Кинкабрь 2025 (сборник)

I just need you close to me

so baby don't hide

Let me inside

«Если ты больше не придешь в ту комнату, мы будем ждать тебя в этой» Минхо комкает испещренный морщинками, потрёпанный от времени листочек и спустя неделю моральных метаний всё-таки выкидывает в мусорку под рабочим столом. Нет. С того дня как они недо-случайно недо-признались друг другу, что за несколько месяцев вчетвером испробовали все позы Камасутры в закрытом клубе для извращенцев, скрываясь за масками — они так и не поговорили, что довольно странно для коллег, которые работают вместе. Глупо, конечно, стесняться людей, чьи члены и задницы Минхо узнал бы на ощупь с закрытыми глазами, но проблема в том, что с открытыми глазами он этих людей не узнает. Логика нормального мира, театральной ширмы для общества, ему ясна. Чан руководит отделом маркетинга. Чанбин с Джисоном работают под его крылом старшими менеджерами. С Минхо, как и с любым сотрудником из финансов, они пересекаются на месячных совещаниях и на квартальных срезах. Логика реального мира сводит его с ума. Встречаются ли эти трое? Продолжают ли ходить в ту комнату без него? Появился ли у них другой четвертый? Или они хотят четвертым только Минхо? Но тогда почему они не пытались связаться с ним после того, как он проигнорировал записку? Хотя последнее понятно — Минхо сам от них бегает. Бегает он унизительно неправдоподобно, раз торчит под дверями кабинета Чана, слушая его разговор с Джисоном — слово «подслушивает» было бы честнее. — Может, сегодня? — канючит Джисон. — Я соскучился. — У Бина, кажется, боулинг с друзьями, — в голосе Чана отчетливо проступает улыбка. Минхо прикрывает глаза, вздрагивая под волной мурашек. Чан всегда улыбался, когда хвалил его, насаживая на член до глотки. Вот так, умница, хороший мальчик, самый лучший. — Очередь? Он дёргается, распахивая глаза и чуть не роняя папки из рук, но Чанбин только широко, приветливо улыбается. Как Минхо должен спокойно примириться с мыслью, что этот симпатичный, но малознакомый коллега, и мужчина в розовой маске кролика, скакавший на его члене с очаровательным хныканьем, — один и тот же человек? — Нет, я по отчету хотел… — мямлит Минхо неубедительно вяло и ойкает, когда Чанбин по-свойски хватает его за плечо. — Мне тоже консультация нужна, пошли, они до утра трендеть могут, — бодро объявляет он, пока тащит его тушку в кабинет. Скрип закрывшейся за ними стеклянной двери звучит как летящее на его шею лезвие гильотины, Минхо задерживает дыхание — вот сейчас, вот сейчас она упадет и все, он помрет на месте, — но она все не падает, а Чан с Джисоном бросают на него едва ли взгляд, прежде чем удостоить Чанбина еще одним, таким же невозмутимо равнодушным. — Хотел по завтрашней встрече узнать, — тараторит Чанбин, спокойно падая в одно из высоких кресел из дорогой кремовой кожи, стоящее напротив чанова стола. — Минхо-щи пришел первым, но мне по-быстрому. — Подождешь? — спрашивает Чан своим обычным, ровным, рабочим голосом, но Минхо какого-то черта трясет как белый флаг на ветру. Он кивает и отходит к диванчику в противоположном углу, подальше от них, но Джисон как назло садится не в соседнее кресло рядом с Чанбином, а на диван рядом с Минхо. Ничего не делает, просто утыкается в телефон, закинув ногу на ногу. Никто из них ничего не делает, они и не должны, они же коллеги, были и останутся ими, даже если многие месяцы только и делали, что псевдо-анонимно трахались друг с другом — только Минхо почему-то не может прийти в себя, думает всякие глупости. Стол у Чана широкий, стеклянный, достаточно большой, чтобы они выебали его как следует втроем, на диване бы они тоже уместились, и ковер кажется таким мягким, пушистым, слишком чистым по сравнению с мыслями Минхо о том, что они могли бы сделать с ним на этом ковре. Зачем он думает об этом, если