Зимородок запоет на закате

— По карте или наличными? — По карте. Терминал пиликнул, оповещая о снятии пятисот рублей. За спиной кассира замаячила миниатюрная фигурка с оранжевым стаканчиком. Стаканчик опустился на прилавок, а фигурка дрожащими руками оправила фирменный фартук, накинутый поверх футболки. Куснув нижнюю губу, девушка задрала голову и пролепетала жалостливое: — А можно фотку? Пожалуйста! Антон, зацепив было свой фруктовый пуэр с прилавка, поставил его обратно и вздохнул. Быстро сменил выражение на самое добродушное, которое только отыскал в закромах сонного утра, и с улыбкой перенял из рук девушки телефон с включенной камерой. Кассир, наблюдавшая за ними со стороны, скривила губы. — И чего ты клиентов в первую же смену распугивать взялась? Он тут постоянник, еще увидитесь не раз. — Я канал по ним веду, Саш, я не могу не! — Бариста уже быстро печатала в телефоне, рассылая селфи по всевозможным пабликам. — Ты вообще их не смотришь, что ли? — Да что их смотреть, если… А вот что «если», Антон уже не разобрал: вышел на улицу, натягивая шапку плотнее на глаза. Его лицо после прошлой ночи явно было не в лучшем состоянии для фотографий с фанатами, но отказать было бы неправильно и некрасиво. Он в целом отказывал очень редко, если вообще, и каждый раз ругался на себя за это. «Нет» — такое короткое и простое слово, все еще давалось ему нелегко. Например, вчера его можно было бы использовать на просьбу Стаса. Именно просьбу: Шеминов никогда и ничего не требовал в привычном смысле. Всегда на полутонах и полу-вопросах, он филигранно и вкрадчиво подбирался откуда-то сбоку, усыплял бдительность, а спустя мгновение Антон уже подписывал очередной контракт на участие в каком-то там «супер-популярном и таком необходимом» шоу, наплевав на то, что последние выходные у него были чуть больше полугода назад. Еще одно, еще разочек, а потом — точно отоспится, к матери слетает, покормит Люка. Только вот Люк от обиды и одиночества успел разодрать новенький диван, мать присылала понимающие голосовые, которые не открывались с прошлой недели, а под глазами красовались тяжелые тени. Последние теперь не только на лице, но и в полусотне фанатских Телеграмм-каналов. Доснимав мотор, он завалился домой прошлой ночью выжатый как долька лимона, насыпал коту полную миску и вырубился, так и не переодевший в домашнее. Проснулся к девяти и за шкирку выволок себя на ВДНХ, чтобы хотя бы этой короткой прогулкой восполнить недостаток витамина Д в организме. До отпуска еще два месяца, и нужно было хоть как-то перетерпеть московскую ноябрьскую серость. В кармане противно позвякивала чужая связка ключей. Нужно было успеть заскочить на другой конец города перед съемками. Кому и зачем нужно — вопросы второстепенные, просто хотелось избавиться от этой ноши как можно скорее. Вряд ли Ире позарез понадобятся запасные ключи от ее новой квартиры прямо сегодня, но то, что они все еще были у него, неприятно скребло душу. С каждым шагом: звяк-звяк, звяк-звяк, как напоминание, что все повторяется, колесо крутится, проходят годы, а ничего толком не изменилось. Поначалу вся эта драма его даже забавляла, а спустя семь лет ничего забавного не осталось — одна тоска и раздражение на самого себя и весь мир вокруг. Последние несколько месяцев, изрядно поднапрягшись, у него даже получилось вернуть все к исходной точке: совместное проживание, пусть и ночевал он дома через раз с нагруженным графиком, общий завтрак, даже совместный поход на какую-то премьеру. А потом, как в старой песне, вперед по новой. В этот раз, правда, обошлось без биться посуды и блокировки номера телефона. Просто оба молча посверлили друг друга глазами, вздохнули и поняли — снова не прокатило. Конфетно-букетный период всегда прекрасен, знай что мирись и трахайся, ходи за ручку от спальни до кухни да целуйся, пока губы не онемеют. А потом начинается матушка-рутина, и сердце неприятно колет обидой: вроде только что все было прекрасно, а тебе уже монотонно зачитывают лекцию о важности вымытой посуды и концепции обязательных поездок к маме за город через «не хочу». Долго хотелось думать, что так у всех и нужно просто перетерпеть и привыкнуть. А потом случился очередной выговор за поздние посиделки с коллегами, и добивающие слова Иванченко следующим днем на съемках «Карты» о том, что Антону нужен человек «с ебанцой». Ебанцы в Ире было предостаточно, но