Аморфа

Их вилла на итальянском побережье тонула в агонии заката. Жидкое золото заливало террасу, дверь на которую была распахнута настежь, приглашая вечерний бриз, белоснежные простыни на их кровати были окрашены этим же ласковым солнцем. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным солёным дыханием моря, сладковатым томлением жасмина и терпким, животным запахом секса. Ганнибал стоял у каменных перил, наблюдая, как солнце, как раскалённый шар, тонет в пурпурной пучине моря. Он был босой, в льняных брюках, небрежно натянутых на бёдра. Его тело, покрытое тонкой паутиной бледных шрамов — их общих шрамов — дышало расслабленной мощью, готовностью к движению, присущей большой кошке. Он чувствовал на своей коже взгляд Уилла, ощущал его почти физически, как лёгкое прикосновение, как тепло. Уилл лежал на кровати, раскинувшись с бессознательной грацией измождённого божества. Его мятая рубашка валялась на полу, а тонкая, влажная плёнка пота покрывала грудь и живот, заставляя кожу блестеть в последних лучах солнца. Тело горело, память о только что пережитом наслаждении всё ещё пульсировала в нём горячими, ленивыми волнами. Он следил за игрой света и тени на спине Ганнибала, за плавной, почти змеиной работой мышц под бледной кожей. «Он смотрит на закат, как смотрел только что на меня, — мысль Уилла была вязкой и медленной, как стекающий мёд. — С тем же голодом, с тем же желанием поглотить, присвоить, растворить в себе». Он провёл ладонью по своему животу, чувствуя, как под кожей вздрагивают переутомлённые мышцы и снова пробегает мелкая дрожь. Запах Ганнибала — дорогого сандалового мыла, металлического оттенка крови, просочившейся сквозь поры во время их недавней схватки, и чего-то неуловимого, что было просто им — всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с его собственным, более диким и солёным. Ганнибал обернулся. Его глаза, казалось, впитали весь угасающий свет и теперь горели изнутри собственным мерцающим огнём. Он медленно, с наслаждением прошёлся взглядом по обнажённому телу Уилла, задержался на синеватом отпечатке своих зубов на ключице, на влажном блеске кожи. — Ты сегодня был особенно отзывчив, — его голос был низким, он вибрировал в наполненном страстью воздухе, словно виолончель. Уилл прикрыл глаза, позволяя знакомой волне стыда и гордости накатить на него. — Просто... тишина, — выдохнул он. — После. В голове. Она успокаивает. Ганнибал бесшумно подошёл к кровати. Он не садился, а стоял над ним, заслоняя собою остатки света, превращаясь в живой силуэт. Его пальцы, длинные и изящные, с тонкими, но сильными фалангами, коснулись синяка на ключице Уилла, провели по нежной коже, заставив того задержать дыхание. — Тишина — это дар, который я тебе дарую, дорогой. Снова и снова. Ценой твоих криков. Его рука скользнула ниже, ладонь легла плашмя на голую кожу живота Уилла, почувствовала, как тот вздрагивает всем телом. Уилл заговорил, и его голос прозвучал хрипло: — Но сегодня... тишина слишком громкая. В ней слышны отзвуки только нас двоих. Мне нужен шум. Мне нужно, чтобы ты увидел мир за стенами этой комнаты и вспомнил, что выбрал именно это. Меня. Его слова были не просьбой. Это был приказ, завуалированный под соблазн. Ганнибал поднял глаза и встретил его взгляд. В глазах Уилла плясали чёртики вызова и полной, безоговорочной капитуляции. — Хорошо, — прошептал он, и в этом шёпоте было обещание. — Но только если там будет хороший виски. Уилл приподнялся на локте, и его губы оказались в сантиметре от губ Ганнибала. — Будет самый лучший виски. И обещаю... после мы вернемся к нашей тишине. --- Их номер в отеле дышал иной атмосферой: прохладной, стерильной, пахнущей дорогими чистящими средствами и ледяным шампанским в серебряном ведёрке у кровати. Ева стояла на коленях на густом ковре. Перед ней, спиной к большому итальянскому зеркалу в позолоченной раме, стояла Вилланель. Ева застёгивала крошечные, почти невидимые застёжки на её платье цвета кровавого рубина. Шёлк был прохладным и скользким под её пальцами, но кожа Вилланель под ним — обжигающе горячей. Вилланель наблюдала за Евой в зеркало. Смотрела, как её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас слегка дрожат, как её взгляд сосредоточен на своей работе, на каждом сантиметре её тела. — Ты делаешь это так серьезно, моя дорогая, — прошептала