Когда зацветёт сакура?

Иней его укрыл,

Стелит постель ему ветер...

Брошенное дитя.

Мацу Басё

Да, это было великолепно. Такого яркого и обаятельного пожара не видел ни один человек. Не ныне живущий, не обитатель Цидзуо. Таких красных языков, таких искр… Сумасшедший бег перебивался на почти невесомые прыжки, дыхание перекрыло, рот едва мог набирать в себя капли кислорода. Двое мужчин бежали вдоль огромных кедров, японских лиственниц. Их фигуры сливались в одну общую, необъятную, почти волшебную субстанцию, превращаясь в восьмое чудо света. — Арс, я всё…— из последних сил сказал Антон, скатываясь вдоль ствола деревца. Арсений невольно улыбнулся. Запыхавшийся, красный, на лбу испарина. «Какой красивый…»,— подумал брюнет, присаживаясь к нему на корточках. У шляпника взлохматилась чёлка, кимоно чуть приоткрыло яремную вырезку. — Я удивлён. Не думал, что обычный человек способен поддерживать такой темп на протяжении получаса. — Годы тренировок дали свои плоды,— хихикнул бывший самурай, поправляя поясок. Арсений закусил губу. «Умереть за тебя готов, Антоша»,— заскулил в голове актёр, поправляя непослушную причёску. — И… Что будет дальше?— тревожно спросил Арс, заглядывая в чужие зелёные глаза. Ему вдруг стало ужасно неуютно от мысли, что сейчас их пути могут разойтись. Нет, нет, такого не может быть… Ведь они предначертаны друг другу самой судьбой. — Не знаю… Ты правда поджёг ворота? Люди могли пострадать. — Иллюзия, Антош. Теперь, когда все силы в моих руках — я могу творить удивительные вещи. — Фух,— выдохнул ронин, пуская небольшую улыбочку в сторону кицунэ.— Мне нужно двигаться к тому человеку, у которого надеялся вытянуть информацию мой господин. И, кажется, здесь нам пора расстаться. Антон тяжело вздохнул, отводя взгляд на изумрудную траву под ногами. Всё было покрыто небольшим снегом, но небо озаряла ещё пылающая иллюзия огня в Цидзуо. «Не хочу так прощаться. Не хочу оставлять Арсения на произвол судьбы. Да, он ёкай*, но… Мне кажется, что этот лис ужасно нуждается в человеке»,— грустно подумал Антон, разглядывая красивое лицо напротив, где разрывались едва различимые голубые океаны. — Ты позволишь сопроводить тебя в этом путешествии?— хлопнул ресницами Арс, протягивая руку вперёд, чтобы поправить съехавшую шляпку странника. Антон закусил губу. — Нет. Прости, но я не могу подвергать тебя такой опасности. Я не ищу славу или легенд о себе. Я ищу смерть в конце пути. Когда имя моего господина будет отомщено, я совершу сэппуку*. Арсения затрясло. Это же шутка, верно? Вся эта история с честью и достоинством… Глупый фарс, не более. Люди и так живут ничтожно мало, бессмысленно лишать себя этого благословения намеренно. «Нет. Я не допущу этого. Никогда не позволю случиться этому безобразию»,— возмутился в своей голове Арсений, но не подал вида. Как только Антон узнает о том, что такое любовь, особенно любовь кицунэ, он обязательно изменит своё решение. — Ты вернул то, что мне принадлежало. Не хватит слов, чтобы описать мою благодарность. Прошу, позволь стать твоим компасом и верным другом на этой дороге,— Арсений опустился на колени. А затем протянул ледяную руку, чтобы коснуться ужасного рубца на чужой щеке. Антон вздрогнул. Но жест не прервал. — Арсений, я… — Прошу. Для меня будет честью оказать тебе помощь. — Хорошо,— сдался Антон, когда пальцы так приятно прокатились по шраму. Показалось даже, что мучительная боль ушла на секунду. — Хорошо,— прошептал Арс, едва различимо. Будто самого себя убеждая в том, что упрямый ронин так быстро сдался. — Вы нашли его?