видимо сорт оной был неподходящим, и Антон надолго загрузился после того мотора. А спустя неделю в очередной раз под крики собирал чемодан. Несколько месяцев безудержного веселья под выпивку с Журавлем и Димкины «да пошла она», потом тоска и опустошение. А следом смс-ка с нового номера с загадочным «приезжай», и Антон едет, погромче включив радио и надеясь, что в этот раз все точно будет по-другому. — Ты же понимаешь, что когда вам обоим будет по сорок, разбегаться и сбегаться будет уже не комильфо? — Голос Позова отрезвлял и выдергивал из серых раздумий получше крепкого чая. Тот всегда знал, когда набрать, словно чувствовал, как друга начинает смывать волной в пучину уныния, и спешил вытянуть на поверхность хотя бы его бедовую голову. — Понимаю, — Антон свернул с оживленного проспекта в переулок, который оканчивался сквером. Вдалеке виднелись разноцветные палатки очередной ярмарки прикладного искусства, и тот от нечего делать направился прямиком сквозь ряды укутанных бабулек и шустрых мужичков в дутых пуховиках. — А делать-то мне че? — А я откуда знаю? Шаст, у меня сейчас просить совет о личной жизни себе дороже. Если только не хочешь за мной палату унаследовать! — Позов хохотнул, подкуривая сигарету на том конце трубки. — Да я лучше в палату, чем как сейчас, — Антон шмыгнул заледеневшим носом и остановился у импровизированной торговой точки, невидящим взглядом скользя по рукодельным подставкам под горячее. — Замотало все, веришь? Вот вообще все. Мужичок за прилавком рассказывал что-то о различиях между гжелью и хохломой, но Антон уже пятился обратно к проходу, резным подставкам уделяя не больше внимания, чем двум девчонкам у скамейки, что исподтишка фотографировали его высокую фигуру в толпе. И откуда столько народу берется на подобных мероприятиях? — Чего ты хочешь? — Дима глубоко затянулся, хлопая балконной дверью где-то на соседней ветке метро. — Да ниче, Поз, не заморачивайся. — Не, я серьезно сейчас, — Дима словно поднес телефон ближе, потому что голос его стал вдруг четче. — Антон, чего ты хочешь? В глобальном смысле, я имею ввиду. От ситуации, от жизни вообще. Антон прошел к лавочке и тоже достал сигареты. Курение — вещь социальная, и грех было не разделить ее с другом, пусть и по телефону. А пока чиркал зажигалкой, усердно пытался сформулировать ответ. Ничего? Вранье. Он много чего хотел, но ничего из того, что попадало бы в категорию «глобального», в голове не отыскивалось. Распинаться о мелочных вещах и минутных желаниях так вообще не хотелось. Что-то чесалось в груди, ныло и трепетало уже которое время, хотелось чего-то, очень сильно хотелось чего-то захотеть. — Хочу в лес и проораться, — фыркнул Антон в трубку, выпуская изо рта дым. Подумав, добавил: — И чтобы когда вернулся, все было так же, но… по-другому. Проще, короче. Типа понятнее. Ясности хочу, понимаешь? Чтоб как с чистого листа, но не по новой ходить учиться, а вот с этой точки, прям с сегодня. Позов молчал неприлично долго. Сигарета успела истлеть до середины, а ярмарка — пройтись до последнего ряда палаток, когда на том конце провода наконец прозвучал ответ. — Какое классное желание. Только это не ко мне, Шаст. Это или к психологу, или к ведьме какой-нибудь. — Я к Олесе больше не пойду! Дима сипло рассмеялся. — Я имел ввиду к настоящей. В побрякушках шаманских, рваном платье и с клюкой. Потому что за ясность обычно платят либо трагедиями, либо очень большими деньгами. А я тебе ни того, ни другого желать не хочу. Антон остановился напротив неприметного шатра, уставившись прямо перед собой. Холодный ветер задувал за шиворот, сносил с тротуаров убранные кучки пожухлых листьев и раздувал тенты парусами, грозясь сдуть их из этого сквера. До слуха донесся едва уловимый звон — рукодельные ловцы снов и музыки ветра причудливых форм и размеров раскачивались на ветру в палатке за его спиной, ударяясь о металлические опоры. Откуда-то слева тянуло костром и жареным мясом, а в паре десятков метров два мужика громко переругивались о стоимости раритетных часов с кукушкой, имеющих на себе стикер, подозрительно похожий на логотип известного маркетплейса. — А вместо клюки может быть костыль? — Шастун задумчиво склонил голову. Воскресная суета, перепалка продавцов, запахи — все вокруг отступило на второй план, будто на него набросили невидимую вуаль, сквозь которую доносился лишь невесомый звон колокольчиков. Не