Пустоцвет.

«… До меня сначала дошли слухи, что ты в Москве, а уж потом ты соизволил сообщить об этом и выслать адрес. Я надеюсь, ты выехал из столицы, чтобы заняться делом, о котором старик-отец тебя долго просит - найти себе невесту наконец. Из Петербурга мне писали, что ты влюблён в замужнюю даму, чуть ли не на десяток лет старше, что её черты, мол, угадываются в твоих виршах. И, понимаешь ли, пишут с беспокойством, что тебе по нраву какое-то произведение Гёте и непременно последуешь примеру его героя, наложившего на себя руки от любви к чужой жене. Не смей глупить! Не срами моё имя и не мучай бедную женщину своими бреднями. В Москве много приличных невест. Берись за голову, женись и поступи на службу. Ума полно, а занимаешься глупостями. Не забудь навестить Прасковью Ивановну, сестру покойной матушки и твою родную тётку. Нет в государстве человека к твоей судьбе более участливого, чем она…»  Письма Астафьева старшего почти всегда начинались с жалоб или долгого и нудного выражения недовольств. Обычно они длились нескончаемым потоком в пять, а то и десять предложений. Откуда у невыездного старика было столько сил в довольно ярких выражениях описывать своё негодование? Одному Богу известно.  Егор Андреевич вздохнул, понял, что ничего нового или интересного в письме не отыщет и положил послание отца на стол, чтобы написать лаконичный ответ: нет, про замужнюю женщину - неправда; да, он в Москве, но помнит, что точно писал об этом в имение; разумеется, никто убивать себя не планирует (теперь, после визита на Поварскую - тем более); на службу пока нет желания идти, газеты и стихи хорошо кормят; обязательно навещу тётку; он влюбился и намерен сделать предложение.  Егор Андреевич, бывавший у отца лишь раз в год, раньше никогда не замечал Софью Александровну. Вернее, видел и знал, но она терялась на фоне живого очарования кузины. А вот в последнее посещение Отрадного его поразило, как хороша она была, и сердцем, и внешностью. Астафьев возвращался в столицу, вдохновлённый этим робким и энергичным образом. Однако, блестящие глаза и копна тёмных волос всё никак не покидали его. Один из товарищей дал совет - спешить в Москву за своей нимфой. Так Егор Андреевич в итоге и поступил. И встретился с неожиданной конкуренцией.  — Ну, Долохов хорош! — сказал лениво Саша, что-то настраивая у своего станка.  Прасковья Ивановна Бронская была степенной и чинной дамой, любившей преувеличивать своё положение среди московской аристократии и считать себя представительницей высшего местного света. Тщеславие её было следствием родства с некоторыми важными чиновниками и связей её мужа. Однако, помимо этого порока в женщине не было ничего злого - она была безобидна и безвредна, хоть и умела приукрасить свою важность, умножая значения знакомств с московской и столичной знатью. Самой большой её любовью были сыновья, близнецы Митя и Саша из числа молодых офицеров.  Дмитрий и Александр приходились Егору Андреевичу кузенами и казались самыми странными людьми, которых он когда-либо знал. Братья были одного лица, выражения имели абсолютно одинаковые и даже интересы делили между собой. Главной страстью близнецов было машиностроение и ему они отдавались усерднее, чем ратному делу. В родительском доме у них имелся чердак, полностью отданный под мастерскую. Все стены были завешены листами с угольными изображениями механизмов, нарисованный рукой Мити, а полы покрыты стружкой и всевозможными деталями - у станка же обычно стоял Саша.  В этом простом распределение и была та миниатюрная разница между двумя Бронскими, ленивыми, скептичными и насмешливыми. Александр был слегка живее и проворнее.  — У тебя кто кутила, тот и хорош, — усмехнулся Дмитрий и передал брату записную книжку с новым чертежом. Близнец поджал губы - забраковал.  Егор сидел с ними на чердаке. Он поделился с кузенами сердечными переживаниями и ожидал вердикта от братьев, пару раз до этого пересекавшихся с Долоховым и знающих все слухи и сплетни своего «тайного круга» военных.  — Но я бы и вправду на твоём месте поторопился, — серьёзно произнёс Митя. — Они сейчас в situation critique.  — Отчего же? — близнецы переглянулись.  — Говорят, что молодой Ростов влюблён в свою cousine, что представляет для графиньи огромную опасность. Как тогда Nicholas найдёт себе партию? — Александр насмешливо улыбнулся. — Ей теперь уж хочется от бесприданницы избавиться. Поэтому игра идёт на время. Девушку отдадут первому попавшемуся, а она и пойдёт безропотно, за кого скажут, оттого, что чувствует себя перед Ростовыми в долгу.  Астафьев вскочил.  — И за Долохова могут?!  — Долохов - вообще блестящая партия, и граф от него без ума! — улыбался Александр, глядя, как судорожно кузен покидает чердак, бросая небрежные «простите», «мне, право, надо ехать…». Оба брата прекрасно знали - у Егора шансов, скорее всего, нет - браслет для Софьи Александровны совершенствовали именно Бронские.  Митя хмыкнул:  — Хоть бы без сатисфакции!  Саша махнул рукой.  — Ну не дурак же он! — намекая на Астафьева. «Или дурак?» — промелькнула у близнецов мысль.  ***  Фёдор Иванович приехал на Поварскую как можно раньше. Он был уверен, что дело требует немедленного действия. В ту ночь Долохов оставался на ночь в доме матери и признался семье, что собирается сделать предложение.  Марья Ивановна ахнула и расплакалась, бросаясь к сыну. Тот не торопился её успокаивать и лишь обнял, понимая, что это слёзы счастья окропляют его рубашку.  — Батюшка, я уж не надеялась! Мне Марья Дмитриевна писала, но я уж думала, ты всё шутишь и несерьёзно.…  Долохов на слова матери только ухмыльнулся. Они его не ранили.  — Я её люблю, — Фёдор лишь сказал, глядя в горящие глаза женщины. Марья Ивановна улыбнулась и поцеловала сына в лоб, со всей своей материнской любовью, уже заведомо любя девушку, сумевшую приручить этого дикого степного волка.  — Господь с тобой, — она пригладила копну непослушных кудрей. — Дуня! Иди сюда, упадёшь сейчас! Позовите Авдотью Ивановну!  Сестра приковыляла из соседней комнаты, а Долохов лишь смотрел, как счастлива была мать, как она обнимала удивлённую дочь, как восторженно рассказывала о том, что их Федя женится. Он думал о том, как могла бы тут быть Соня. Да, несомненно, лишь Сони не хватало в этой идеальной семейной картине, греющей ему сердце.  — И когда собираешься знакомить? — повис в тишине вопрос Дуни, настигший его уже в коридоре, перед самым выходом. Она стояла совсем не как благовоспитанные барышни её возраста. Прислонилась плечом к проходу и смотрела, как брат одевается. Во всей позе было столько дерзости и уверенности, что иные мужчины потребовали бы сатисфакции, лишь поймав на себе этот холодный взгляд.  — Ты вовсе не удивлена? — насмешливо спросил младший брат.  — Ты никого даже разок не стукнул с того момента, как побывал у Ростовых, — Дуня была отшельницей и московский механизм по распространению сплетен опробовать не могла, но вполне верно сама заметила в Феде перемену. Она протянула ему ладонь и показала кольцо, фамильное, которое её мать очень бережно хранила, ведь оно когда-то принадлежала её бабушке. — И как не спрошу, откуда приехал - от графа. Фёдор подошёл к сестре и крепко поцеловал её в щёку прежде чем уверенной, пружинистой походкой, в самом приподнятом настроении выскользнуть из материнского дома и сесть в сани, в которых всю дорогу до Поварской думал. Как странно ему было, что он, Долохов, прослывший Антихристом и Сатаной, бретёр и игрок, найдёт тот чистый, небесный идеал женщины, бороздившей его сердце и ум столько лет. Как странно было, что холостяк и любитель цыганок и актрис готов был сложить весь мир и сам лечь к ногам одной единственной. Со-ня. Два слога пробежали перед глазами и прозвенели, словно колокольчик в ушах, пока экипаж несся по ещё заснеженной Москве, которой предстояло начать избавляться от своего зимнего савана со дня на день.  Первым после лакеев его встретил Николай, который по довольному изгибу пронзительного рта и нахальному выражению голубых глаз, угадал, что приятель прибыл, чтобы сделать его кузине предложение.  — Решился? — спросил смирившийся Ростов, улыбаясь приятелю.  — Я решился, когда впервые увидел её, — Николай в этом не сомневался.  Долохов попросил графиню.  