выбросил листочек с адресом? — Эй. Минхо поворачивает голову на звук, едва не врезаясь в лицо Джисона слишком близко. Тот, ухватившись за спинку дивана за его шеей, наклоняется чуть ближе, наискосок, словно примеривается, смотрит на губы с таким явным намерением поцеловать, что Минхо испуганно глотает воздух, подаваясь назад. Он не помнит, когда в кабинете стало так тихо. — В этом проблема, да? — тоскливо улыбнувшись, спрашивает Джисон. — Что мы больше не в масках? — Нет. И да. — Минхо нервно зачесывает волосы назад, заставляя себя выпрямиться, и смотрит на всех троих. Контроль. Ему нужно вернуть контроль. — Как давно вы знали, что это я? — Только в последний раз, когда с тебя маска слетела, — отвечает Джисон, глядя большими взволнованными глазами так честно, что Минхо хочется унизительно ныть. — Ну, Чани-хен начал догадываться за пару недель до этого. — «Чани-хен», — покачав головой, фыркает Минхо. — Вот в чем проблема. Для вас он «Чани-хен», для меня — руководитель Бан. Между вами тремя всегда что-то было, а я… — Он медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться, вернуть контроль. — Это как трое на одного, понимаете? — В той комнате мы всегда были равными, — спрашивает Чанбин осторожно. — Что изменилось сейчас, когда ты знаешь, кто мы? Неожиданно резкий голос Чана заставляет вздрогнуть всех троих. — Я спрошу по-другому. Ты хочешь нас? Чужие взгляды впиваются в него как никогда остро, ищут ответов, которых он не может дать даже себе, заставляют вскочить с дивана в глупой спешке. — Прошу меня простить, — бормочет он, пригребая папки к груди, — мне нужно идти. Это не сложный вопрос, если не бояться его себе задать, проблема лишь в том, что он тянет за собой еще тысячу мелких назойливых вопросов, которых он избегал всю жизнь, а теперь — вынужден влететь в них с разбега. Конечно он их хочет, боже, он так сильно их хочет, что это не кажется ему здоровым. Он сам — нездоров, и ему придется в этом признаться. Он хочет этих троих не потому, что не знал их реальных личностей за масками, а потому, что одержим ими. Он намеренно старается оказаться с ними в одном месте. Подслушивает разговоры. Запоминает, как ладонь Чанбина сползает с талии Джисона на его задницу, когда они уверены, что в офисе рядом с ними никого. Он не нормален и никогда не был. Когда он выходит с поздней переработки в пустой коридор офиса, усталое лицо обычного канцелярского сотрудника смотрит на него из зеркала около лифтов. Минхо в отражении, Минхо из нормального мира, ничем не отличается от тысяч других таких же работников в соседних муравейниках-многоэтажках. Минхо в реальном мире — извращенец, ходивший удовлетворять свои желания в закрытый клуб, человек, не способный в нормальные отношения настолько, что запал сразу на троих. Почему он все ещё цепляется за иллюзию нормальности? — Опять перерабатываем? — со смешком говорит Чан, подходя к лифту ровно в момент открытия дверей. Минхо заходит первым. — Скоро конец квартала, — спокойно объясняет он, заваливаясь спиной на стенку лифта. — Да и смысл домой торопиться? В клуб я все равно больше не хожу. Чан долго не отвечает, просто смотрит на мигающие цифры. Тридцать девять. Тридцать восемь. — Мы тоже. Тридцать семь. Тридцать шесть. Двери открываются снова. — Пиздец, — вздыхает Чанбин, заходя в лифт. — Народу уже нет, а все равно ждёшь три часа. Двери закрываются, но не до конца, с грохотом размыкаясь под втиснувшейся внутрь рукой. Джисон задыхается, словно бежал, смотрит на Чанбина недовольно. — Сказал же, подожди меня. — Да ты в туалете двадцать минут торчал! — Я кофе пролил, видишь! Минхо смотрит на табло, зажевывая улыбку. Тридцать пять. Тридцать четыре. Тридцать. Двадцать семь. — Хватит, — вздыхает Чанбин с рокочущей голодной хрипотцой и наотмашь шлёпает по кнопке «стоп». Лифт ухает, крупно вздрагивая, и