она, её голос был томным, обволакивающим, как мёд. — Как будто от этого зависит твоя жизнь. Ева защёлкнула последнюю застежку. Её руки не опустились, а скользнули вверх, вдоль стройной, гибкой спины Вилланель, чувствуя под шёлком напряжение стальных мышц. Она прижалась губами к её позвоночнику, чуть выше линии платья, оставляя невидимый, но ощутимый след. — От этого зависит наша жизнь, — тихо ответила Ева, её дыхание обожгло кожу Вилланель. — Каждая деталь. Каждое движение. Ты — живое пламя, Оксана. И я всегда рядом, боясь и обжечься, и потушить. Вилланель медленно повернулась. Её движения были плавными, лишёнными всякой суеты, как у змеи, сбрасывающей кожу. Она взяла лицо Евы в свои ладони. Её пальцы были сильными, властными. — Ты не обожжёшься, — заявила она, глядя ей прямо в глаза. Её взгляд был тёмным, бездонным, полным обещаний и скрытых угроз. — Потому что ты — единственная, кто сделан из того же огня. Ты просто боишься своего собственного жара. Она наклонилась и прикоснулась губами к её губам. Это был не нежный поцелуй. Это было напоминание. Захват. В нём была вся ярость их первой встречи, вся боль их расставаний и вся неуёмная, дикая радость их побега. Ева ответила ей с той же силой, впиваясь пальцами в её плечи, притягивая её ближе, стирая последние следы дистанции между шелком её платья и простой хлопковой футболкой, в которой была сама Ева. Когда они наконец разъединились, дыхание их было прерывистым. Вилланель прижалась лбом ко лбу Евы. — Мне скучно, — прошептала она, и в этом признании была детская, почти уязвимая нотка. — Мне нужно новое развлечение. Новые лица. Мне нужно... чтобы ты увидела себя их глазами. Увидела, какая ты потрясающая, когда стоишь рядом со мной. Ева улыбнулась, её губы были влажными и опухшими от поцелуев. — Ты просто хочешь покрасоваться. — Да! — Вилланель рассмеялась, её настроение мгновенно переменилось. Она отступила на шаг, и платье зашелестело вокруг неё, как струящаяся кровь. — Я хочу, чтобы они смотрели на нас и сходили с ума от зависти. От желания. От страха. Я хочу, чтобы ты чувствовала их взгляды на своей коже, как ты чувствуешь мои. Она протянула руку. — Пойдём. Поиграем. А потом... — её взгляд скользнул по огромной кровати, застеленной чёрным шёлком, — мы вернемся, и я покажу тебе, каково это — быть единственным человеком в мире, который может приручить бурю. Ева взяла её руку. Её пальцы сплелись с пальцами Вилланель в тугой, нерушимый узел. Она чувствовала прилив адреналина, тот самый, что когда-то заставлял её гоняться за этой женщиной, а теперь заставлял идти с ней рука об руку. Это было опасно. Это было безумно. И это было самое живое, что она когда-либо чувствовала. И когда эти две пары, каждая в своём сладостном, грешном предвкушении вечера, направились в бар, они несли с собой не просто желание развлечься. Они несли заряженное пространство между своими телами, невысказанные слова, оставленные на коже следы и ненасытную жажду, которую ни один бар, ни один виски и ни одна случайная встреча не могли утолить, а могли лишь на мгновение отвлечь от неё, чтобы потом вернуть к ней с новой, удвоенной силой. --- Бар «Аморфы» встретил их волной томного саксофона и густого, как пролитый мёд, воздуха. Свет был настолько приглушённым, что казалось, будто сам воздух состоит из золотой пыли; тени на стенах танцевали под аккомпанемент джаза, сливаясь в порнографические, изломанные силуэты. Ганнибал и Уилл вошли в этот полумрак, и их появление не было простым входом. Это было вторжение двух стихий. Они заняли свой столик в углу, и Ганнибал, снимая пиджак, сделал это с такой медленной, почти ритуальной грацией, что движение его рук напоминало более интимное раздевание. Он повесил пиджак на спинку стула, и его взгляд скользнул по Уиллу, который скинул свою клетчатую рубашку, повесив её также на свой стул, и остался в простой белой футболке, обтягивающей торс. Это было маленькое, интимное разоблачение, дразнящее и полное смысла. «Он выставляет себя напоказ, — с пронзительной ясностью подумал Ганнибал, наблюдая, как мышцы спины Уилла играют под тонкой тканью. — И этот показ предназначен только для меня». Жар от их недавней близости всё ещё пылал под кожей Ганнибала, и в полумраке бара вид Уилла, заказывавшего свой виски низким хриплым голосом, разжёг его вновь. Уилл сделал первый