Mr. & Mrs. Leclerc

Когда по нам заплачет Голливуд Цветы заново расцветут Самолёты изменят маршрут Зимой не будет никаких простуд

Следующий день наступил слишком быстро. Макс сидел в маленьком кабинете своего физиотерапевта в моторхоуме Red Bull, одетый лишь в черные боксеры. Кондиционер работал на полную мощность, но ему не было холодно — тело всё еще хранило напряжение вчерашнего дня. Физиотерапевт вышел несколько минут назад, сказав, что скоро вернется с нужным оборудованием. Макс остался один, бездумно уставившись в стену напротив. В голове было пусто — не то умиротворяющее пространство, которого достигают медитацией, а выжженное поле после битвы. Он даже не вздрогнул, когда дверь неожиданно открылась. Лишь повернул голову и замер. В дверном проеме стоял Шарль. На нем была командная футболка Ferrari, волосы немного растрепаны, словно он только что провел по ним рукой. Выглядел он немного растерянным. — Макс? — голос Шарля звучал неуверенно. — Прости, я, кажется, перепутал кабинеты. Указателя еще не повесили и... Он замолчал, явно смутившись, но не сделал попытки уйти. Вместо этого он мялся у двери, рука всё еще лежала на дверной ручке, словно он не решил, уходить ему или остаться. — Привет, — спокойно ответил Макс, внешне абсолютно невозмутимый, хотя сердце внезапно ускорило ритм. — Да, это Red Bull, не Ferrari. Ты заблудился. — Да, видимо, — Шарль слегка улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Повисла неловкая пауза. Макс ждал, что Шарль извинится и уйдет. Шарль почему-то не уходил. Он просто стоял там, глядя на Макса каким-то странным взглядом, который тот не мог расшифровать. Макс решил, что нужно как-то разрядить обстановку. — Ну и как ощущения? — спросил он с легкой усмешкой. — Будущий муж? Команда уже устроила вечеринку? Шарль не ответил сразу. Он закрыл дверь за собой — жест, который Макс отметил, но не придал ему значения. — Да, — наконец сказал Леклер. — Все поздравляют. Всё как ты и говорил. Что-то в его тоне заставило Макса напрячься. Это не был голос счастливого жениха. — Тебе, наверное, надо идти, — произнес Макс, вставая со стола для массажа. — Том скоро вернется. Шарль не двинулся с места. Его взгляд опустился, проходясь по обнаженному торсу Макса, задержавшись на мгновение на каждом изгибе, каждой мышце, а затем снова поднялся к лицу, остановившись на губах, прежде чем встретиться с глазами Ферстаппена. Макс почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Знакомое ощущение — не ярость на этот раз, что-то другое, более древнее, более инстинктивное. — Шарль... — начал Макс, но не закончил. Потом он не смог бы сказать, кто из них сделал первый шаг. Возможно, они оба двинулись одновременно, притянутые друг к другу невидимой, но неумолимой силой. В одно мгновение между ними было пространство, в следующее — его не стало. Губы Шарля нашли его губы с отчаянной жадностью, которую Макс помнил, по которой скучал, о которой не позволял себе думать. Теплые, мягкие, идеально подходящие к его собственным. Макс не думал — не хотел думать — о том, что это значит, почему это происходит, что будет дальше. Единственное, чего он хотел сейчас — чувствовать. Чувствовать Шарля, его вкус, его запах, тепло его тела. Они целовались так, словно завтра никогда не наступит. Отчаянно, глубоко, без сдержанности. Руки Шарля скользнули по спине Макса, притягивая его ближе, пальцы впивались в кожу с такой силой, что наверняка останутся синяки. Макс не возражал. Его собственные руки уже пробрались под футболку Ferrari, исследуя знакомые изгибы тела, которое он так хорошо помнил. Кожа Шарля была горячей, почти лихорадочно горячей, и такой гладкой под его пальцами. Никаких слов не требовалось. Слова были бы лишними, слова могли бы разрушить этот момент, заставить их задуматься о реальности за пределами этой комнаты. Макс оторвался от губ Шарля, чтобы одним быстрым движением стянуть с него футболку. На секунду они просто смотрели друг на друга — тяжело дышащие, с расширенными зрачками, с раскрасневшимися лицами. Шарль выглядел уязвимым и решительным одновременно. Тот самый взгляд, который Макс помнил с их первой ночи вместе, с той гонки в Австрии, когда всё началось. Макс снова прижался к нему, возобновляя поцелуй, еще более глубокий, еще более развязный. Он