глядя отбросив бычок в урну, он продолжал со странным чувством сверлить взглядом палатку перед собой. — Чего? — Поз, спасибо тебе. До скорого! Не дожидаясь ответа, Антон сбросил звонок. Сунув руки в карманы, он обошел пару мужичков, крутившихся в проходе, и приблизился к тенту, у которого единственного не наблюдалось ни одного покупателя. Продавщица, женщина туманного, но определенно преклонного возраста, куталась в сизую шаль и невидящим взглядом смотрела куда-то сквозь Антона. Лицо ее, испещренное морщинами, оставалось красивым даже несмотря на возраст: бывают такие старушки, которым одно определение — добрейшая душа. Не старая скряга, которая палкой погонит и обзовет наркоманом, но и не божий одуванчик, беспокойно и неразборчиво лепечущая, пока нерадивые внуки орут на нее за подгорелый пирог. В глазах у таких сквозит вековая мудрость и что-то стальное, но честное. Эта была как раз такой. Ее седые, почти голубоватые в этой промозглой дымке волосы выбивались из-под шали и спадали на лоб. Бурое платье, залатанное и починенное разноцветными лоскутами, бельмом кололо глаз среди голых деревьев и серых курток, а на шее ее болталось по меньшей мере с десяток деревянных и пластиковых ниток бус. Будь платье ее чуть ярче, а платок синее, Антон принял бы ее одеяние за карнавальный костюм, собранный специально для ярмарки, однако что-то в лице старушки подсказывало ему, что наряжаться забавы ради та была не любительница. Из цветастой массы выбивался только костыль, на который та опиралась — совершенно обычный, из тусклого дешевого металла, какие выдают в городских поликлиниках после перелома. На столе перед ней расположился стандартный на первый взгляд набор товаров: были тут и украшения из дерева, подобные тем, что висели на ее шее; и несколько цветастых платков, какие туристы часто втридорога берут в подарок как дань уважения местному фольклору; с десяток резных шкатулок с песочными пейзажами на крышках, рядом с которыми лежали пара неновых экземпляров народных сказок. Антон же среди всего этого скудного богатства зацепился взглядом на неприметную картонную коробку, крышка которой съехала в сторону, открывая деревянную причудливую доску. Подойдя ближе, он посмотрел на женщину и, сглотнув, напряженно произнес: — Простите за вопрос, а вы, случайно, не ведьма? Женщина подняла на него глаза — светлые, почти белесые и, кажется, подслеповатые, долгие несколько секунд вглядывалась в его обеспокоенное лицо, а затем рассмеялась звонко и как-то совсем по девчачьи. Губы Антона дрогнули в ответ, когда он понял, как, должно быть, несуразно прозвучал его вопрос. А он ведь толком и не поздоровался даже, вот тебе и культурный человек. — Да брось, милок, скажешь тоже! — Утирая выступившие от смеха слезы, женщина махнула рукой. — Ой, насмешил старую. А ты поди ведьму искать пришел? Дык это не на ВДНХ надо, это тебе в Сокольники хотя бы! — Да это я так, с дуру ляпнул, — Антон виновато улыбнулся, качая головой. — Извините. — Извиняю, — женщина машинально оправила шаль у виска и переступила с ноги на ногу, кривясь от боли — костыль реквизитом точно не был. Антона кольнуло тупое неприятное чувство жалости. Бедная бабуля стоит на морозе совсем одна, так еще и с больной ногой, без покупателей, без помощников. Одна в сыром сквере под пронизывающим ветром, то ли от нужды, то ли от одиночества. По крайней мере, так ему думалось. Ему всегда было некомфортно и двояко находится рядом с подобными людьми. Будто как ни помоги человеку в моменте, сколько денег не дай, уйдешь — а она продолжит стоять одна на морозе, и твои две-три, да хоть десять тысяч, сунутые в руки из жалости, на жизнь ее никак не повлияют. А может, и не нужны ей твои бумажки. Стоит, улыбается, дует на покрасневшие пальцы, и нет во взгляде ни тоски, ни десятков прожитых горестных лет. И от того еще паршивее: вот он сам, добрался до столицы, дорос до уровня народного любимца, денег и известности — жопой жуй, а на душе все равно погано. Хотя погано должно быть старушке — а она, гляди-ка, смеется, с любовью шкатулки на прилавке поправляет, и не корчит кислую мину, как он минуту назад. И спроси Позов у нее, чего глобального она хочет от жизни — вряд ли та станет впадать в экзистенциальный кризис и распинаться о чистом листе. Скажет, что хочет чаю погорячее да к внучкам в гости съездить, а больше для счастья не надо ничего. Потому что