глоток, и огонь распространился по его жилам. Он чувствовал взгляд Ганнибала на себе — тяжёлый, влажный, как прикосновение языка. «Он смотрит, как смотрел на меня час назад, когда я был под ним, — промелькнуло у него в голове, заставляя кровь прилить к лицу. — Он всё ещё ест меня. Пожирает глазами». Он украдкой посмотрел на сильные руки Ганнибала, лежавшие на столе, и представил их на своей коже, сжимающие, держащие. Его собственное тело отозвалось смутным, глубоким трепетом. Именно в этот момент дверь в бар открылась, впустив порцию прохладного ночного воздуха и их. Вилланель вошла, как будто сцена была подготовлена специально для неё. Её платье цвета кровавого рубина облегало каждый изгиб так плотно, что, казалось, было второй кожей. Она на мгновение замерла на пороге, позволяя всем присутствующим оценить её появление, прежде чем сделать первый шаг — плавный, кошачий, полный сознательной, хищной грации. Ева шла за ней, её тёмно-синий костюм был глотком прохлады после визуального жара, но в её глазах плескалось целое море — там бушевала та самая буря, которую могла разбудить только Вилланель. Прежде чем их проводили к столику, Вилланель обернулась к Еве. Её пальцы, длинные и ухоженные, легонько коснулись запястья супруги, скользнули по коже под манжетой пиджака, нащупывая знакомый учащённый ритм пульса. — Нравится? — тихо спросила она, и в этом вопросе был не только интерес к мнению, но и глубокая, хищная потребность в одобрении, в подтверждении своей власти над вниманием Евы. Ева позволила себе маленькую, почти невидимую улыбку, чувствуя, как под чужим прикосновением закипает кровь. Она наклонилась чуть ближе, её дыхание смешалось с ароматом духов Вилланель — сладких, с горьковатой нотой чёрной смородины и пачули, как отравленные конфеты. — Слишком ярко для засады, — так же тихо парировала она, вспоминая их прошлые жизни. — Но для вечера с тобой — в самый раз. Их усадили за соседний столик. Вилланель, устроившись на диване с томной негой, вытянула ноги так, что её лодыжка почти касалась ноги Евы под столом. Её радар, настроенный на смесь угрозы и потенциального развлечения, сработал мгновенно. Оценивающий взгляд скользнул по Ганнибалу, затем по Уиллу. — А что у нас тут? — прошептала она, наклоняясь к Еве так близко, что её губы почти касались мочки уха женщины. — Двое симпатичных волков в несочетающихся прикидах. Один — с видом коллекционера, который оценивает экспонат для своей галереи уродцев. Другой... боже, с глазами затравленного оленя, который научился бодаться и, кажется, начал получать от этого удовольствие. Она бросила на мужчин быстрый оценивающий взгляд, полный дерзкого вызова, и тут же добавила, уже глядя на Еву, сжимая её пальцы своими: — Не волнуйся, если понадобится, я их быстро осажу. Один мой взгляд, и они побегут за самым дорогим шампанским, как приличные мальчики. Ева не отводила взгляд от Вилланель, наблюдая, как в её глазах играют огоньки азарта. Она успокаивающе провела большим пальцем по её костяшкам. — Не торопись с выводами, — её голос был тихим, но твёрдым. Она на мгновение скользнула взглядом по Уиллу, уловив в его позе нечто знакомо-напряжённое. — Возможно, они вместе. --- Ганнибал отметил соседок по столику мгновенно. Его взгляд, словно скальпель, препарировал образ первой: безупречный крой платья, дорогая ткань, уверенность, исходящая не от статуса, а от глубочайшего врождённого самоосознания. Она была воплощением контролируемой аутентичности. За ней следовала вторая женщина, чья сдержанная элегантность и внимательный, сканирующий взгляд выдали в ней человека, привыкшего к опасности и управляющего ею. «Интересно, — пронеслось в сознании Ганнибала. — Две стороны одной медали. Пламя и фитиль. Обе в равной степени воспламеняющие и разрушительные». Он слегка наклонился вперёд к Уиллу, его интерес был явно пробуждён. — Посмотри, дорогой, — тихо произнёс он, едва заметно кивнув в их сторону. — Настоящая вспышка цвета в этой монохромной толпе. А её спутница... Чувствуется сталь под шёлком. Наблюдай. Уилл почувствовал их присутствие ещё до того, как поднял глаза. Его психический радар уловил диссонансную ноту — яркую, почти агрессивную энергию и глубинную, скрытую напряжённость. Он заставил себя посмотреть. — Они заметили нас, — констатировал Уилл, его голос был низким, без эмоций. Он сделал