Зимородок запоет на закате

Арсений не помнил, как на ватных ногах поднялся обратно в квартиру после того, как в последний раз царапнул короткими ногтями крашенный бок отъезжающего автозака. Сердце билось в горле, норовя перевалить своим темпом за двести и окончательно остановиться. Лоб покрывала липкая испарина, перед глазами кружились бетонные ступени подъезда и облупившаяся краска на стенах, и жесткий коврик в прихожей тоже пританцовывал с ними в едином ритме. Чехол телефона, скользкий во влажной ладони, в очередной раз оповестил о том, что абонент трубку поднимать не желает. Арсения такой расклад категорически не устраивал, и он снова и снова набирал номер, слепо, по стеночке пробираясь по коридору к спальне. Лишь когда в рюкзак поверх игровой доски полетели вещи, ноутбук и конверт с припрятанными сбережениями на черный день, он обнаружил Алену. Та, сжавшись в подобие испуганной птицы, сидела на самом краю кровати, обнимая себя руками. Лицо ее, однако, испуганным не выглядело — скорее, раздраженным. Арсений не разобрал. Он лишь потянулся мимо нее, цепляя зарядку для телефона и кидая ту в боковой карман рюкзака, с которым обычно, полным всякой аппаратуры, мотался на мероприятия. — Я не хотела, Сень, — начала Алена, но, встретившись на мгновение с разъяренными глазами, прикусила губу. — Да что ты! — Попов почувствовал на корне языка скопившуюся горечь. Голос после продолжительных криков сел и звучал теперь не в пример жалко. — Ты хоть понимаешь, что с ним теперь сделают? На секунду ты хотя бы задумалась, прежде чем звонить и сдавать его с потрохами? Он ведь ничего плохого не сделал! — Я не хотела, чтобы мою семью дискредитировал какой-то маргинал, — закончила Алена, вздергивая подбородок. — А мой муж отправился за решетку за то, что укрывал у нас дома преступника. Я думала прежде всего о нас! Арсений остановился, заставляя себя снова поднять глаза. Спорить с ней было бесполезно. Как минимум потому, что Попов понимал — она говорит от чистого сердца. Всерьез предполагать, что она станет разбираться в хитросплетениях ситуации и вставать на сторону, прости господи, маргинала, да еще и закроет глаза на то, что ее муж с этим самым упомянутым пропал на целые сутки без предупреждения, было бы опрометчиво. И все равно Арсений злился. Он отчаянно надеялся, что жена будет способна встать на его сторону. Да, слепо и безосновательно, но хотя бы попытается понять! А следом пришло внезапное осознание: она и так понимала. Понимала гораздо больше, чем Арсению бы хотелось. — Это месть, да? — Вопрос прозвучал констатацией, и сжатые в линию губы были красноречивее любого ответа. Вполне искренне Арсений спросил следом, пытаясь откопать и не находя ответа в закромах чужой памяти: — Почему мы ни разу не говорили об этом, не напомнишь? — О том, что моей компании ты предпочитаешь всяких однодневок, или о том, что ты врешь мне об этом уже несколько лет? — Устало выдохнула Алена, дернув бровью. — Я пыталась пару раз, но тебе вечно некогда сесть и пообщаться. — Не правда, — Арсений качнул головой, набрасывая на плечи пальто и дергая молнию на рюкзаке. — Времени поговорить у меня всегда было предостаточно. Духу просто не хватало. — Рада, что мы это выяснили, — Алена улыбнулась. В глазах ее блеснуло что-то чужеродное, что могло бы сойти за слезы. Арсений обернулся и моментально обнаружил то, что отразилось в карих глазах. За спиной, опаляя обои и пуская в комнату янтарное свечение, расползался очередной разлом. Арсений нервно сглотнул. Он от всей души хотел бы потратить сейчас время на то, чтобы надавать себе по лицу, слезно вымолить у жены прощение за скотское поведение и многолетний обман, договориться о разводе или хотя бы о временном перемирии, но все это не имело бы никакого смысла. Каждая минута промедления