Минхо прикрывает глаза под захватывающим чувством, словно он сам летит глубоко вниз, в бездну, задыхаясь от предвкушения. Чанбин с Джисоном вжимают его в стену одновременно, губами ластятся к шее, запуская руки под пиджак и лапая его всего так жадно, словно не было никакого перерыва, и Минхо, в блаженном стоне запрокидывая голову, наконец сгребает их обоих за задницы. К черту контроль, к черту нормальность — он так скучал, так невыносимо скучал, что шлёт здравый смысл лесом и млеет, зажатый между двумя телами, несмотря на камеры, которые пишут, как он всхлипывает, задыхаясь, как он поддается рукам, расставляя ноги шире. Перед глазами все в пьяном тумане, перед глазами — Чан, привалившийся к стенке лифта и наблюдающий за ними с поганой ликующей ухмылкой. — Будешь только смотреть? — усмехается Минхо, сорвавшись на шипение от джисоновой руки, сжавшей член под брюками. Чан зеркалит его усмешку. — А тебя это сильно расстраивает? Минхо срывается на бесконтрольный недовольный рык и бросается вперёд, подтаскивая Чана к себе за галстук. Они снова рядом с ним, все трое, стискивают его между собой так, что трудно дышать, не нужно совсем — Минхо тянется поцеловать Чана, но оказывается вжатым в стенку рукой на своем горле. Чан умеет душить, любит, и у Минхо от напоминания об этом жалко дёргается член. — Ты не ответил на мой вчерашний вопрос, — улыбается Чан. Минхо даже не думает, выдыхает с унизительной покорностью: — Да. Да, я очень хочу. Я… ах, черт, — скулит он, когда джисонова рука сжимается на члене одновременно с тем, как Чанбин кусает под ухом в чувствительное место, о котором все ещё не забыл. — Я так скучал, ни о чем думать не мог. Чан целует его первый, совсем недолго, просто не успевает — Джисон дергает к себе следом, передает Чанбину, одни губы сменяют другие. Тело Минхо узнает их раньше сознания, узнает не глядя: Джисон целует нежно, но очень нетерпеливо; Чанбин всегда постанывает в поцелуях, сбиваясь в дыхании; Чан дразнит, меняя темп и заставляя тянуться за собой. Минхо так с ними хорошо, идеально, что даже немного слишком. — «Щенок», — едва глотнув воздуха, произносит он, и все трое синхронно отступают на шаг с одинаковым волнением на лицах. Они все ещё помнят его стоп-слово. У Минхо от осознания сладко сжимает сердце. — Не сегодня, — говорит он, поправляя одежду. Пиджак висит на локтях, рубашка выпростана, одна пуговица висит на нитке. Звери ненасытные. — Завтра вечером, как раз выходные начнутся. — Мы тебя напугали? — прикусив губу, спрашивает Джисон. Минхо тянется потрепать его за щеку, млея от того, как он подставляется в ладонь. — Нет, — с улыбкой говорит он и переводит взгляд на остальных. — Я приеду завтра в восемь и хочу, чтобы вы не сдерживались. Чтобы все было как тогда — никаких ограничений, только стоп-слово. Они кивают вразнобой и расходятся в противоположные углы, будто любая секунда рядом с Минхо слишком близко приведет к тому, что они пошлют к черту все договоренности и возьмут его прямо здесь. Минхо жалеет о своем решении не торопиться уже через пятнадцать минут, когда сидит в машине, уткнувшись в руль, и пытается не скулить. Зачем он остановился? Как он дотерпит до завтра? Как продержаться целый день на работе? Ему даже кажется, что этими вопросами мучается не только он, потому что он ни разу за весь день не видит ни Чанбина, ни Джисона, а Чан по слухам на работу не вышел вообще. Минхо трясется за своим рабочим столом, без конца бегает курить, по дороге домой трижды пропускает свой поворот, в душ идёт дважды, и на пороге чановой квартиры оказывается идеальным, потрясающе пахнущим — и полным необъяснимой паники взволнованного девственника. Дверь открывается раньше, чем он успевает постучать, — Джисон точно ждал за порогом и слушал шаги на площадке, — Минхо проходит внутрь, толком не осматриваясь, стены квартиры