глоток виски, ощущая, как он жгуче стёк к желудку. — Могут подумать, что мы хотим к ним подкатить. Двое мужчин в баре, пристально разглядывающих пару женщин. Классика. Уголок рта Ганнибала дрогнул в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Пусть думают. Интерпретация — это отражение самого интерпретатора. Их предположения расскажут о них больше, чем о нас. Но я сомневаюсь, что они столь поверхностны. Взгляд у них... слишком осознанный. Слишком опытный. — Опытный в чём? — хмыкнул Уилл, избегая смотреть прямо на соседок, но ощущая их присутствие на периферии своего взгляда, как два ярких, горящих пятна. — В искусстве выживания, — мягко пояснил Ганнибал. — В сокрытии истинной природы под маской нормальности. Разве тебе это не знакомо? --- Первые полчаса прошли в ритме тихого взаимного изучения. Четыре пары ушей улавливали обрывки чужих диалогов, складывая из них мозаику. Со столика женщин доносились оживлённые, хотя и приглушённые реплики. Вилланель, играя бокалом, с энтузиазмом продолжала тему безвкусицы. — ...и ты представляешь, эта ужасная сумка была не просто кричащей, — её голос, звонкий и небрежный, легко долетал до соседнего стола. — Она была преступной. Фальшивая Prada с ужасающей строчкой. Настоящее эстетическое насилие. Хуже, чем тот уродливый свитер, что ты заставила меня сжечь в Риме. Ева покачала головой, сдерживая улыбку. — Я не заставляла. Я настоятельно рекомендовала. В интересах общественной безопасности. Но, согласна, некоторые вещи не просто безвкусны — они оскорбительны. Ганнибал, чей слух был настроен как у дирижера, улавливал каждую ноту в этом дуэте. Он слышал не просто светскую болтовню. В голосе русской слышалась сталь, обожённая в огне абсолютной уверенности в своём праве вершить суд над миром. В ответах англичанки сквозила не просто снисходительность, а глубокая, закалённая болью сила — сила того, кто видел абсурд и хаос и научился не бояться их, а направлять. В свою очередь, женщины тоже не оставались в долгу. В паузе между их собственным разговором Вилланель замерла, услышав обронённые Уиллом слова. Его голос был тихим и задумчивым, будто он разговаривал сам с собой. — ...никогда не понимал азарта спиннинга, — сказал он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Просто забросил и тянешь. Нахлыст... это другое. Это медитация. Ты часами изучаешь воду, читаешь течение, как открытую книгу... подбираешь мушку. Ты не просто ловишь рыбу. Ты на время становишься частью реки. Вилланель медленно подняла бровь, с новым интересом разглядывая Уилла через полуприкрытые веки. — Нахлыст? — тихо прошипела она Еве, её губы искривились в скептической усмешке. — Это тот, где ты часами размахиваешь удочкой, как сумасшедшая балерина, чтобы обмануть какую-то тупую рыбу? Звучит утомительно. Ева кивнула, но её внимание уже привлек Ганнибал, который ответил Уиллу. Его фраза была произнесена с такой отточенной ясностью, что казалось, он обращался ко всему залу. — Любая форма охоты, достойная этого названия, Уилл, — это диалог, — прозвучал его бархатный, властный голос. — Не просто добыча, а тонкое искушение. Вы предлагаете добыче иллюзию выбора, уже зная его исход. В этом и заключается истинное искусство — не в захвате, а в самом акте соблазнения. Ева нахмурилась, её пальцы замерли на ножке бокала. Она наклонилась к Вилланель. — Слышала? Он говорит об охоте так, будто читает лекцию по философии. А его друг... он говорит о слиянии с рекой, как если бы сам не раз был и рыбаком, и рыбой. Именно в этот момент, под впечатлением от этой странной параллели, Ева нашла в себе иронию. Она наклонилась к Вилланель и тихо, почти шёпотом, сказала: — Похоже, мы не единственные, кто охотится на хищников. Шутка, тихая и откровенная, была предназначена только для Вилланель. И та отреагировала не своим обычным вычурным, театральным смехом, а коротким, искренним и по-настоящему счастливым. Этот звук, чистый и неожиданный, прозвучал как хлопок в ладоши в тишине и заставил Уилла непроизвольно поднять взгляд. Их взгляды встретились: Уилла, пойманного на моменте непроизвольной эмпатии к этому всплеску радости, и Евы, заметившей его реакцию. Смущённо, но с лёгкой улыбкой, смягчающей её обычно настороженное выражение, Ева в ответ ему коротко кивнула. Этот неожиданный, искренний момент стал тем крючком, на который Ганнибал