грозила разрешить все конфликты совершенно другим способом, и Арсению он очень не нравился. Пусть лучше продолжают литься едкие комментарии, пусть копятся обиды и невыплаканные слезы, пусть орет и бесит попугай, пусть все будет так — коряво, через пень-колоду и неправильно, но оно хотя бы будет. Все это — лучше, чем абсолютная, беспамятная и сияющая пустота, которая набирала скорость и жаром опаляла затылок. Пора было бежать. Не оглядываясь и ни о чем не сожалея. — Умоляю, иди на кухню и сделай себе чаю, — жалостливо попросил Арсений, снова поворачиваясь к жене. — Не сиди в этой комнате, очень тебя прошу. Я вернусь скоро, и мы обязательно сядем и поговорим. Если ты захочешь. Сбегая по лестнице, то и дело перепрыгивая тонкие трещины, расползающиеся по подъезду, Арсений отправил очередное сообщение с неприличным количеством восклицательных знаков и снова набрал номер. Стоило хлопнуть водительской дверью, как в трубке послышалось сонное бормотание, и Арсений от радости чуть было не выронил телефон. Матвиенко, судя по всему, мало что понял из комканной, истерической тирады, что лилась в ухо, однако в пешее эротическое Попова не отправил и сказал подъезжать в любое удобное время. Удобным было категорическое и безапелляционное «сейчас», и Арсений до упора топил педаль газа, срезая через дворы и нарушая добрую половину ПДД. Толкнул калитку, устремляясь знакомыми путями через дворик к боковому входу через кухню, где и обнаружил заспанного друга в безразмерном алом халате. Барон всея Москвы хмурился, хохлился и сложно рассматривал дымящий кофе в турке, словно видел агрегат впервые в жизни. Из коридора за его спиной виднелись едва различимые золотые всполохи. — Я понял, что Шастуна твоего загребли, — задумчиво протянул он, дождавшись, пока Арсений прикроет за собой дверь. — От меня-то что требуется, родной? Арсений опустился на стул и бросил рюкзак рядом с собой на паркет. Дал себе несколько секунд на то, чтобы восстановить дыхание, собрался с мыслями и ответил: — Его хотят приговорить к высшей мере. Я очень хочу попытаться этого избежать. Надеялся, что ты поможешь найти толкового адвоката, чтобы к тому моменту, когда назначат суд, у Антона будет хотя бы… Сергей нахмурился и поднял глаза на друга. — Погоди-погоди. А когда его забрали? — Пару часов назад. — И ты уверен, что ему грозит казнь? — Если бы я не был в этом уверен, на кой черт мне такие предположения делать? — Попов изо всех сил старался не закипать, но нервы больше не сдавали — их остатки тонко размазались по асфальту где-то в районе Чистых Прудов, мешаясь с дорожной пылью. — Тогда причем тут суд? Арсений издал звук, который мог бы означать как крайнюю степень недоумения, так и возглас отчаяния, и уставился на явно не до конца проснувшегося Матвиенко. Тот, однако, смотрел на него цепко и точно отдавал себе отчет о собственных словах. Кто-то из них определенно поехал кукухой, и вряд ли то был Сергей. — Ты будто первый день живешь, наивная моя душа, — Матвиенко поджал губы, глядя на оторопелого друга с нескрываемым сочувствием. — Какой уж суд по вышке? Его через пару суток уже того, — заметив, как в миг побледнело лицо Арсения, Матвиенко поднялся на ноги, зашел к нему за спину и опустил руки на вздрогнувшие плечи. — А нехрен было страдать хуйней, я так считаю, — добавил он, обращаясь ли к ситуации, к деятельности Антона, к нерасторопности Арсения, да мало ли, к чему еще. — Выпей кофейку, а я пока звякну в пару мест, выясню хоть, где дылда твоя откисает. И доверенность тебе адвокатскую наклепаю, чтоб пустили. — А смысл? — Бесцветно отозвался Арсений. В голове звенела блаженная пустота. Они не успели. Руки безвольно лежали на коленях ладонями вверх. Отчего-то даже нервозность и паника отступили — словно больше не было смысла о чем-то переживать. Арсений