих на грациозную и стройную девушку, ревность впервые запустила свои острые, как хорошо отточенные ножи, когти в сердце священника. Его бы воля, он бы сам поселился в лесу вместе с нею. В самом юном возрасте любознательный школяр прочитал «Декамерон». От некоторых особо откровенных новелл его юное лицо заливалось багрянцем, как небо в час заката. Но отрываться от фривольной книги было невозможно, так же как и сейчас он не мог повернуться и уйти, продолжая созерцать пляску прелестной комедиантки. Тогда ему показалась смешной фраза «ревнует к каждой пролетающей птичке». Теперь же по прошествии стольких лет угрюмый священнослужитель понял правоту выражения гениального флорентийца. Воистину Боккаччо был непревзойдённым знатоком человеческой природы. Наконец-то Готон, словно сжалившись над ним, закончила своё выступление. Она стала обходить толпу, восхищённую непревзойдённым искусством плясуньи, певицы и дрессировщицы. И снова Клод испытал смесь ужаса и надежды, что она захочет подойти к нему и взглянуть на него. Опасения и чаяния священника сбылись. Девушка остановилась, как раз рядом с ним. Он восхищённо смотрел на это прекрасное лицо, подобное золотистой розе, огромные тёмные глаза девушки с испугом устремились на Клода, в свою очередь, изучая его лицо. Недоумение, узнавание, удивление, поражение, пренебрежение, презрение и самая неподдельная ненависть поочерёдно сменяли друг друга на этом юном подвижном лице. Клод читал чувства, написанные на божественном личике прелестной смуглянки, с такой же лёгкостью как манускрипт. И только когда неподдельная ненависть омрачила это прекрасное лицо, монах узнал её. Открытие было столь ужасным, что Клод пошатнулся, провёл рукой по глазам, и мрачно взглянул на ведьму. Теперь душой монаха овладел суеверный ужас. Это была та самая злая, развратная и дерзкая девчонка, которая наговорила ему столько гадостей и весьма обидных вещей. Но Господь со злыми словами. Злые дела, куда страшнее, чем самые ядовитые словеса. Фея обернулась ведьмой, ангел мрака превратился в страшного, хохочущего над доверчивым грешником демона. Она и ребёнком была прелестна, а теперь стала самой обольстительной женщиной. Сколько же ей лет? Тогда она с гордостью сказала: «Я — взрослая женщина. Мне двенадцать лет». Значит, теперь ей пятнадцать-шестнадцать лет. В двенадцать блудница и соблазнительница, в тринадцать — жестокая убийца. Кем же она является теперь? О, это загадка почище добычи философского камня. Так вот почему этот голос показался священнику таким знакомым. Дивно, что он вообще её узнал. Тогда она ещё не умела притворяться и не скрывала своих порочных наклонностей. Она даже попросилась к нему в содержанки. А теперь бы смог он отказаться от подобного предложения? И сочла бы его эта девица достаточно привлекательным для того, чтобы повторить своё предложение? Это дурные грешные мысли, которые проникли в его сознание, как яд в организм того, кто выпил хотя бы один кубок отравленного вина. Хотя нет, — с горечью поправил себя архидьякон. Никогда он не видел такого выражения бешенства и ненависти, разве что на лицах смертников и смертниц. Они хулили небеса и проклинали судей и палачей. Бесполезные усилия. Старухи и обречённые могут только ругаться, ибо у них нет сил на более губительные действия. Не надо обладать способностями сивиллы, чтобы предсказать реакцию Готон, вернее Агнессы, на его предложение. Наверное, она всё ещё любит Анри, раз так ненавидит случайного знакомца, вырвавшего её из этих порочных объятий. Или дело в деньгах? Хотя за столько лет она могла найти покровителя, обладая такой неземной красотой. Значит, дело всё-таки в любви. Клод сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли. Да вроде девочка говорила, что хотела вырваться из нищеты, но архидьякон не доверял женщинам. Сказать можно всё, что угодно. Как стыдно осознавать, что он лишь немногим отличается от иных. Как быстро эта распутница, ведьма и убийца прибрала его к своим хорошеньким маленьким ручкам. Ему хочется видеть её постоянно, даже зная, кто она на самом деле. Блудница, вобравшая в себя всю земную и небесную прелесть, очаровавшая его своим телом, голосом и танцами. Как восхитительно красиво её лицо, даже когда она злится. Изящно очерченные чёрные брови, пухлый и свежий рот, который так и манит его поцеловать, длинные, пушистые, тёмные, словно сажа, ресницы. Когда священник очнулся от своих грёз и воспоминаний, то плясуньи уже не было рядом, а народ стал расходиться. Клод знал, что ему следует сделать. Он поедет в Реймс и сдаст властям эту злодейку. Своими руками он никогда не сможет её убить, а так он выполнит свой долг. Преступнице не место на свободе. Почему-то эти правильные размышления показались архидьякону насквозь лживыми. Дело ведь совсем в другом. Теперь-то он понимал, что до второй встречи с Агнессой был счастлив. Что значат мелкие неурядицы по сравнению с крушением жизни? В самом разгаре был ясный августовский день. Солнечные лучи золотили камни парижской мостовой, но Клоду казалось, что солнце навсегда для него померкло, и земля оделась в непроглядную тьму, в которую вскоре должна погрузиться разряженная, как райская птичка, юная лиходейка. Ах, лучше бы прелестница и вправду была обычной цыганской девчонкой, чем убийцей, ведьмой и кощунницей. По крайней мере, Клод бы не сдал её властям, хотя… Сейчас архидьякон уже ни за что не мог поручиться. Медленно, как ровесник библейского Мафусаила, склонив голову на грудь, Клод направился к собору. Горожане удивлённо переглядывались, ведь люди привыкли к тому, что архидьякон идёт быстрой поступью, а его голова поднята высоко, как шпиль собора Парижской Богоматери.