— в шикарном, почти тронном зале восседал сёгун. Или тот, кто его страшно напоминал, но правителем совсем не являлся. Самая большая восточная провинция Ламици являлась одним из важнейших стратегических объектов в Японии. Эта область веками поставляла столько килограмм хлопка, что было тяжело представить цифры в голове. Сёгуна Амулата знали, уважали и боялись на протяжении всего правления. Его считали щедрым и справедливым правителем. Но в последние годы былая красота и богатства провинции канула в лету. Всё изменилось с тех пор, как около пяти зим назад он выбрал себе в жёны не подходящую партию. Народ голодал, молил Богов о помощи и искуплении грехов. Но вряд ли ошибки местной проститутки могли навести всех людей на дикий мор. Нет, это сделала совершенно другая особа. Та, что возлегла рядом с сёгуном почти обнажённая. Та, что одним взмахом золотых ресниц затыкала рты всем придворным дамам. Её красота пленила, терзала, заставляла совершать безумные поступки. Идеальное, но чересчур худощавое тело, высокий рост, гордый стан, а глаза… — Нет, уэсама*… Простите, господин, но Тоши испарился где-то на северном тракте. После того, как нам прислали доклад об удачном избавлении от Акайо Кимура, его подопечный незамедлительно двинулся в постоялый двор «Под тремя соснами». Оттуда, попутно перерубая всех наших людей, он направился в неизвестном направлении. Обещаю, что его поиски не займут много времени…— нервно тараторил слуга, вытирая потный морщинистый лоб рукавом одежды. Амулат недовольно вздёрнул бровь. — Ваши «поиски» длятся больше месяца. Я начинаю подозревать, что вы просто стадо обленившихся утырков,— свирепо завопил сёгун. Дрогнули стены шикарной залы. На столе господина расположились удивительные яства. От этого вида у стражника заурчал живот. Женщина около его руки промокнула рот салфеткой, убирая следы почти драгоценного сакэ. — Эти люди — предатели народа и вашей власти, мой любимый и драгоценный лепесток. Тоши и Акайо давно намеревались сместись вас с поста, путём зверского убийства. Те поданные, что столь отвратительно долго занимаются поимкой его последователя, должны быть немедленно казнены. — Что же…— смутился Амулат, крепче стискивая в руке её прекрасную ладошку. Ему чудовищно не хотелось убивать слугу. Он столько лет хранил верность, столько походов и собраний они простояли плечом к плечу. Из его рта незнакомым голосом вылилась фраза.— Казнить. Прилюдно. — Нет! Господин, нет, прошу!— разрыдался прислужник, падая на колени. Поздно. Люди в чёрном выволакивают его из зала. Женщина счастливо улыбается, обнажая ряд сгнивших зубов. Но резко обрывает себя, пряча победное ликование в поцелуе с сёгуном. — Здравствуйте, добрые люди,— бабуля за небольшой стойкой хатаго* тепло улыбнулась путникам. Да, заезжий дом беден, но вполне сойдёт для ночлега двум заблудшим душам. Светильник из рисовой бумаги слабо подсвечивал гэнкан*. — Ночь звёздная, Собо*,— простодушно протянул Арсений, склоняясь к стоечке чуть ближе. Странник в соломенной шляпе снова скрыл лицо за головным убором, прижимаясь ближе к стене. В воздухе витал аромат затхлости, пыльных помещений и чего-то ужасно вкусного. — Комнату на ночь? Ужин?— сладко протянула бабулечка, открывая огромную записную книжку. Арсений запустил пальцы под пояс. Самурай был уверен в том, что в эту секунду кицунэ подключил все свои чары обаяния. — Верно. Небольшую, но приличную, на двух человек. Две тарелки риса, рыба, овощи, и…,— на столе звякнули монетки. Антон напрягся от числа тех дребезгов, которые он успел насчитать. Бывший самурай слегка приподнял подбородок. Брюнет стрельнул глазками в его сторону, подмигнул как-то кошмарно игриво.— Тофу*. Если у вас есть. — Да… Да, конечно, господин. Что вы,— засуетилась старушка, округляя глаза от отличной суммы.— Ли! Ли, бегом сюда, древний хрыщ! Быстрее, лучшие блюда нашим гостям! И тофу, тофу обязательно! Дедуля высунулся из перегородки с рисовой бумагой. — Я устал,— зевнул Антон, сидя в позе «лотоса» на бамбуковой циновке. Арсений хихикнул. — Конечно. Пробежался, пузо набил, теперь и спать пора,— задорно сказал актёр, отправляя в рот очередной кусочек тофу. Комнатка и вправду небольшая. Два скромных татами, столик… И, в общем-то, всё. Антон медленно стянул с головы шляпу, наконец являя Арсу полную картину шикарной шевелюры. «О, Боги, какие кудри!»