улыбнулся. Вспомнился день съемок первого сезона «Стола». Арсений тогда перестал дуться почти сразу же, но продолжал строить из себя обиженку, с наслаждением наблюдая, как это веселит Антона. И черт бы с ней, с нерассказанной историей, и на лото плевать уже было, лишь бы только он продолжал задыхаться от смеха, откидываясь на спинку стула и утирая выступившие на глаза слезы. Понимание, что смех этот и веселые морщинки у глаз грозят остаться воспоминанием, заставляло тело каменеть. — Каждому полагается время с адвокатом или официальным представителем. Поможешь ему составить завещание, — послышался за пеленой голос Матвиенко, и Арсений поднял на него глаза. — Ты не представляешь, как сильно я тебе благодарен, — дрогнувшим голосом ответил Арсений. Матвиенко лишь дернул плечом, звучно зевнул и направился прочь из кухни. — Прости, если Ирину тоже разбудил своими звонками. — Кого? — Не понял Сергей. Махнул рукой, не дождавшись ответа, и удалился по коридору, едва не задевая плечом расползающуюся ткань пространства. Арсений судорожно выдохнул. Значит, Кузнецова в этой версии — все. Видимо, трещина добралась до нее посреди ночи, пока та спала, а может, еще раньше. Воспоминания о ней еще всплывали в сознании, но начинали подергиваться дымкой, смазывая черты лица. Те, кто хоть раз прыгал, способны помнить еще какое-то время. Остальные же, подобно Сергею, забывают мгновенно, не успев даже осознать пропажу. Арсений подорвался со стула и быстрым шагом нагнал друга, который уже говорил с кем-то по телефону. Отмахнулся от его вопросительного взгляда, мол, просто не хочу сейчас оставаться наедине с собой. На деле же следующие пару часов, пока барон усердно совещался с некими Владиславовичами, Дмитриевичами и Тагировичами, Арсений остро следил за тем, чтобы он ненароком не вляпался в одну из трещин, прорезавших кабинет насквозь.

***

Губа нещадно пекла и саднила. Правый глаз видел все постольку-поскольку — кровь из рассеченной брови тонкой струйкой продолжала заливать веко. Утереть бы, да руки были стянуты за спиной и присобачены к спинке стула. Несколько багровых капель сорвались с подбородка и гулко шлепнулись на край стола. Следователь с отвращением глянул на влажное пятно и поморщился. — Шастун, в последний раз тебя спрашиваю: кто еще отвечает за организацию несанкционированных митингов? Имена, фамилии, позывные, место пребывания. Антон зажмурил затекший глаз и звучно шмыгнул носом. Переносица отдалась тупой болью, пронзившей черепную коробку. Он исподлобья глянул на масочника в углу крошечного кабинета. Тот скалился на него сквозь прорезь и потирал поработавшие над его физиономией пальцы. — Я ж помочь тебе хочу, дружище, — голос следователя стал мягче. Он придвинулся ближе, склоняясь над бумагами, и снизу вверх заглянул в покалеченное лицо. — Пойди навстречу. А я сделаю так, что тебя всего лишь посадят. Десятка ведь точно приятней, чем пуля, разве ты так не считаешь? Антон считал, что, если и сломать себе пальцы и рвануть к выходу, то пристрелят его прямо в коридоре, не дожидаясь утра. Попытаться снова сбежать точно стоило, но не настолько в лоб. Он хаотично перебирал доступные пути отступления, но голова гудела от тяжелых ударов, и подбирающаяся к глотке тревога за их с Арсением судьбу путала любые сколько-нибудь адекватные мысли. Даже если каким-то чудесным образом Попову удастся избегать проломов материи достаточно долго, как он сможет вернуться домой? С Варварой ему сыграть не суждено — игра окончательно отрезала ей доступ, заперев осколки сознания в нескольких мирах без возможности переместиться куда-то снова. А играть с первым встречным может оказаться занятием опаснее, чем делать это в одиночку. Антон сплюнул кровяной сгусток сквозь зубы, которые уцелели одними молитвами. Он не мог