тут же подцепил возможность. Он повернулся к их столику с безупречной светской улыбкой, в которой, однако, читалось лезвие. — Простите за бестактность, — его голос, бархатный и глубокий, легко перекрыл фоновый джаз. — Но столь искреннее проявление радости — редкий и ценный дар в наше циничное время. Позвольте предложить вам выпить. В честь прекрасных моментов, которые, я чувствую, для вас столь же уникальны, как и вы сами. Вилланель медленно перевела на него взгляд. Её глаза, мгновение назад мягкие от смеха, снова стали острыми, как бритва. В них читалась готовая вспыхнуть насмешка, ожидание банального кавалерского подката. «Ну началось, — пронеслось в её голове. — Сейчас пойдёт разговор о том, что такие прекрасные дамы не должны сидеть одни...» — Мелодия обычно стоит дорого, — парировала она, играя с ободком своего бокала, её голос сладок, как яд. — Но для такого... ценителя мы не против. Я — Вилланель. А это моя Ева. Она представила Еву с особым акцентом, бросая Ганнибалу безмолвный вызов: «Попробуй, позаигрывай с ней». Но Ганнибал лишь слегка склонил голову, его взгляд был оценивающим, но лишённым пошлого любопытства. — Ганнибал. А это мой Уилл, — он представил Уилла с той же интонацией, какой Вилланель представила Еву — как нечто бесценное и неприкосновенное. И что-то щёлкнуло. Напряжение, вызванное ожиданием флирта, мгновенно испарилось, сменившись острым, живым интересом. Это было представление не двух одиноких мужчин двум одиноким женщинам. Это было представление двух пар. Официант по указанию Ганнибала принёс свежие бокалы и бутылку элегантного белого бургундского. Лёд, ещё не успевший образоваться по-настоящему, растаял без следа. — Итак, «Аморфы», — начала Вилланель, её взгляд скользнул по интерьеру. — Неплохой вкус. Чувствуется рука человека, который понимает, что атмосфера — это не только свет и музыка, но и правильные текстуры, — она провела ладонью по кожаной обивке дивана, и её жест был на удивление чувственным, почти ласкающим. — Текстуры, запахи, игра света и тени, — подхватил Ганнибал, его глаза блеснули. — Всё это создает единый ансамбль. Как хорошо сочетающийся костюм. Каждая деталь должна работать на общее впечатление. — О! — Вилланель оживилась, как ребёнок, нашедший единомышленника. — Именно! Вот, скажи им, — она толкнула локтем Еву, — я же всегда говорила, что тот уродливый абажур в нашем номере в Венеции разрушал всю гармонию. Это было преступление против эстетики. Ева вздохнула, но улыбка выдавала её смирение. — Он был функционален. — Функционален? — возмущённо воскликнула Вилланель. — Он был оскорблением для глазной сетчатки! Ганнибал, я уверена, вы меня понимаете. — Безусловно, — мужчина сделал глоток вина. — Безвкусица — это не просто отсутствие стиля. Это агрессия. Насилие над чувствами окружающих. Я, например, однажды покинул вечерний приём только потому, что хозяин подал к уткам неподобающий соус. Вилланель захихикала, встретившись с ним взглядом в полном взаимопонимании. Пока они погрузились в разговор о пороках современного дизайна и тонкостях высокой кухни, Уилл наблюдал за Евой. Она сидела, обхватив бокал руками, и слушала, и в её глазах он читал знакомую смесь усталости и глубочайшего интереса. — А вы разделяете их... энтузиазм? — тихо спросил он, кивнув в сторону Ганнибала и Вилланель, которые сейчас горячо обсуждали достоинства какой-то конкретной коллекции от кутюр. Ева встретила его взгляд, и в её глазах мелькнуло облегчение. — Их диалог напоминает мне схватку двух павлинов, — так же тихо призналась она. — Красиво, но утомительно. Ты, кажется, понимаешь. Уилл кивнул, глядя в свой бокал. — Мой энтузиазм обычно заканчивается там, где начинаются разговоры о правильной сервировке стола. Я больше по работе. По практическим вещам. — Работа? — мягко спросила Ева. Уилл на мгновение замялся, но что-то в её спокойном, лишённом осуждения взгляде заставило его ответить. — Раньше я ловил преступников. Теперь... теперь я в основном занимаюсь моторами. Лодочными. Это проще. Под столом его колено коснулось колена Ганнибала. Не для привлечения внимания, а просто так, по привычке, ища точку опоры. Ганнибал, не прерывая дискуссии о творчестве какого-то модельера, положил свою руку Уиллу на бедро, ладонью вниз, твёрдо и успокаивающе. Это было быстрое, почти незаметное движение, но Ева его