немного кружит. — Есть хочешь? — спрашивает Чанбин, выходящий из кухни. — Нет. — Минхо вешает пальто на крючок рядом с тремя другими куртками. — Хочу, чтобы вы меня трахнули. Он не оглядывается, чтобы посмотреть на их лица, пока идет по коридору наугад в поисках спальни и находит в ней Чана, задумчиво стоящего у окна. Ехидное «ну и хоромы у вас, господин начальник отдела» застревает в глотке от вида его плеч в облегающей майке, как будто он и так не знает плотность его кожи под укусами, ее вкус — до полутонов. — Ты дрожишь, — говорит Чан, приближаясь, и Минхо осознает, что да, дрожит, сам не знает, почему. — Может?.. Чан проскальзывает пальцами по лежащей на столе волчьей маске, знакомой, безопасной, но Минхо не раздумывая выпаливает: — Нет. — Хорошо, — с заметным облегчением отзывается Чан, улыбается немного с хитринкой. — Тогда как насчёт этого? Он хлопает в ладоши, и настенные светильники вдруг наливаются приглушённым бордово-красным, окуная комнату в знакомый интимный полумрак. Минхо довольно улыбается и сдирает с себя футболку. Наконец-то он дома. Руки Джисона, обвивающие его со спины, отзываются тем же родным теплом, жарким как пламя очага у самого лица, они сминают его грудь, ластятся вниз по ребрам, сразу бесцеремонно ныряют под треники. — Прости, не могу больше, — хрипло бормочет он, исступлённо целуя плечи и шею, мягко сминает член в теплой ладони. — Я с ума без тебя сходил. — Не только он, — признается Чанбин и, вжимая в Джисона, берет его лицо в ладони, мягко-мягко, словно хрустального, но целует с жадностью, лаская языком, будто хочет запомнить его вкус заново, прикусывает губы, трепетно вздыхая. Минхо довольно мычит в поцелуй, притягивая Джисона за затылок ближе к своей шее, открывает глаза, стреляя взглядом в Чана, тот жарко осматривает их троих, любуется, и, встречая его взгляд, ободряюще подмигивает. Минхо расслабляется совсем. — Я первый, — рычит Чанбин, выдергивая Минхо из рук Джисона. У Чана огромная кровать, гораздо больше, чем в комнате клуба, больше, чем нужно двоим и даже троим, и Минхо встречает ее, врезаясь лицом в высокий матрас, поднимает задницу, позволяя Чанбину стянуть треники с трусами. Голова сладко кружится — его трогают как вещь, как куклу, любимую, но изрядно попользованную, Чанбин лапает бедра, сгребает задницу так крепко, что Минхо неосознанно привстает на носочки, выпрашивая добавки. — Ну блин, — вздыхает Чанбин сквозь смех, пока трётся пальцами между ягодиц, раздвигая, — я надеялся тебя растянуть. — А я надеялся, что вы меня трахнете, — сбиваясь в дыхании, бормочет Минхо в покрывало, пахнущее ванильной сладостью, — сразу вдвоем или втроём, плевать, делай со мной что за… Он не успевает договорить — Чанбин оглушительно рвет крышку с тюбика, торопливо смазывая член и загоняя до упора. Минхо глухо ахает, сгребая покрывало в кулаки — нет, он готовился, но к Чанбину невозможно быть готовым, — член распирает внутри глубоко и туго, так хорошо, что он замирает, оглушенный диким чувством наполненности. Чанбин не даёт перевести дыхание, закидывает его колено на кровать, открывая для себя ещё больше и вбивается резче, вмазываясь в простату на каждом толчке, звук шлепков мажется с отрывистыми стонами и тяжёлым дыханием у шеи. — Как же. В тебе, — хрипит Чанбин по слову, подрыкивая каждый раз, как загоняет до основания, — Охуенно. Боже. Минхо. Минхо не двигается, обмякая послушной лапочкой, только скулит в покрывало, упиваясь долгожданным шансом потерять всю человечность, превратившись в обкончаную тряпку — грязную, но самую любимую вещь. — Мне не видно, — сиплый голос Чана позади скользит по коже холодным шершавым языком. — Хену не видно, — с усмешкой передразнивает Чанбин, — мы же не хотим этого допустить? Минхо только невразумительно мычит, уткнувшись в мокрую от слюны ткань под своим лицом, и