позволить себе оставить Арса здесь одного. Он нашел эту проклятую доску, он затащил его на другой конец Вселенной, он не посмеет оставить его разбираться с последствиями в одиночку. Не имеет права. Кажется, следователь задал ему очередной вопрос. Сдать Позова выглядело сейчас самой благоразумной идеей, но Антон моментально ее отбросил. Помня нравы и привычки местных представителей правоохранительных органов, рассчитывать даже на отсрочку казни не приходилось. А тем более — верить обещаниям следователя изменить меру наказания. При любом раскладе Антон оказывался приставленным к стенке, вопрос же о том, сколько человек поставить рядом с собой, отпал при первом же косом ударе в челюсть. Он мог лишь надеяться, что Дима к этому времени едет с семьей в охапку по направлению прекрасного далека. Они с Позовым не раз обсуждали, что делать, если до этого дойдет. «Молчанка» должна была продолжаться до последнего вздоха. Ни слова не произносить, пока сама способность говорить себя не исчерпает. Правда, одним вечером, когда очередная массовая акция увенчалась успешной пробежкой по подворотням, они в компании Журавля на троих делили самокрутку с зеленью, и в раскумаренное сознание лезли идеи, в своей бредовости граничащие с гениальностью. Тогда за ночь был создан список всех потенциальных отделений полиции, в которые в теории каждый из них мог однажды загреметь. Хлипкий локальный мессенджер для сотрудников был не без труда взломан, и к ним в руки попал достаточно подробно расписанный план, которому следовали сотрудники органов, когда дело касалось приговоренных смертников. Бронированный автозак, в который набивают пару десятков осужденных, выезжал из отделения по строгому графику и следовал одним и тем же маршрутов в центр исполнения наказания в половине седьмого утра. Нужно было быть по меньшей мере Томом Крузом, чтобы расписать план побега, включающий в себя отключение водителя и троих надзирателей, вскрытие бронированной кабины изнутри и исчезновение с относительно оживленных в ранний час улиц пригорода. Антон не был Томом Крузом, но в тот вечер он был достаточно вдохновлен нетрезвой идеей, чтобы провести следующие двое суток в разработке посекундного плана. План работал в одном случае из сорока, при условии выхода на смену конкретных, наименее спортивных сотрудников штаба, сговорчивости сокамерников, подходящих погодных условий и, скорее всего, Венеры в Близнецах. Шастун прекрасно понимал, что шансов выбраться у него катастрофически мало. Скорее всего, его побег окончится плачевным исходом где-то в промежутке между «прямо сейчас» и «вылезайте, товарищи, конечная». Отчаянно хотелось сдаться. Сознание двойника вопило, хватало за локти и умоляло не рыпаться и никуда не бежать. Исход все равно один, какой смысл дергаться и подвергать риску других людей? Но Шастун его не слушал. Попытаться однозначно стоило, отчетливо понял он. Хотя бы ради Арсения. Иначе все это не имело никакого смысла. — Что скажешь, Антошка? — Следователь оскалился, с надеждой склоняя голову на бок и мерзко облизывая тонкие губы. Его месячный план работ явно отставал от графика, иначе он не стал бы тратить так много времени в попытках вытянуть из осужденного хоть какие-то крохи информации о других участниках. Шастун расправил плечи и глубоко вздохнул. Посмотрел следователю в глаза и уверенно покачал головой. — Нет? Жить совсем не хочется? — В голосе мужика послышались нотки искреннего огорчения. Правда, вряд ли оно было адресовано судьбе Антона. Крякнув, он поднялся со стула и дернул подбородком в сторону двери, обращаясь к коллеге в углу и моментально меняясь в лице. От заискивающей и понимающей маски «хорошего» полицейского не осталось и следа. — Уведи его. Через пару часов еще раз попробуем, мне пожрать надо. За спиной щелкнули дверные