счастье — оно в простоте, а вопрошания о смысле жизни — они от лукавого. — Ты за подарком али так, присматриваешься? — Женщина вывела его из оцепенения звонким голоском, свободной рукой приминая груду платков одной из шкатулок, чтобы их не унесло ветром. Антон дернул головой и хотел было сказать, что ему ничего не нужно, но периферийное зрение снова выцепило картонную упаковку на углу стола. Скорее всего, какая-то безделушка или кухонная приблуда, но что-то было внутри такого, что пленило его внимание. Он дернул подбородком в сторону коробки и поинтересовался: — Расскажете, что это? — О, эта вещица очень занятная, — продавщица оживилась, удивляясь, кажется, что среди всего ее добра Антон заметил именно ее, выудила коробку из-под помятой крышки и принялась выкладывать содержимое поверх одной из шалей. Антон нахмурился и с интересом склонился над столом. Перед ним лежала круглая доска из темного дерева, крупная, сантиметров сорок в диаметре, разделенная резными линиями на три кольца, каждое из которых, в свою очередь, состояло из двенадцати сегментов. В каждой клетке-сегменте были резные знаки-черточки, отдаленно напоминающие рунические символы. Антон видел подобные знаки на паре сувениров, которые им вручили после съемок какого-то из выпусков «ЧДКИ», но значения их так и не смог припомнить. Как и то, были ли это вообще руны или же просто элементы какого-то фольклорного орнамента. В центре доски была искусно вырезана маленькая птичка с длинным прямым клювом и шапочкой, похожей на хохолок дятла, но то был не он. — Это настоящая «Кругоявь», не реплика! Как Тавлеи, только круглая и костей больше, — с воодушевлением говорила женщина. Заметив недоумение в глазах напротив, пояснила, словно говорила с ребенком: — Ну, Тавлеи. Как нарды. Старинная игра, в нее еще до царей играли. Она достала из коробки мешочек, из которого прямо на доску высыпала пригоршню круглых плоских камушков — черных и молочных, и две игральные кости. Только при ближайшем рассмотрении Антон заметил, что вместо точек, как на обычных костях, на их гранях располагались такие же знаки, как на доске. — Мне от прабабки в наследство досталась, помню, все мужа просила сыграть со мной, но он ни в какую, царствие ему небесное, — продавщица кивнула почему-то не вверх, как это обычно делали, а в сторону, а в глазах ее блеснула безмерная тоска. — А как детишки появились, так я с дочкой развлекалась частенько вечерами. Антон огладил подушечкой пальца гравировку в центре — хотел спросить было, но его опередили. — Зимородок то, хорошая птичка. Удачу, говорили, приносит. Или богатство, чтой-то он там приносил, в общем, — женщина смешливо махнула рукой, наблюдая за Антоном добрым, цепким прищуром. И все она видела, с чего Антон решил, что она слепая? Видимо, из-за ненормально светлых радужек. — Только поверье есть, что одному в нее играть ни в коем случае нельзя, обязательно двое должны. Да и глупость какая — одному кости бросать, верно же? — Верно, — на автомате кивнул Антон, прокручивая одну из костей в пальцах. На ощупь те оказались неожиданно теплыми, несмотря на дубак на улице. В голову внезапно пришла совершенно гениальная по своей очевидности идея, и он резко поднял голову на продавщицу. — Я беру. Сколько? — Вещица очень древняя, ценность имеет особую, с ней очень осторожным быть надо, — начала мяться женщина, но тут же замолкла, оценила, по всей видимости, покупательную способность человека напротив и совершенно бодрым голосом выдала: — Пять тыщ! — Вот десять, — Антон сунул ей в руку две крупные купюры, а на ошеломленный взгляд лишь заговорщически попросил, склонившись ближе: — Расскажете, как играть? И принялся подробно записывать в заметки на телефоне правила причудливых нард, щедро приправленные сказочными байками продавщицы о зимородках и блуждающих душах, которые та, скорее всего, вдохновленная удачной сделкой, сочиняла для него прямо на ходу.