— от этого вида у кицунэ перехватило дыхание. Антон разглядывал скопление родинок на чужом лице, всматривался в идеальные скулы, настойчиво пытался оторваться от тонких и длинных пальчиков лиса. На тыльной стороне мужчины выступили синие вены, которые смотрелись почти болезненно на фоне бледной кожи. — Не думал, что сказки правду говорят. — А что говорят сказки? — Что кицунэ ужасно любят тофу,— ласково буркнул Антон, устремляя взгляд на приглушённый светильник. Они вымокли от влажного снега до самой последней капли. Бывшего самурая начала бить лёгкая дрожь. — Замёрз?— забеспокоился брюнет, тут же подрываясь с пола. Антон проследил за плавными движениями, легонько мотнул головой, чтобы выразить отрицание. Но хитрого лиса не проведёшь.— Замёрз. Арсений положил руку на горячий лоб, едва касаясь золотистых волос. Недовольно поджал губы, присаживаясь плечом к плечу к самураю. «Самурай и самурай. Не бывает такого, что ты им был, а потом резко перестал. Мой храбрый самурай…»— прокрутил в голове Арс, стреляя глазками в покрасневшего ронина. — Расскажи о своей жизни,— тихонько сказал Арсений, укладывая голову на чужое плечо. Антон хмыкнул. — Что тебе интересно? — Всё. Каждая деталь. — Не знаю… Я родился в Японии. Мама была гейшей. Отец — самураем. Ты слегка ошибся, когда предположил, что они оба русские. Только мать. И та попала в эту страну совсем юной. Около двенадцати. Но язык не забыла. И нарекла меня моим именем,— медленно приговаривал Антон, словно рассказывал сказу. Кицунэ сильнее прижался к самураю. Он так давно не слышал сказок… А история мужчины ужасно напомнила ему те времена, когда бабушка рассказывала его братьям и сёстрам столетия назад забытые истории. — И как же так вышло, что в тебе нет ни грамма японской наружности? — Не знаю. Проклятие? Или благословение? Клянусь, не знаю. Ходили слухи, что мама являлась ведьмой. Так говорили соседи. Она была достаточно популярной гейшей на тех островах, что я родился,— сказал Антон, наконец сдаваясь под натиском лиса. Мужчина легко выпустил руку из жёсткой хватки, завёл за спину Арсения. А потом принялся гладить. Так, будто убаюкивал ребёнка. — Ты родился на юге? — Да. Ты, наверное, много легенд узнавал с тех краёв. — Бредни, порождённые необразованностью,— мурлыкнул Арс, прикрывая глаза. Теперь его самого начинало клонить в сон. — Пусть так. В общем, отец был очень влиятельным человеком. Влюбился в маму с первого взгляда, сделал своей женой. Она навсегда потеряла возможность выступать в чайных домиках, проводить церемонии, подбрасывать шикарные веера. Знаю, что она скучала по этому. До конца моей памяти о ней,— голос Антона надломился, хрустнул, словно старая рана разодралась с новой силой. Арсений сжался в ожидании истории. — Её не стало? — Началась война с Европой… Отец, как порядочный самурай, отправился туда одним из первых. А когда пришло известие, что он умер героически… Мама ушла. Просто испарилась тёмной ночью. Ни вещей, ни записки, совсем ничего. Только аромат жасмина, который мне куда-то под сердце въелся. Через несколько дней приехал самурай. — Акайо?— восторженно спросил Арсений, ухватываясь за талию Антона уже двумя руками. Мужчина хмыкнул. — Угадал. Он забрал меня к себе и научил всему, что я знал. Больше двадцати лет прошло… — А сколько тебе было, когда ушли родители? — Шесть,— легко бросил Антон, снова зевая. «Какая прекрасная и трагичная история… Полностью подходит моему храброму самураю»,— мечтательно подумал Арсений, наконец выпутываясь из сладких объятий. Лампа на столе резко погасла. — Пойдём спать, Антон. Завтра нас ждёт дорога. — Ты прав. Пора,— самурай быстро поднялся, начал возиться в темноте, будто маленький котёнок. Брюнет плавно шагнул ближе, почти столкнувшись лбами в полумраке. Арсений бережно протянул ладони к кудряшкам, мазнул по выпирающим ушкам, остановился пальцами на шее странника. Антон напрягся, сжался в незнакомом прикосновении, но не смог даже дёрнуться. «Что это? Что со мной? Чары? Древняя магия? Почему я не могу и не хочу противиться его касаниям? Разве столькие годы, которые я провёл в самоконтроле и жёсткой дисциплине не могут успокоить такое нервное сердце?»