уловила. — Я понимаю, — сказала она Уиллу, и в её голосе звучала неподдельная теплота. — Я тоже была по ту сторону закона. Агент. Теперь я в основном занимаюсь тем, что слежу, чтобы она, — она едва заметно кивнула на Вилланель, — не купила очередное «произведение искусства», которое взрывается. Уилл хрипло рассмеялся. — Удачи с этим. — Спасибо, — Ева улыбнулась в ответ. — Мне она нужна. Тем временем Ганнибал и Вилланель дошли до сути. — Искусство, — говорил Ганнибал, его пальцы вычерчивали невидимые линии в воздухе, — это не просто создание прекрасного. Это акт трансгрессии. Преодоление границ, в том числе и моральных. — Да! — Вилланель сияла. Её нога под столом нежно касалась ноги Евы, требуя подтверждения. — Именно! Это жест. Яркий, дерзкий, иногда болезненный. Как татуировка. Или идеально выполненное убийство, превращённое в спектакль. Это меняет ландшафт, не так ли? Ганнибал смотрел на неё с почти отеческим одобрением. — Вы невероятно проницательны. Оно меняет не только ландшафт, но и того, кто его совершает. Превращает его в творца. В демиурга. --- Разговор шёл легко, подпитываемый вином и взаимным любопытством. Вилланель, смеясь, откинулась на спинку дивана, её рука легла на шею Евы, пальцы впутались в её волосы с инстинктивной хищной нежностью. Взгляд скользнул по безупречному пиджаку Ганнибала, по его невозмутимому лицу. — Знаешь, Ганнибал, — начала она, растягивая гласные, — от тебя так и веет... дорогим образованием. И не британским. Что-то континентальное. И твоя работа... Дилер антиквариата? Нет, слишком скучно. Арт-консультант для очень богатых и очень скучных людей? Ближе, но все равно не то. Ганнибал позволил себе лёгкую улыбку, наслаждаясь её попыткой разгадать его. Он сделал небольшой глоток вина, давая себе время на ответ. — В некотором смысле, я действительно консультирую по вопросам приобретения уникального опыта. Я был хирургом. А теперь моя практика стала более... приватной. Я помогаю людям переосмыслить их природу. Избавиться от лишнего. Его взгляд на мгновение задержался на Уилле, и в нём промелькнула бездонная глубина. Уилл, чувствуя этот взгляд, отвёл глаза, но его рука сама нашла под столом руку Ганнибала и сжала её — жест, полный сложной смеси отчаяния и согласия. Вилланель не пропустила этот взгляд. Её глаза сузились. — Переосмыслить природу... — прошептала она, как будто пробуя на вкус эти слова. — Звучит болезненно. И дорого. А вы откуда? В голосе слышны обертоны... Литва? С примесью чего-то более утончённого. Италия, возможно. — Моя родина — это скорее состояние ума, Вилланель, — парировал Ганнибал, уклоняясь от прямого ответа с лёгкостью фехтовальщика. — А вы? Ваш английский безупречен, но в нём проскальзывают музыка славянской души и та целеустремлённость, что родом из холодных зим. Вилланель рассмеялась, сияя от удовольствия. Ей нравилась эта игра. — О, я гражданинка мира. Родилась в одном месте, переродилась в другом, а настоящий дом нашла... — она посмотрела на Еву, и её взгляд смягчился на долю секунды, — в третьем. А что до работы... Я сейчас в творческом поиске. Создаю вещи. Иногда — настроения. Иногда — хаос. Тем временем Уилл и Ева, предоставленные сами себе, поддерживали свой, более тихий диалог. — Они могут продолжать так всю ночь, — тихо сказал Уилл, наблюдая, как Ганнибал и Вилланель всё глубже погружаются в обсуждение «эстетики смерти в барочной живописи». Ева кивнула, с легкой улыбкой следя за Вилланель. — Она счастлива. Нашла кого-то, кто говорит с ней на одном языке. На языке... — она запнулась, подбирая слово. — На языке тех, кто смотрит на человечество как на коллекцию странных и иногда забавных экспонатов, — закончил за неё Уилл. — Ты, кажется, не понаслышке знаешь об этом. Уилл мрачно хмыкнул. — Я был одним из таких экспонатов. Потом стал смотрителем. Теперь я просто живу здесь. Он сделал жест, охватывающий и бар, и мир за его стенами. В этот момент джазовое трио заиграло что-то медленное, томное, саксофон заводил чувственную, манящую мелодию. Уилл вдруг поднялся. Его движение было немного резким, как будто он решил перерезать напряжённую нить их разговора. Он смотрел на Еву, но всем существом чувствовал пристальный взгляд Ганнибала, вонзившийся в него, как стальной кол. — Хочешь потанцевать? — спросил он, и его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Ева