***

Толчок. Пятка касается асфальта, затем перекат плотной подошвы до носка. Правая икроножная расслабляется, горячее покалывание ударяет по передней большеберцовой. Носок отрывается от земли, и вот она: доля секунды, когда выключаются голени, обе ноги оказываются в воздухе и наступает период полета, позволяющий дать натруженным мышцам мимолетную, но такую необходимую передышку. Чтобы затем пятка снова мягко приземлилась на дорожку, разгоняя кровь по икроножной и камбаловидной, на этот раз в левой. Следить за дыханием. Вдох через нос на четыре счета, по одному на каждый толчок, задержать на раз, два, выдох — на шесть, через рот, ровнее, освободить легкие, снова вдох. Хаски допевает об экстазе, четках и деньгах, и Софи Герас говорит, что отпускает. А Арсений останавливается у знакомого угла высокого забора, уперев руки в колени, и изо всех сил старается вдыхать через нос. Колено неприятно заныло в ту же секунду, как адреналин отпустил, а дыхание начало приходить в норму. Тренер, кажется, просил его быть осторожнее и не переусердствовать. Арсению вообще много кто и чего говорил, да только зачем прислушиваться? Марафон прошел больше месяца назад, и он уже три недели как продолжал наматывать свои обычные километры то по Питеру, то по Москве, забив на предостережения о возможных травмах. Боль в колене — досадная мелочь, она не вызывала ничего, кроме мимолетного раздражения где-то на фоне. На авансцене же плясали чечетку тревога под руку со скукой. Странная комбинация, учитывая, что понятия эти должны были бы стать взаимоисключающими, а в итоге подружились и засели в груди так плотно, что вырывались со скрипом и болью только под конец третьего километра, когда боль в икрах и плечах замещала неприятное душевное жжение. Арсений принял наличие тревоги, а вот о том, что обозначил в голове «скукой», предпочитал лишний раз не думать. Очень удобно было ею объяснять себе вечную беготню по мероприятиям, сотням кастингов и разношёрстным проектам. Ему «скучно», а потому он встает в шесть утра и бежит по Грибоедовке в дождь, чтобы ближе к обеду уже закончить репетицию в театре, а к вечеру успеть договориться об участии в «Лиге», не дав Мигелю даже закончить предложение с просьбой пожурить танцоров. То, что в «периоды полета», когда появлялись-таки в его графике чудесным образом дни, не забитые под завязку проектами, даже чудовищная усталость не спасала от тревожных тараканов, он старался игнорировать. Так проще: не думать, не обращать внимание на зуд в кончиках пальцев, подмывающий сделать что-то с этой проблемой, не писать и не звонить никому, кто мог бы помочь. Не нужна ему помощь, ерунда все это и блажь, думал он, а на душе скреблись и орали кошки. В последний момент останавливая себя от рокового звонка, он выдергивал себя на улицу и часами бродил по Невскому, включив музыку в наушниках погромче. Пусть лучше Хаски орет о гонзо-журналистах и пироманах, чем слушать внутренний голос, который никак не хотел затыкаться и требовал такого простого и человеческого «поговорить». «Не надо ему это» — думал Арсений, стирал сообщение и шел на новый километр. В сердце порой селилась шкодливая зависть к образу жизни Матвиенко: он тоже, может, хотел бы засесть в особняке, обложиться подушками и отсыпаться между концертами, изредка выбираясь в центр только для того, чтобы попробовать какой-нибудь новый ресторан на Патриках. Но то был Матвиенко, для которого понятия «тревоги» не существовало в принципе. Зачем переживать, когда можно не переживать? Такая простая концепция, к которой Арсений стремился уже который год, продолжала неуловимо ускользать, изворачиваясь и сбегая всякий раз, как на горизонте маячили съемки любого общего проекта четверки. Он мог с точностью до дня назвать момент, когда это началось. Точнее, началось-то все сильно раньше, чуть ли не декаду назад, только вот понимание пришло поздно. А когда пришло — ударило в грудь, сбило с ног и прижало за горло, вырывая из глотки уродливые рыдания, пока Серега подливал виски в быстро пустеющий стакан и осторожно хлопал по плечу. Хлопал, поджимал губы и жалостливо качал головой — и больше ничего. А как еще можно помочь человеку в истерике, которого в тридцать восемь вдруг жахнуло осознанием, что у него стоит не только на противоположный пол? Ладно — один раз, ладно два, да даже три — куда ни шло. Шутки физиологии, кровь прилила, ну, что поделать, у всех бывало. И если бы все этим ограничилось, Арсений бы просто забил, они бы посмеялись с Серегой, и забыли бы, как страшный сон. Однако совсем скоро стало ясно, что проблема имела масштабы колоссальные, что кризис ориентации — это больно почти на физическом уровне, а тупая и бесконтрольная влюбленность может в перспективе стоить карьеры сразу нескольким людям, и неважно, окажется она взаимной или нет. Потому что, обрети эта проблема облик кого угодно