Та уже чинно восседала в диванной, ожидая, кого же сегодня принесёт первым - Долохова или Астафьева. Ей, в сущности, разницы не было никакой, однако она привыкла к присутствию офицера и, хоть Егор Андреевич казался самой прекрасной партией, она всё же знала про сердечные дела воспитанницы и была готова предоставить ей возможность выбирать.  Разговор с Долоховым вышел, как и ожидалось, коротким.  Он учтиво поклонился и без лишних подробностей и словесных оборотов перешёл прямо к цели своего визита.  — Я желаю просить руки у вашей воспитанницы, Софьи Александровны, — графиня смотрела на мужчину перед собой и отчётливо видела в выражении и позе силу, которая не терпит отказа.  Она послала за Соней без лишних промедлений. Долохов стоял в диванной в одиночестве. В первые за долгое время он ощущал себя мальчишкой, волнующимся перед каким-то важным событием, пусть и отлично знал, что она согласится и иного ответа, кроме «да», он не услышит.  Софи вошла. Казалось, весь мир сузился до её очаровательного белого платья с лентами и лёгкой шали, тихих звуков её торопливых ног и шуршания мягких домашних туфель.  Фёдор не смог задать вопроса даже в самой банальной его форме. Он просто обнял её и всё остальное время, вырванное ими «для объяснения», они просто целовались.  — Ты - мой свет, мой ангел, — Долохов шептал в нежный изгиб шеи, пока Соня краснела, пальцами зарываясь в кудрявую копну.  За пределами комнаты бурлили иного рода волнения. Николай был в оживлении оттого, что теперь сможет называть Фёдора кузеном - в таких же чувствах находились Илья Андреевич и Петя. Графиня рассудила, что выдать замуж Соню раньше Веры будет прилично - ведь родными сёстрами они друг другу не приходились. Сама же Веры была уязвлена, что бесприданница обзавелась парой быстрее, чем старшая дочь Ростовых. Дворня радовалась, предвкушая свадьбу барышни.  Одна лишь Наташа, не сумевшая смириться и уверенная, что этот брак погубит Соню нервно ходила по коридорам, мучившаяся, что невидимый барьер приличий и зоркий глаз матери ограждает её от роковой диванной.  Когда дверь открылась, всё семейство увидело, как из комнаты выходит Долохов, статный и уверенный, и под руку ведёт Соню, на которую смотрит с нежностью и обожанием. На безымянном пальце правой руки у неё уже красовалось кольцо - серебрянное с красивым ясным камнем. Гость остался до обеда. Новые статусы «жених» и «невеста» молодых людей воодушевляли, а Соня одними губами повторяла эти слова, и её тёмные глаза необыкновенно блестели. Долохову, пускай и нравился этот блеск, хотелось побыстрее откреститься от постоянных посещений Поварской, приличий, цепких глаз графини и колкой Веры. Смущали и смешные грозовые взгляды Наташи. Хотелось, чтобы Соня наконец увидела их дом, навела своей нежной женской рукой порядок в холостяцком жилище и почувствовала себя полноправной хозяйкой, а не бедной родственницей на птичьих правах.  О намерении побыстрее жениться он прямо шепнул Илье Андреевичу, который счёл это весьма приемлимым, учитывая, что государство было на грани войны, и Фёдора Ивановича как доблестного офицера элитного полка привлекут к службе.  Обед получился довольно весёлым. Любовная атмосфера между влюблёнными распространилась на эмпатичное семейство. Даже молодая женская половина, состоящая из Наташи и Веры, присмирела и разделила радость родственников от последних новостей.  После трапезы все расположились в гостиной, где Петя энергично скакал вокруг комнаты, а Наташа, сидя рядом с кузиной, расспрашивала её о том, какое венчание ей хочется. Соня отвечала с мечтательным выражением, что не знает.  «Какая же она счастливая!» — думала Натали в новых смешанных чувствах от союза кузины и Долохова, когда в проёме появился лакей и доложил, что прибыл Егор Андреевич Астафьев, просящий личного разговора с графом.  Ростовы удивлённо переглянулись, а Долохов, стоявший с Николаем неподалёку от своей невесты не удержал смешка.  — Ну, проси, — Илья Андреевич пожал плечами и слегка хохотнул, весело, но абсолютно беззлобно. Он вышел из комнаты и направился в свой кабинет.  