на мгновение замерла, почувствовав, как пальцы Вилланель инстинктивно сжимаются на её запястье. Она встретила взгляд Уилла и увидела в нём то же самое — вызов, брошенный их ласковым тиранам, маленький акт неповиновения. — Да, — сказала она, высвобождая руку. — Думаю, это прекрасная идея. Мы скоро вернёмся. Они оставили за столом гробовое молчание. Ганнибал не проронил ни слова, но его пальцы слегка сжали ножку бокала. Вилланель смотрела им вслед с застывшей на лице улыбкой, в её глазах плясали чёртики глупой ярости и любопытства. Никто из них не произнёс ни звука протеста. На площадке Уилл и Ева оказались в призрачном круге света. Они держались на почтительной дистанции, но их движения были на удивление синхронны. — Чувствуешь, как от них веет ревностью? — тихо процедил Уилл, ведя Еву в плавном повороте. — Как будто мы взяли их любимые игрушки. Ева позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку. — О, да. Моя сейчас, я уверена, представляет, как заказывает на тебя пулю. Или на меня. Или на нас обоих. Для неё это проявление нежности. — Знакомо, — Уилл рассмеялся, но в его глазах мелькнула не боль, а странная нежность. — Мой как-то раз заметил, что я переставил его фолианты по дате издания, а не по хронологии событий, как он предпочитает. Следующие несколько часов он лично руководил процессом «исправления ошибки». — А моя коллекционирует дорогие ножи и мои старые шрамы, — мечтательно произнесла Ева, делая изящный шаг назад. — Говорит, они мне к лицу. Как думаешь, они там уже договорились, кто из нас станет главным блюдом на их следующем ужине? Уилл наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её щеки. — Ошибаешься в самой сути. Они не захотят меняться. Мой желает поглотить каждую частицу моего существа, чтобы я навсегда остался в нём. А твоя... твоя хочет растянуть наслаждение от обладания тобой на всю вечность, — он откинулся назад, и в его взгляде читалось странное понимание. — Каждый из них жаждет съесть свою пару. Это и есть их версия любви. Тем временем за столиком Ганнибал налил Вилланель ещё вина. Его лицо было маской спокойствия. — Они играют с огнём, — тихо произнёс он, следя за тем, как рука Уилла лежит на талии Евы. Вилланель выпила залпом, её горло содрогнулось. — Пусть играют. Это мило. Как котята, которые думают, что могут укусить льва за хвост, — она повернулась к нему, и её взгляд был тёмным и голодным. — Разве не в этом прелесть? Эта хрупкость, которая целиком принадлежит тебе. Ганнибал медленно кивнул, его взгляд снова прилип к Уиллу. — Совершенно верно. Одним движением руки можно оборвать эту нить. Но зачем? Гораздо слаще наблюдать, как они плетут свой собственный узор, зная, что основа — это ты. Их страх, их покорность, их... любовь — это самые изысканные пряности. — Любовь? — Вилланель фыркнула, но беззлобно. — Это слишком простое слово. Это... что-то большее. Как прекрасная, редкая болезнь. И ты — единственное противоядие. И единственный источник заражения. Они замолчали, каждый погружённый в созерцание своего «противоядия» на танцполе. А Уилл и Ева, закончив танец, возвращались к столу с лицами, озарёнными странным, торжествующим спокойствием. — Музыка была достойной, — произнёс Ганнибал, его голос был ровным, но в глубине плескалась зависть. Он видел лёгкую испарину на висках Уилла и то, как тот пытался скрыть учащённое дыхание. — Более чем, — Уилл сел, его нога снова нашла ногу Ганнибала под столом, но на этот раз это был жест не вызова, а возвращения домой, к своему якорю. Вилланель провела пальцем по ободку своего бокала, её взгляд скользнул с Евы на Ганнибала. — Знаешь, я тут подумала... Ваша динамика... она напоминает мне один редкий парфюм. Сложный, многослойный. Верхние ноты — цитрус и дым, а база — кожа, сталь и что-то старое, древесное. Ганнибал оценивающе поднял бровь. — Интересно. А ваш союз — это перформанс. Постоянный, живой. Где каждая деталь костюма, каждое слово — часть сценария. Искусство, растворённое в повседневности. — Единственный вид искусства, который имеет значение, — подтвердила Вилланель с довольной улыбкой. Тем временем Ева наклонилась к Уиллу, понизив голос. — Спасибо за танец. Это был хороший способ отвлечься. Уилл кивнул, глядя на свои руки. — Иногда нужно напомнить себе, что за пределами... всего этого, — он сделал неопределённый