другого, из всех возможных нескольких миллиардов людей на земле, жить было бы в разы проще. Но судьба — сволочь и предательница, и шутить умеет лучше всех комиков вместе взятых, а потому, спустя несколько месяцев безуспешной борьбы со своими демонами, Арсений взял себя и телефон в руки и набрал номер хорошего психоаналитика, которого отыскал для него Серега и который брал втридорога за полную гарантию анонимности. Правда, спустя пару сеансов, не услышав для себя ничего нового, а о себе так ничего и не рассказав, он распрощался со специалистом, на неделю заперся в квартире, а перелопатив и разложив по полочкам собственные чувства и убедившись, что пропадать они не планируют, ранним солнечным утром впервые в жизни вышел в парк на пробежку. Пробежал жалкие полкилометра, выдохнулся так, что легкие с непривычки горели огнем, и с выступившими на глазах слезами понял вдруг: отпустило. Ненадолго, конечно, всего на несколько часов, но все же. Если эта боль и потенциально загубленные колени — ничтожная плата за чистую, пустую голову, то он готов бежать до тех пор, пока не свалится. И бежал уже который год. Уж точно лучше, чем пойти на поводу у глупо трепещущего сердца и разрушить жизнь. И свою, и чужую. Глянув на часы и убедившись, что ежедневный план выполнен, а пульс все еще в пределах нормы, он прошел до калитки и нырнул в просторный асфальтированный дворик. Не к дому, а налево — в гараж, в глубине которого маячила взлохмаченная башка. На ходу стянул со лба повязку, ей же утер лицо, тихо подкрался со спины к нырнувшему было в капот Матвиенко и с радостным воплем врезался пальцами тому в бока. Сергей от испуга рванулся вверх, заорал, когда голова стукнулась о крышку капота, и с отборным матом отскочил в сторону, уставившись на Арсения, который от смеха сложился пополам, чуть сам не оказываясь под мотором «Инфинити». — Ты совсем ебанулся?! — Матвиенко вопросительно развел руки в стороны, явно радости друга не разделяя. — А были сомнения? — Арсений подавил желание броситься другу на шею и только протянул руку, которую Серега сжал в отместку злобно и больно. Сергей захлопнул капот и убрал масло на полку, где почти с педантичной аккуратностью были расставлены всякие машинные приблуды, предназначение которых Арсений представлял очень туманно. Сам факт того, что машина ехала по нажатию педали, казалось для него достаточным чудом, в подробности которого вдаваться за всю жизнь не захотелось ни разу. У фокусников не спрашивают, в чем секрет их бесконечных кроликов в шляпе, и Арсений не спрашивал, что за жидкость механик периодически подливал ему в машину, когда та начинала рычать особенно противно. А вот Серега ни одному механику не доверял, и с горящими глазами мог часами грузить друга какими-то техническими подробностями и названиями деталей, пока Арс профессионально делал вид, что понимает хоть что-то, кроме слов «похерил» и «наебнулась». — Я на ночном «Сапсане» примчал, ты спал уже, не стал будить, — Арсений прошел за Матвиенко к дому, не нагибаясь сбросил кроссовки и направился в сторону гостевой ванной на первом этаже. Из кухни пахло чем-то печеным и яблочным, и в животе заурчало голодом. Если там, за стеной, шарлотка — Арсений точно не удержится от крепких объятий, и плевать, что Сергею не нравится, когда на нем виснут. — Так вот что ты так поздно бегать умотал, — Серега глянул в телефон, где часы показывали половину одиннадцатого. — Это не я поздно, это ты рано встал, — уже из ванной крикнул Арсений, стягивая насквозь промокшую футболку и бросая ту в машинку. — Не привыкай, это уникальный феномен. Вместо шарлотки источником запахов оказались яблочные панкейки, и план повисеть на чужих плечах Арсений решил отложить до лучших времен, хотя завтрак и был вкуснейшим. Еще одна вещь, которую хотелось порой перенять, и которую он вечно откладывал на туманное будущее. Так и не научившись толком готовить ничего, кроме яичницы, он эгоистично радовался нескромному бюджету, который охотно пускал на спонсирование разнообразных ресторанов и доставок. В гостях же у друга вел себя подобно коту — с замиранием и интересом склонив голову, наблюдал, как в руках Сереги какие-то продукты меняли форму и цвет, магическим образом в итоге превращаясь во что-то, что красиво лежало на тарелках и вкусно таяло на языке. Город за окном «Инфинити» копошился в промозглой серости, окрашенный разве что рекламными