замки, и Шастуна вежливо толкнули лицом на бетонный пол одиночной камеры. По всей видимости, план побега придется отложить на неопределенный срок: по тону следователя было ясно, что выбивать информацию из него планируют до тех пор, пока не получат желаемый список имен. Либо пока не приведут приговор в исполнение прямо в кабинете допросов. Антон, скривившись от боли, опустился на холодный пол и обнял колени. В одиночке не было ничего. Буквально. Ни решетчатого окна под потолком, ни подобия пружинного каркаса, ни даже иссохшегося матраса, брошенного на пол. Пустая, замызганная каменная коробка с массивной железной дверью, в которой не было ни единого зазора. Собственно, даже те крохи мебели, что можно наблюдать в камерах сизо нашего мира, здесь были ни к чему: вряд ли об удобстве законченных могла идти речь, когда по большей части они проводили здесь меньше пары суток. Оставалось загадкой, откуда в камере в принципе брался воздух при плотно замурованной двери и отсутствии окон, однако спустя время стало ясно, что он там и не брался. Дышать было трудно, а от въевшихся во влажных бетон запахов мутило. Антон изо всех сил старался не закрывать глаза, фокусируясь на шнурках ботинок и перебирании собственных пальцев. Видимо, когда масочник в первых раз приложил его о столешницу, он свои силы не рассчитал, и ком в горле на пару с головокружением свидетельствовали о сотрясении. Следующий десяток часов Шастун запомнил плохо. От голода и привкуса крови крутило желудок, и сознание отказывалось работать на полную. Он щурился от яркого света, когда дверь в очередной раз распахивалась с противным скрежетом. Спотыкался и едва держал равновесие, когда в спину прилетали грубые толчки по пути в допросную. Стискивал зубы до боли в желваках, когда упругая дубинка многократно врезалась в ребра. Снова привыкал к кромешной темноте, когда после очередной неудавшейся попытки выбить из него хоть звук его снова бросали на бетонный пол камеры. В темноте он слушал собственные сиплые вздохи, неверными пальцами ощупывал наверняка сломанные кости под влажным свитером и мысленно умолял Арсения быть благоразумным и валить из города куда подальше в поисках другого выхода. Двойник сдался и замолк, кажется, на четвертый или пятый час, и настоящий Антон был следующим на очереди. То, что казалось сложным, но вполне себе реализуемым планом еще несколько часов назад, к этому моменту превратилось в кашу из пустых надежд и насмешкой над собственной беспомощностью. Держать глаза открытыми становилось сложнее с каждой минутой. Веки наливались свинцом, в висках пульсировала боль, и держаться за остатки сознания не было никаких сил. Шастун поднес руку к лицу и до боли прикусил тыльную сторону ладони. Он не мог позволить себе отключиться, только чтобы очнуться в кузове по пути в центр. Мысли впитывались в бетонную крошку, путались с паутиной под потолком, подсыхали багровой коркой на раскуроченной брови. Все силы уходили на то, чтобы беззвучно шевелить треснутыми губами, ощущая металлический привкус на языке. — Ты найдешь выход, — шептали губы, пока пальцы царапали холодный пол. — Арс, ты не имеешь право пропасть здесь. Ты обязательно выберешься… Дверь в очередной раз громыхнула о стену, и яркий коридорный свет на мгновение лишил зрения. — Поднимайся, — послышался знакомый уже голос, и в следующую секунду его снова привели в вертикальное положение пятерней за шкирку. Видимо, масочник понял, что сам Антон уже на ноги не встанет. Бесконечный коридор запетлял успевшими осточертеть крашеными стенами, картинка перед глазами продолжала смазываться, белесые лампы дребезжали высокочастотным звоном. Антон едва мог перебирать ногами, то и дело спотыкаясь о собственные ботинки, и пропахал бы уже носом пыльный пол, если бы не крепкая хватка на