Гостиная застыла в ожидании, словно не знала, что лиричный пыл Астафьева сейчас осадят вежливым отказом и новостями о том, что его грация уже сосватана.  Соня вдруг опомнилась и повернулась в сторону Долохова. Он же не совершит глупость? — спрашивал её жалостливый взгляд.  Нет — отвечало быстрое незаметное прикосновение его пальцев до Сониного плеча. В его глазах читалось лишь спокойное, почти насмешливое ожидание. Он не ревновал к этому поэту с его бумажными страстями. Как можно ревновать к тени? — Разбитое сердце - неиссякаемый источник вдохновения, — Долохов произнёс довольно тихо, но с лёгким злорадством. Ремарку, очевидно, оценила ядовитая натура Веры.  Со стороны кабинета графа были слышны голоса - ровный бас хозяина и взлетающий тревожный тенор новоприбывшего. Всё кончилось спустя около десяти минут - вполне быстро для оглашения новостей и учтивого отказа.  Астафьев вышел бледный, слегка растерянный, но сохранивший достоинство. Егор Андреевич решил остаться, сколько было бы сочтено привычно.  Соня смотрела на него жалостливо. Он уже думал, что обязательно вырвет момент поговорить с ней - несомненно, в этих глазах именно грусть от нежеланной помолвки -, но заметил, как в шумной кутерьме пения маленькой графини Долохов с нежностью касается плеча невесты, а та лишь на мгновение накрывает широкую мужскую ладонь своей, изящной, со старинным кольцом на пальце.  «Я был неправ. Она любит его», — подкралось осознание.  Астафьев вдруг почувствовал себя лишним в этой обстановке и поспешил убраться. В Петербург, пришло в голову. Подальше.  Перед уходом он поздравил Соню, пожав её руку.  — Поздравляю вас, Софья Александровна, — проговорил Астафьев, и голос его, к счастью, не дрогнул. — Искренне желаю вам счастья. — Благодарю вас, Егор Андреевич, — тихо ответила его муза. Он в последний раз осмелился оглядеть красивое лицо и ушёл.  Несвицкий, приятель детства, у которого ныне останавливался Астафьев, заметил за другом странное настроение, однако спрашивать не стал, лишь рассказал, что, пока его не было, лакей принёс записку.  «Не спешите брать пример с ваших литературных любимцев, ежели искренне любите её. Она всю жизнь будет винить в этом себя».  Написана твёрдым мужским почерком. Егор Андреевич даже не посмотрел на подпись внизу, чтобы узнать отправителя. И без Ф. Д. всё было предельно ясно. 

***

Наташа ощущала в груди огромную дыру. Не оттого, что Соня выйдет замуж за Долохова, а оттого, что Соня выйдет замуж. Оглядываясь назад на свои неумелые попытки юной свахи хлопотать для союза кузины и Астафьева, она теперь отчётливо понимала, что судьба у кузины была одна - покинуть привычный им покой Поварской ради нового собственного дома. Раньше Наташе думалось, что Софи выйдет замуж за Николая, пусть и в душе часто закрадывались страшные сомнения, от которых она старалась убежать. Теперь угроза потерять подругу висела прям над головой. Ведь как замужняя барышня будет проводить время с девицей? Наташей? Тем более, кузина будет жить в ином доме, у неё будут свои дети, а Наташа сама ещё почти ребёнок.  Она лежала в комнате Сони, сложив голову той на плечо, и позволяла тревогам снедать её. Лунный свет проникал через окно в комнату, и Наташе казалось, что она оказалось в глубоком детстве, когда в ночь после Рождества ей не спалось и она проскользнула к сестре под одеяла и до самого утра слушала Сонины сказки, пока не уснула в чужой кровати. Ей вдруг так захотелось опять в то время. Мир был такой понятный и безопасный.  — Ты теперь будешь Долохова… — шептала Натали подруге, чувствуя, как та расплылась в смущённой улыбке.  — Софья Александровна Долохова, — произнесла Соня и вспомнила, как один-единственный раз в жизни задумалась об ухаживаниях Фёдора в прошлом и примерила чужую фамилию. Она тогда испугалась - как звучало её имя! Всё, что касалось его смущало и заставляла краснеть. И только теперь Софи понимала, что тогда, не осознавая, стояла на перепутье, когда, отвлекись она от Николая, могла бы быть искушена Долоховым ещё раньше.  — А какое ты всё же платье хочешь?  — Белое, — решила Соня. Отчего-то непременно белое.