вывесками да красными светофорами. Солнце, которое решило, что воскресенье — день нерабочий и для него в том числе, ни разу за белесой небесной простыней так и не показалось. Арсений, расположившись на пассажирском сидении, пролистал пару каналов в телефоне и, не найдя ничего интересного, протяжно и громко вздохнул и привалился лбом к стеклу. Москва всегда казалась ему унылой барышней, нацепившей на себя тонну брендовых побрякушек, которые слабо сочетались между собой, и вечно кривящей губы на все, что находилось за кольцом. Беспорядочная, чересчур нервозная, вечно куда-то опаздывающая. Суть ее постоянно ускользала, приобретала причудливые, но бессмысленные формы, путала высотки с ветхими сталинками и плела бесконечную паутину метро, каждое утро затягивая в свои липкие объятия все больше и больше людей. Таких же в большей своей массе липких, замороченных и никогда не смотрящих тебе в глаза. Питер был роднее. Пусть и неуловимо, но весомо изменившийся в деталях и людях за два десятилетия, он все еще был таким, каким привлек вдохновленного патиной и мостами Арсения много лет назад. И серость его была другой: не пыльной и бетонной, а чугунной, мраморной и свежей, с привкусом металла на языке и запахом булочек через дорогу от дома. Хотя квартиру Арсений сменил, переехав в другой район от греха подальше лет десять назад, запах булочек переехал, казалось, следом за ним, и манил в новую уже кофейню все теми же пленительными чарами. Оставаться же в старом районе было чревато. До сих пор его передергивало от одного только воспоминания: когда после съемок пятого ли, восьмого ли выпуска первого сезона нового шоу, вернувшись домой, он обнаружил с десяток сообщений со слитым адресом сразу в нескольких пабликах. С чего бы малоизвестному тогда еще актеру быть прицелом больных на голову поклонников, или же это была чья-то личная обида, Попов не знал и разбираться не желал основательно. Помнится, он отправил Алёну в отель на другой конец города, пока оформлял документы на продажу квартиры, чему она, мягко выражаясь, не особо обрадовалась. Перебдел? Возможно. Однако лучше так, чем разгребать последствия. Впрочем, разгребать пришлось в любом случае, правда, по другой причине. Вряд ли кому понравится бегать от безумных фанаток супруга, когда все, чего хотелось — спокойной и тихой семейной жизни. А в итоге муж большую часть года собирается проводить в другом городе или вообще гонять с концертами по стране, все оставшееся свободное время развлекая ее выяснением отношений по поводу его длительного отсутствия. Арсений понимал ее слишком хорошо, но до последнего не хотел предпринимать по этому поводу активных действий. Поэтому предприняла она — и из отеля возвращалась уже с подписанными бумагами о разводе под руку с адвокатом. Переехать бы в Москву сразу после, раз ничего там больше не держало, но держал сам город, ничуть не утративший для Арсения своей привлекательности даже после уродливого расставания. Разве что название улицы стало плотно ассоциироваться с горечью и карими глазами. В Москву же он нехотя, со скрипом и недовольством, все-таки перебрался в каком-то своеобразном смысле: в последние пару лет, заметив, что сидит в кресле «Сапсана» чаще, чем на собственном диване, он сдался и снял-таки двушку поближе к центру у какой-то престарелой дамочки, которая появилась лишь раз, чтобы вручить ключи, а после ограничивалась благодарными сообщениями в ответ на круглую сумму квартплаты. И даже в ней, в этой двушке с уютным балкончиком и просторной кухней, он появлялся только если Сереже позарез нужно было уединение. В остальное же время квартира исправно собирала пыль, навещаемая от силы пару ночей в месяц, и кроме широкой кровати, базовой мебели и дорогого кухонного ножа, который перекочевал сюда из питерской квартиры за ненадобностью, оставалась безжизненным запасным полигоном на экстренные случаи. К зданию, где располагался съемочный павильон, они подъезжали безбожно рано — за час до назначенного времени. Все сегодня было не так, как обычно: и Серега вон проснулся без будильников, и Арсений с пробежкой опоздал. И Антон, кажется, решил оставить свою Тахо отдыхать в гараже жилого комплекса, потому что вылезал теперь с заднего сидения такси одновременно с тем, как Матвиенко парковался у заднего входа. Убедившись, что поклонников в округе не наблюдается (пара-тройка наверняка подтянутся