растерянно охает, когда Чанбин играючи подхватывает подмышками и протаскивает его тело выше по матрасу, залезая следом на бок. — А ты любишь, когда на тебя смотрят, — так же насмешливо продолжает Чанбин, дёргая его на себя, чтобы прижать спиной к груди, задрать ногу под коленом и наполнить снова, — ты, ох, очень это любишь, да, котенок? Минхо только скулит, сотрясаясь под размашистыми толчками. Он слишком открыт, слишком — Чан с той же нахальной, пренебрежительной ухмылочкой наблюдает, как чужой член гуляет в его заднице, но ничего не говорит, не делает, просто смотрит, бегло переводит взгляд на Джисона. Тот срывается следом, будто ждал разрешения, даже зная, что оно ему не нужно — он может делать с Минхо все, что угодно. — Такой красивый, — шепчет Джисон, укладываясь рядом с другой стороны, к нему лицом, — посмотри на себя. Минхо подставляет рот под пальцы, под язык, целоваться не получается, только замереть и позволить себя сожрать, умоляюще поскуливая. Джисон пробует его, запоминая заново, вкус пульса на шее, чувствительную кожу на сосках, которую мучает языком, зубами, тянет так больно, что протяжный скулеж Минхо оставляет бешеный блеск у него в глазах. Чанбина уже — слишком, но Минхо впускает в себя пальцы Джисона, жмурится от горячего дыхания на члене. — Надеюсь, ты тоже скучал по мне, — игриво бросает Джисон, глядя большими глазами снизу-вверх, Минхо судорожно кивает. Никто из них не знает, как сильно он скучал, как часто думал о том, как хорошо ему было с ними. У джисонова рта нет ни тени рефлекса, и он впускает член сразу до глотки, сосет, мокро, с удовольствием причмокивая, восхитительно порочный. Минхо хватается за его затылок в надежде на жалкую секунду перерыва, но Чанбин толкается напористее, втрахивая его в рот Джисону, и Минхо громко, жалобно хнычет, просит: — Нет, дай мне секунду, подожди, нет. Никто не слушает его «нет», никто не подчиняется его мольбам, если в них нет стоп-слова — таковы правила, которые обожают все четверо, — наоборот, Чанбин, зарываясь пальцами в мякоть бедра, бьётся резче, Джисон сжимается горлом, сыто постанывая и ласково процарапывая кончиками пальцев мягкие стенки, спазмирующиеся вокруг члена Чанбина. Минхо слишком близко, слишком быстро, оргазм разбивает его так сильно, что срывается голос. Лицо Джисона проявляется над ним как лунное затмение на кровавом небе, распахиваются вспухшие, растертые губы. Сперма льется с них длинной ниткой вместе со слюной прямо Минхо на грудь, но Джисон не даёт ей растечься, вымазывает пальцы, растирая по ключицам, по истерзанному соску, стискивая его снова и с силой потягивая. — Вот так, — ласково тянет он, услышав рваный всхлип, и растягивает мокрые губы в ослепительной садистской улыбке, — такой красивый котенок. Минхо благодарно мычит, сцеловывая с них собственный вкус, когда Джисон прижимает его своим телом к Чанбину. — Ты же знаешь, что мы не остановимся, — осторожно напоминает Джисон, пристраиваясь ближе. Минхо кивает. Ему нужно, чтобы они не останавливались. Ему нужно, чтобы они использовали его, выжали досуха, чтобы навсегда запомнили, что для них не будет никого лучше него. Когда Джисон наполняет его одновременно с Чанбином, под ребрами нестерпимо горит — он слишком чувствительный, поцелуи не дают дышать, — но он заставляет себя разжаться и обмякнуть, растворяясь в эйфории осознания, насколько Джисону с Чанбином хорошо в нем. Они стонут с надсадной хрипотцой, вслепую расцеловывая лицо, шею, плечи, трахают его вразнобой даже не задумываясь о ритме, просто пользуются как игрушкой, которую купили на двоих. — Блять, — всхлипывает Джисон, раздвигая его задницу в попытке подтащить ближе к себе, но только открывая ещё больше, — так хорошо, хен, умоляю, быстрее. Минхо жмурится от жгучего чувства натяжения, от того, что Джисон обращается не к нему, а к Чанбину, потому