— вспыхнуло в почти пьяном разуме Антона, который за секунду захмелел от дерзкой близости. — Что ты делаешь?— шепнул самурай, перебрасываясь на лёгкую хрипотцу. — Хочу поцеловать,— улыбнулся в полумраке Арсений, рассматривая горячо любимые губы. «Сколько же я тебя искал, родной? Знаю, что ты не оттолкнёшь. Ведь тоже это чувствуешь»,— подумал брюнет, шагая ещё ближе. Так, чтобы тела соприкоснулись. — Арсений, прошу, не надо со мной играть. Я знаю, что ты кицунэ, но я не хочу стать объектом удовлетворений твоих потребностей. — Если тебя что-то смущает, то я могу обратиться женщиной, Антош. Только скажи. — Нет!— вздрогнул странник, выставляя руки в защитном жесте.— Прошу, Арсений, останься собой. Ты мне так… Больше нравишься. Кицунэ блеснул игривой ухмылкой, пуская ямочки на щеках. «Нравишься»… — Тогда зачем ты противишься тому, что заложено в твоём естестве? Я не женщина, не мужчина, я просто дух, который верен своей Богине. Я сразу это понял, родной, как только увидел тебя в театре… Ты не поддаёшься моим чарам. Все твои чувства и эмоции — чисты. Я столетия плутал в поисках тебя, миллионы секунд ожидания потратил, чтобы обрести. — Неужели,— сбился со слов Антон, опуская ладони на талии кицунэ. У Арсения этот жест вызвал волну чарующих мурашек, которую он не испытывал ни с одним партнёром во всей вселенной.— Неужели эта легенда про родные души тоже правдива? — Клянусь всем, что у меня есть, Антош. А моя клятва стоит очень дорого,— в эту же секунду к его ледяным губам припадают горячие, почти одичало чужие, но такие родные. Прикосновение осторожное, почти испытывающее, но совсем не робкое. «Да, он целовался до этого много раз, я чувствую. Только это совсем не важно сейчас. Я обрёл его»,— мелькает в голове Арсения мысль, её ниточка безбожно обрывается. Обрывается, когда пухлую нижнюю губу приятно облизывают, ласкают, посасывают. Кицунэ тоже не строит из себя великую и неприступную госпожу, уверено проникает в рот Антона влажным языком. Руки на талии Арсения стискиваются сильнее, пальцы мужчины на шее самурая начинают необратимо таить. «Никогда ничего подобного не испытывал. Невозможный он… Арсений»,— думает Антон, когда оставляет сладкие поцелуи на фарфоровых щёчках, шее, висках. Кицунэ льнёт ближе, привстаёт на носочках, шепчет какой-то бессвязный бред прямо на ушко. Мир замирает, планеты взрываются, то, что должно было случиться — случилось. Они предначертаны друг другу Богами. Дыхание сбивчивое у двоих. У Антона — потому что он полноты чувств и ощущений дух захватывает. У Арса… Они отрываются, только когда уверенный стояк самурая аккуратно касается ноги кицунэ. — Давай остановимся сейчас, пожалуйста. Не хочу разбудить старушку,— продолжает шептать Антон, касаясь своей щекой волос лиса. Арсений хищно улыбается. — Я могу внушить ей, что тебя убивают. — Давай воспользуемся этим в другой раз. Антон просыпается рано. С юности он был приучен вставать с первым лучом солнца, когда весь мир ещё спит. Но через прикрытое окошко уверенно светит огромный шар, а постель уже пустая и холодная. «Неужели я выспался»,— выдыхает мужчина, опуская руку на противоположную сторону. Ночью… Ночью было что-то волшебное. Такие приятные объятия, ровное дыхание рядом, спокойствие, запах тёплой кожи. Он поворачивает голову, слипшимися глазами пытается отыскать Арсения. Но его нет. Нет в комнате.