жест, охватывающий и их пару, и Ганнибала с Вилланель, — всё ещё существует что-то простое. Вроде танца. — Да, — согласилась Ева. — Простое. Пока оно длится. Они посидели ещё немного, беседа текла легко и непринуждённо. Ганнибал и Вилланель обменялись парой завуалированных комплиментов друг другу, столь же острых, как отточенные лезвия, но лишённых агрессии. Это было признание равных в своём роде мастеров. Когда вино было допито, а последние ноты джаза растворились в воздухе, Ганнибал мягко положил салфетку на стол. — Полагаю, настало время дать отдых нашим смотрителям, — сказал он, его взгляд с теплотой остановился на Уилле. Вилланель фыркнула, но беззлобно. — Да, моя уже начинает зевать. А когда она зевает, это значит, что пора или спать, или устраивать хаос. Я голосую за первый вариант. Позже они приняли общее решение и вышли на набережную. Ночь была тёплой, море шумело где-то внизу, и луна отбрасывала на воду длинную, дрожащую дорожку света. Воздух был свежим после духоты бара. Прощание было исполнено скрытой теплоты. Ганнибал и Вилланель обменялись кивками, полными взаимного уважения — два мастера, оценившие работу друг друга. — Итак, ужин, — сказала Вилланель, уже представляя его в своем воображении. — Я позабочусь о декоре. И о сюрпризах. — А я — о меню, — ответил Ганнибал, и в его глазах промелькнула та самая искра, что предвещала нечто незабываемое. — Оно будет откровением. Ева и Уилл пожали друг другу руки. Рукопожатие было крепким и долгим. — Удачи, — пожелал Уилл. — Тебе тоже, — ответила Ева. В этом не было жалости. Это было пожелание удачи товарищу по оружию. — Две пары разошлись в разные стороны. Вилланель, шагая, обняла Еву за талию и прижалась к её плечу, её губы почти коснулись уха. — Они смотрят на нас, — прошептала она горячо, — но никто из них не знает, как пахнет твоя кожа, когда ты засыпаешь. Или каким тихим становится твоё дыхание, когда ты плачешь от счастья. Ева в ответ рассмеялась — тихим, счастливым смехом, откинув голову назад, подставляя горло лунному свету. Но смех быстро растворился в прерывистом вздохе, когда пальцы Вилланель скользнули под пояс её брюк, касаясь кожи уверенным, властным движением. — Им никогда не узнать, — продолжала Вилланель, её губы скользнули по шее Евы, оставляя влажный след, — как дрожит твоё тело, когда я делаю вот так… — её пальцы провели едва заметную линию вдоль позвоночника, заставив Еву выгнуться. Они свернули в тень арочного прохода, и Вилланель прижала Еву к прохладному камню. — Они думают, что знают нас, — её голос стал низким, почти рычащим, — но только я знаю, какие звуки ты издаешь, когда теряешь контроль. Ева впилась пальцами в шёлк её платья, её дыхание участилось. — Покажи мне, — прошептала она, — напомни мне. --- Ганнибал и Уилл шли молча, их плечи соприкасались. Они не говорили о девушках, о баре или о будущем ужине. Они просто шли, два силуэта в ночи, несущие с собой своё общее пространство. Рука Ганнибала лежала на пояснице Уилла, большой палец медленно водил по ткани его футболки, ощущая тепло тела под ней. Когда они свернули на безлюдную дорогу, ведущую к их вилле, Ганнибал остановился и повернулся к Уиллу. Он не стал прижимать его к стене. Вместо этого он просто притянул его к себе, положив руки ему на бёдра, и прикоснулся лбом к его лбу. — Они видят нас, — тихо сказал Ганнибал. — По-настоящему. — Да, — выдохнул Уилл, его руки нашли плечи Ганнибала. — И мы видим их. Что будем с этим делать? Ганнибал отодвинулся, чтобы посмотреть ему в глаза. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора. — Мы пригласим их в наш танец, дорогой. Но музыку будем выбирать мы. Он наклонился и поцеловал его — на этот раз медленно, глубоко, с той самой неспешной страстью, что разжигается долгими годами знания и обладания. Это был поцелуй-воспоминание и поцелуй-обещание одновременно. Язык Ганнибала скользнул в его рот, влажный и требовательный, напоминая Уиллу о вкусе их общего вина, их общей крови, их общей власти. Уилл ответил с той же силой, впиваясь пальцами в волосы Ганнибала, прижимаясь всем телом к его твёрдому, знакомому торсу. Воздух снова стал густым, но сейчас уже от их собственного жара. Ганнибал оторвался от его губ, его дыхание было горячим на влажной коже Уилла. — Домой, — прошептал он, и это было не предложение, а приказ, полный тёмной нежности.