скованных запястьях. Шастун не сразу понял, что комната за распахнувшейся дверью выглядит иначе — правый глаз окончательно заплыл, левый же приходилось щурить от яркого света. Масочник подтолкнул его к центру комнаты и закрыл дверь, оставаясь стоять у входа и придерживая рукой дубинку на поясе. — У вас полчаса. Зрение возвращалось нехотя, и первое, что заметил Шастун, был огромный пролом прямо под ногами, расчертивший комнату на две неровные части. Он с ужасом отшатнулся, окончательно приходя в себя, и только потом поднял глаза. Это была комната для свиданий. Сюда обыкновенно приводили приговоренных, чтобы дать им возможность обговорить финальные штрихи недолгой жизни с официальными представителями, попрощаться с родными, составить завещание и просто подержать кого-то за руку сквозь толстые прутья переговорного окна. По другую сторону решетки стоял Арсений. Дрожащий, не спавший сутки, с искусанными губами, руками, вцепившимися в рюкзак до побелевших костяшек, он точно выглядел на порядок лучше того, что из себя представлял сейчас Шастун. Сияние из пролома золотыми отблесками ложилось на его растрепанные волосы, мазало краской бледные скулы и звездами тонуло в пронзительно-голубых глазах. Антон, кривясь от боли в разодранной губе, изобразил подобие улыбки. — Ты такой блестящий, — протянул он тихо, не до конца уверенный, что Арсений ему не привиделся. После стольких ударов по жизненно важным органам он не удивился бы, окажись Попов качественно прорисованной галлюцинацией, которая вот-вот растает в воздухе. Галлюцинация, однако, таять не планировала и смотрела на него со смесью ужаса, жалости и облегчения. — Что они с тобой… Господи, — выдохнул Попов и покачал головой. — Прости, что заставил так долго ждать. — Если у тебя с собой нет буханки хлеба с напильником, можешь даже не распинаться, — кое-как выговорил Антон, с трудом справляясь с нахлынувшим, безразмерным счастьем. Товарищу у двери реплика явно пришлась не по вкусу, и он показательно кашлянул. Антон его проигнорировал и осторожно перешагнул пролом, подходя к узкому столу, разделенному железными прутьями. Протянул руку и расставил пальцы, очень надеясь, что хотя бы его ладонь не представляет из себя отвратительное и отталкивающее месиво. Она, может быть, и представляла, но Арсению явно на это было наплевать: он переплел их пальцы, цепляя прутья, и осторожно погладил костяшку рядом с ссадиной. — Я принес, — одними губами прошептал Арсений, выразительно опуская глаза к своему рюкзаку. Сердце Антона пропустило удар. Кажется, эмоциональных потрясений за последние сутки было слишком, и он почувствовал, как голова снова начинает опасно кружиться. Арсений удержал его, сильнее цепляясь за руку, и жестом попросил опуститься на стул напротив. — Как тебя с ней пустили? — Так же тихо спросил Антон, наблюдая, как Попов осторожно выуживает игровую доску из нутра рюкзака. — Матвиенко, — красноречиво отозвался Арсений. — Правда, он не предупредил, что ее пропустят через рентген. Я чуть сознание не потерял, пока ее сканировали, — он покосился на сотрудника, который со скучающим видом копался в телефоне. — Оказалось, просто дерево. Никаких тебе микросхем или… — Что это у вас там? — Гаркнул масочник, отрываясь от экрана и пытаясь высмотреть содержимое стола. — Только бумага и ручка положены! Подбородок Арсения задрожал. Договориться с одним отделом у Матвиенко вышло, но это точно не значило, что другой сотрудник решит вдруг закрыть глаза на явную попытку передачи хрен пойми чего в окно переговоров. Он хотел было начать свою заготовленную речь, которую репетировал в голове по дороге в отделение: мол, товарищ служащий, подопечный у нас старовер и очень нуждается в языческом обряде для очищения души, последняя воля, религиозный мотив, все дела, спросите на