что стонет протяжно и высоко, когда Чанбин набирает темп, плотно втираясь в его член своим. Минхо между ними — нет. Минхо — вещь, послушная кукла, мокрый флешлайт, с которым они не могут расстаться, и потеря контроля над собственным телом швыряет его в пьяный транс. Он видит немного со стороны, словно не собой, как Чан подходит ближе, раздеваясь по пути, как садится у них над головами, дёргая Минхо вверх за волосы, мягко, но требовательно. — Мне так этого не хватало, — выдыхает Чан на грани благоговейного шёпота. В нем столько любви, столько долгожданного облегчения, что Минхо только от этого, кажется, находит силы в обмякшем теле и приподнимается на локте. — Поверить не могу, что наконец увижу, как ты на самом деле выглядишь с полным ртом моего члена. Минхо закрывает глаза и вываливает язык, позволяя Чану тереться об него головкой, размазывать смазку по губам, по щекам, пачкая его как следует, прежде чем толкнуться внутрь. Минхо стонет от ощущения знакомой тяжести, смыкается губами потуже, но Джисон с Чанбином начинают двигаться снова, одновременно с Чаном, напоминая, где место Минхо — в их пользовании, в их контроле. Ему не нужно стараться, ему не нужно ничего делать, нужно просто принадлежать. Они трахают его тело все вместе, с лёгкостью подстраиваясь под единый ритм и мешаясь в тяжёлом дыхании, выбивая из него сдавленные, булькающие всхлипы. — Ещё немного, — выдыхает Чан, перехватывая его голову поудобнее, чтобы толкнуться головкой между трепещущих стенок горла. — Умница, расслабься, вот так, совсем как раньше. — Такой послушный котенок, — восхищённо бормочет Джисон и целует в шею, словно точно чувствует, где член Чана распирает сильнее всего. Ему кажется, что он больше никогда не станет собой, что его предназначение — раствориться в них троих, слиться воедино. Он чувствует каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй, которыми обмениваются Джисон с Чанбином, когда они зажимают его между собой так крепко, что невозможно дышать, кончают глубоко внутри почти одновременно. — Сожмись, котенок, вот так, — шепчет Чанбин. Минхо не понимает ни слова, но тело реагирует беспрекословно, ноет, неохотно выпуская их из себя, и сжимается вокруг теплой силиконовой пробки. Чужие руки отпускают его всего на секунду, но он валится на спину как потерявшая шарниры кукла, стонет потеряно, пока Чан не спускает на его лицо. Сперма течет по щекам, пачкает губы и подбородок, но Минхо не пытается ее слизать, не пытается двигаться — не существует, пока им не захочется. — Такой красивый, — восхищённый голос Джисона осыпает тело мурашками. Когда к нему снова прикасаются, тело словно пронзает электрический ток, вспыхивая теплом под отпечатками рук. Он чувствует себя невесомым кипящим облаком, ещё больше — в руках Чанбина, который сгребает его снова и утаскивает за собой к изголовью, усаживая между своих ног и раздвигая бедра в стороны, показывая словно товар. Минхо открывает глаза и от восхищённых голодных взглядов Чана с Джисоном немного задыхается. — Видишь, что ты с нами делаешь, — бормочет Чанбин, наглаживая его тело и потираясь твердым членом об поясницу. Минхо наклоняет голову, выпрашивая больше поцелуев в шею. — Так хорошо, что мы больше не в той комнате, нам незачем торопиться. — Мягкие горячие ладони ползут вниз по животу, ныряют под член, трогая растертую кожу вокруг пробки и заставляя его скулить. — Мы можем трахать тебя сколько захотим, хоть все выходные, пока не наполним тебя до краев. Чанбин аккуратно вытаскивает пробку и наполняет его снова, проталкивая член с громким мокрым чавканьем, Минхо запрокидывает голову ему на плечо, стонет, чувствуя, как обильно сочится на чужой член от каждого толчка, как Чанбин дёргает его под коленями, заваливая на себя и удерживая на весу, совсем без труда. — О нет, — насмешливо тянет