Зимородок запоет на закате

Говорят старцы, что давным-давно, когда Явь была млаже, Навь стояла тише, а Правь теплилась ближе к сердцу людскому, жил на берегах прозрачных рек птиц, каких свет доселе не видывал: перья его — переливы небесные, грудь — пожарище лесное, а глас пронзителен и высок, как колокольный звон. Птиц тот мал да вертлив: самый удалой ловчий погонится, бывало, за ним с луком и стрелами, проследует на глас его звонкий, да и пропадет в чаще, а ни пера с хвоста не уцепит. А кто схватит да вернется — так лучше б не воротился вовсе: менялось что-то в том, кто с добычей диковиной приходил. Говорят, не то смерть повстречал, не то запретное что потревожил — да только птиц за поимку свою на глазах человека печать ставил. А что вернувшиеся сказывали — так то вовсе чудеса небывалые. Все — одно, договорились словно. Мол понеслись за птицем, а юрок этот: хвать — да на ветку, а с ветки: хвать — да на камень, и не летит, а скачет, будто ранен али играться зазывает. И янтарной грудкой своей аж светится как смола на солнышке, а головка яхонтовая по сторонам крутит что на шарнирах — совсем нездешняя порода, словом. А солнце все ниже к горизонту катится, да так скоро, что будь то яблочко по тропинке — и вот уже красное-красное, да едва за деревьями виднеется, а только ведь утро было. И мол несешься за ним, пока из сил совсем не выбьешься, а как глянешь — вокруг не узнать ничего: завел подлец в самую глушь, куда самые бывалые ловчие не суются. А птиц тот сядет на камень супротив ловца, да голову задерет высоко-высоко, да закричит вдруг, что искры из глаз да иголки с елок! Да только звон тот не от него, а отовсюду словно, а то ли и вовсе в голове. А потом дух предает да тело бросает, и просыпаются ловчие кто где: на окраине ли чащи, откуда вышли, а как — не помнят, а кто совсем в другой стороне, за много верст, где и не бывали за жизнь ни разу. А звон тот слышат до конца дней своих. А редкий, кто запомнил чуть больше, так совсем тарабарщину рассказывает, будто не засыпал вовсе. Будто не кричал тот птиц, а говорил языком человеческим, да сказывал: «Останешься, путник — беде быть, а уйдешь — беды все равно не миновать». И что скитальцем теперь ему меж мирами быть до скончания времен, пока снова птиц крылом не махнет да не закричит, тогда только домой воротиться получится. Сказку эту из уст в уста передают, и каждый ловчий знает о ней, все потеха детишкам да девкам на смех. Отродясь птицев таких в наших краях не водилось, а ловчие — те всяких, поди, повидали на веку своем. И те, кто сказывают, мол, видали — тех на смех поднимают теперь, мол, если уж взял брагу с собой на охоту — и не таких птицев завидишь. Да только браги я отродясь в рот не брал. А звон тот пронзительный слышу повсюду и по сей день.