позже, к ночи, встречать после окончания съемки), Арсений выбрался из машины, чуть было не ступив в лужу, которая оказалось прямо под пассажирской дверью, зыркнул за это на Серегу и шагнул навстречу Антону, который уже чиркал зажигалкой, закрываясь от ветра. Помимо привычного черного рюкзака, вечно забитого непойми чем, в руках у него был плотный пластиковый пакет с церквями и аляпистыми розами, какие обычно можно раздобыть на продуктовых рынках. — Пирожки привезла, баб Тось? — Арсений широко улыбнулся, уклоняясь от летящих в лицо клубов дыма. Антон озадаченно сдвинул брови, а потом опустил глаза на пакет, понимающе усмехнулся и ответил в той же манере, протягивая руку: — Да вот, откармливать вас приехала, а то тощий глянь какой! — Отпустив руку Арсения, он больно тыкнул тому в бок, получая в ответ шкодливый удар по предплечью. Перехватив пакет и сигарету в одну руку, Антон крепко обнял его другой. Арс, закрыв гештальт повиснуть сегодня хоть на ком-нибудь, задержал дыхание, утыкаясь носом в чужое плечо. Чтобы дым не вдыхать, разумеется. — Доколе? — Встрял Матвиенко, подходя ближе и наблюдая за двумя великовозрастными дураками с тем выражением, с каким смотрел полчаса назад на Арсения, умоляя того не вести себя «как обычно» хотя бы на сегодняшних съемках. Попов ему в ответ скорчил рожицу и клятвенно пообещал в этот раз про «руки на ночь» не шутить, ногами под столом не ерзать и вообще быть паинькой. План звучал до набитой оскомины знакомо и многообещающе, и работал ровно до момента, пока в поле зрения не появлялась причина, собственно, всего этого бесоёбства. — Я нам игру привез! — Заговорщически произнес Антон, встряхивая пакет, в котором что-то перекатывалось. — Так все уже утвердили на сегодня, разве нет? — Серега с сомнением покосился на Арса, а тот, в свою очередь, лишь пожал плечами, ежась от холода. — Да это понятно, но вдруг. Или на следующий тогда, — Антон затянулся, выдыхая на этот раз себе за плечо и спасая коллег от риска провонять с ним за компанию. — Крутая очень, я на ярмарке нашел сегодня. На удивленные взгляды друзей, кажется, хотевших поинтересоваться, что Шастун забыл на ярмарке, он отмахнулся, давая понять, что это вообще история не из разряда стоящих. Отбросив сигарету в лужу, он нырнул за железную дверь здания следом за ними, растирая замерзшие пальцы. Позов честно обещал сегодня опоздать, половины команды тоже еще не наблюдалось, а Стас активно жестикулировал Свете, показывая, куда присобачить две статуэтки Оскара, чтобы их было видно в кадре. — Ребят, на грим рано еще, чего приперлись? — Громко крикнул он прибывшим, не отрывая взгляда от парня, который опасно шатался на стремянке, подвешивая светодиодные ленты под потолок. Сергей, издали заприметив накрытый для них стол с закусью, отправился прямо туда, на ходу расстегивая куртку, а Арсений прошел следом за Шастуном к диванчикам, где они обычно болтались в перерывах. Знакомые декорации вызывали в груди приятное чувство предвкушения еще одной потрясающей ночи. Большой круглый стол с меловой доской, миллион разнообразных книжек, статуэток и коробков на полках, искусственный плющ, плетущийся по внешнему торцу лестницы — все это вкупе с мягким оранжевым светом лампочек обволакивало сердце медом и кутало в теплый плед, и губы Арсения тронула легкая улыбка. Он любил все проекты, которые они создавали вчетвером, но этот в душе занимал особое место. То ли из-за формата, где есть только они, ночь и разговоры за играми, и больше ничего не нужно, то ли потому, что здесь не надо было притворствовать в той степени, в какой он это обычно делал на концертах или на телевизионных съемках. Было здесь что-то вкрадчивое, родное и правильное, и Арсению думалось, что, не играй они на слиток золота или дорогущий фотоаппарат, он все равно никогда в жизни не променял бы эти съемки ни на что другое. Поблагодарив Свету, которая протянула ему пакет с домашними тапочками, Арсений переобулся и упал на диван рядом с Антоном, который уже раскладывал на кофейном столике какую-то круглую дощечку с черно-белыми камушками. Следующие пару часов не обещали никаких активных действий и беготни команды вокруг, поэтому он с интересом принялся слушать правила «Кругояви», отметив вслух, что название ему совсем не нравится, и стараясь хоть иногда фокусировать взгляд на доске перед собой, а не на взъерошенной от ветра шевелюре напротив.