проходной, там подтвердят. Но Шастун, чьи мотивы за последние часы общения с оным товарищем обрели вполне личный характер, Арсения опередил. — Так подойдите и сами посмотрите, — громко выплюнул он через плечо. — Или два метра ножками пройти погоны не позволяют? Удивительно, но масочнику подобное отношение к собственной персоне не понравилось. Щелкнула застежка на поясе, которой дубинка крепилась к форме, и служащий, оттолкнувшись от стены, со снисходительной усмешкой двинулся к разговорившемуся в кои-то веки Шастуну. Арсений нервно сглотнул, примерно представляя себе, что будет дальше. Оба замерли, не в силах оторвать взгляд от служащего. Шаг, второй, третий, дубинка взлетела в воздух, нога в тяжелом берце опустилась прямо в центр широкой трещины, и в следующую секунду служащего окутало плотное облако ослепительного сияния. Спустя мгновение оно растаяло, янтарной пыльцой оседая на бетонный пол, и в комнате остались двое. — Это он тебя так? — Не в силах отвести взгляда от того места, где только что стоял человек в форме, прохрипел Арсений. — Да, — Антон развернулся обратно к нему, хлопнул ладонями по столу, громким звуком приводя себя в чувства, и с натянутой улыбкой подмигнул Арсению здоровым глазом. — Так. На чем мы остановились? — На том, чтобы больше не теряться. Я что, так многого, блять, прошу? — Истерически хохотнул Арсений, укладывая круглую доску на центр стола, и передал Антону пригоршню черных камешков. — Тогда поживее, — Антон прокрутил в руке игральную кость, примеряясь к броску на крохотном незанятом доской пространстве. — Черт его знает, как часто они чекают камеры и сколько у нас времени. Третьего шанса точно не будет. Кости застучали по столу. Игра на этот раз решила не упрямиться: существующие комбинации выпадали одна за другой, и белые камни мешались с черными, закрывая клетки. Они больше не говорили, лишь сосредоточенно вглядывались в доску, которая ко второму раунду начала едва уловимо подрагивать. Кости в руках нагревались то ли от частых касаний, то ли от внутренних процессов, творившихся внутри игры. Арсений мимолетно думал о том, как оставшийся в одиночестве двойник вернется домой под утро. Возможно, он сможет вспомнить, что именно привело его в комнату для свиданий городского отделения, если сам по дороге не наткнется на очередной разлом. Может, даже задумается над тем, чтобы всерьез сдержать данное чужаком обещание и поговорить с женой. Если, опять же, успеет. Но мысли эти звенели фоновым раздражителем. На авансцене же билась единственная мольба: ни на секунду не позволить себе выпустить из хватки чужие длинные пальцы, просунутые сквозь пруться решетки и с тем же рвением сжимающие его руку в ответ. Антон больше ни о чем не думал. Нечеловеческая усталость монолитной плитой давила на плечи и едва позволяла удерживать в свободной руке невесомые кости. Все, что осталось в сознании — его собственное поверхностное дыхание, тихий колокольный звон, пронзительной трелью ввинчивающийся в виски, и сияющие голубые глаза напротив. За дверью слышались приглушенные голоса. Они то пропадали, то становились отчетливее, пока в какой-то момент не начали звучать совсем близко. Кажется, кто-то из сотрудников, наблюдавших за камерами слежения, соизволил-таки обратить внимание на то, что в комнате для свиданий отсутствует важный процессуальный элемент, и поднял тревогу. Ручку пару раз дернули, недоумевающий голос следователя сменился приказным тоном, и в замочной скважине завозились ключом. Дверь распахнулась одновременно с тем, как комната заполнилась золотым светом. Антон поднял глаза на Арсения, чувствуя, как все тело окутывает теплом. Кажется, тот улыбался, но Шастун не успел ничего разобрать за ослепительной вспышкой. А спустя мгновение мир погрузился во мрак.

⸙ Конец первой части ⸙