Чан, подползая ближе, чтобы потрогать пальцами мокрую дырку, сомкнувшуюся вокруг Чанбина, — наш малыш так течет, мне кажется, мы его слишком растрахали. Минхо так сильно краснеет, что в груди томно, сладко печет — он слишком открыт, испорчен, выставлен на обозрение с раздвинутыми ногами и задницей, полной члена и спермы. — Или наоборот, недостаточно, — так же игриво подхватывает Чанбин, мягко, почти лениво покачивая бедрами и втираясь глубже. Чан улыбается солнечно, так угрожающе ласково, что Минхо, мгновенно понимая, испуганно бормочет: — Нет, — горло дерет от хрипа, — вы не поместитесь. — Ты думаешь? — невинно спрашивает Чан, прижимаясь ближе, чтобы потереться членом рядом с членом Чанбина. — Нет, — повторяет Минхо, чувствуя как начинает задыхаться от лёгкой паники. Чан мягко приподнимает его за подбородок. — Глаза на меня. Минхо поднимает взгляд, и все вновь встает на свои места. Они ждут стоп-слова. Он не скажет его, он не хочет, он хочет их обоих, всех троих, его тело боится, но сознание хочет этого больше всего на свете. Минхо не отвечает, только дёргает к себе за шею, целуя так больно и жадно, чтобы Чан без слов понял, как сильно он этого хочет. Когда Чан проталкивается внутрь, Минхо все ещё кажется, что это невозможно, но он оказывается все глубже и глубже, и мир как будто трещит пополам вместе с ним, удерживаясь в целости на одной хрупкой дрожащей нитке. Минхо дрожит весь, замирая в немом обомлелом стоне, пока смотрит, как два толстых члена наполняют его одновременно. Слезы проливаются по стянутой коже на щеках, жгутся, но не так сильно, как горит внутри, и Минхо как будто немного умирает, вспыхивает в выжигающем чувстве мазохисткого кайфа. — Ещё, — сипит он жалобно-ломко и, стоит Чану аккуратно качнуться, сдавленно стонет: — Ах– умоляю, пожалуйста, пожалуйста. Они могли бы принять это за просьбу прекратить, но они знают его, знают лучше, чем кто-либо, чувствуют, и, едва его тело разжимается совсем, трахают его по очереди, удерживая на весу вдвоем, целуют его, друг друга, жмутся в слепой жажде. — С ума сойти, — выдыхает Джисон, трогая проступающий бугор у Минхо на животе, смотрит огромными восторженными глазами. — С-сожми, сожми, — судорожно хнычет Минхо, и его стон теряется ещё в двух, когда Джисон плотно потирается ладонью по бугру, стикивает пульсирующий член в ладони. Минхо не может дышать, зажатый между тремя, целует их по очереди, одновременно, всхлипывает от слез, тающих под джисоновым языком. Он, кажется, отключается на несколько секунд, теряя связь с сознанием и отдаваясь им в полное пользование, а возвращается — все ещё в их руках, в крепкой хватке, в поцелуях, полных исступленной жадности. — Мы тебя любим, Минхо. — Он не знает, чей голос слышит, кто гладит его по лицу, кто обнимает так крепко, пока бормочет с боязливым нетерпением. — Мы очень тебя любим, ты нам нужен, пожалуйста, останься с нами. Когда он открывает глаза, комнату заливает не алым светом, а мягким лиловым, нежным, как бережные прикосновения рук, вытирающие его обессилевшее тело тёплыми полотенцами. — Котенок, — мягко зовёт Чанбин. Минхо не сразу узнает его лицо среди других двух, моргает, бессильно закрывая глаза обратно. Точно, они звали его котёнком из-за кошачьей маски. — Не пугайся сейчас, ладно? Минхо кивает в полном доверии, понимая, что происходит, только когда чья-то ладонь давит на низ живота, и он протяжно ноет, чувствуя как из него льется. — Боже, — вздыхает он, качая головой, пока его задница все сочится и сочится, — вы сколько раз в меня спустили, псины озабоченные? — До того как ты отключился? — весело спрашивает Джисон. — Или после? Минхо устало смеётся вместе с ними, даже не пытаясь сопротивляться, когда ему снова разводят бедра, только ерошит любовно опустившие между ног три лохматые макушки и довольно выдыхает: — Я тоже вас люблю.