чувствовал, как сердце Шарля бьется против его собственного, в таком же бешеном ритме. "Если я остановлюсь сейчас, я просто перестану дышать," — мелькнула странная мысль в голове Макса. Это было похоже на нырок в ледяную воду — шокирующе, опасно, но невероятно живо. Одним резким движением Макс развернул их, толкая Шарля спиной к стене. Тот выдохнул от неожиданности, но не сопротивлялся, когда Макс начал спускаться вниз, оставляя цепочку поцелуев на его шее, груди, животе. Каждое прикосновение губ к коже было одновременно нежным и требовательным, как будто Макс пытался запомнить каждый сантиметр, каждый изгиб тела Шарля. Пальцы Ферстаппена уверенно расстегнули ремень Леклера, затем пуговицу на джинсах. Всё происходило так быстро и в то же время словно в замедленной съемке. Каждое движение, каждый вздох казались кристально четкими, выжженными в памяти. Шарль запустил пальцы в волосы Макса, не направляя, просто держась, словно пытаясь удержаться на краю обрыва. Его голова откинулась назад, ударившись о стену, но он, казалось, не заметил этого. Глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, с них срывались стоны, которые отдавались в голове Макса. Макс опустился на колени, стягивая джинсы Шарля вместе с нижним бельем. Его руки скользнули по бедрам монегаска, наслаждаясь их твердостью, их силой, напряжением мышц под его пальцами. Он поднял взгляд, встречаясь глазами с Шарлем. В этот момент между ними словно пробежал электрический разряд — искреннее, необузданное желание, смешанное с чем-то гораздо более глубоким. Не было нужды в словах, их взгляды говорили все — желание, тоска, годы разлуки, сжатые в один интенсивный момент. Макс не отвел глаз, когда наклонился вперед. Он хотел видеть реакцию Шарля, хотел наблюдать, как меняется выражение его лица, как закрываются глаза от удовольствия. Хотел знать, что только он способен вызвать эту реакцию. Макс провел языком по внутренней части бедра. Он дразнил, даже не Шарля, а себя. Леклер выдохнул, а Макс резким движением заставил монегаска вжаться в стену сильнее, и провел языком по уздечке. Шарль задрожал, когда Макс взял в рот полностью. Пальцы в волосах Ферстаппена сжались сильнее, но не болезненно — скорее, как якорь к реальности. Тихий стон сорвался с губ Леклера, и этот звук был для Макса слаще любой музыки. Макс работал губами и языком с тем же совершенством и точностью, с которой он управлял болидом на трассе — инстинктивно, безупречно, зная каждый поворот и изгиб наизусть. Он помнил, что нравилось Шарлю, какой темп он предпочитал, где нужно было замедлиться, а где ускориться. Руки Шарля теперь были на плечах Макса, пальцы впивались в кожу с такой силой, что наверняка оставят следы. Его дыхание стало более прерывистым, более хаотичным. Он пытался сохранять тишину, зная, что они в моторхоуме, что в любой момент кто-то может войти, но было так сложно сдержаться. — Макс, — имя прозвучало как молитва, как просьба, как признание. Ферстаппен только усилил свои движения, одна его рука скользнула вверх по телу Шарля, пальцы нашли сосок и слегка сжали его. Леклер выгнулся навстречу прикосновению, подавляя новый стон. Максу нравился контроль, который он имел в этот момент — не ради власти, а ради возможности доставить удовольствие, заставить Шарля потерять голову так же, как он сам терял ее вчера. Это было своего рода искупление, возвращение к тому, что они когда-то разделяли. Шарль был близок к краю, Макс чувствовал это по напряжению его тела, по тому, как его бедра начали непроизвольно двигаться навстречу. Ферстаппен не останавливался, не замедлялся, несмотря на нарастающую усталость в челюсти. Он хотел видеть, как Шарль распадается на части от его прикосновений, хотел быть причиной его удовольствия. — Я сейчас... — начал Шарль, пытаясь предупредить его. Макс только усилил хватку на его бедрах, давая понять, что он никуда не собирается отстраняться. Их взгляды снова встретились — откровенные, без масок и защит, которые они носили перед остальным миром. Шарль задрожал, его тело напряглось, а затем расслабилось в момент освобождения. Макс принял всё, не отстраняясь ни на секунду, глядя, как лицо Леклера преображается от удовольствия — это было самое красивое зрелище, которое он когда-либо видел. Когда последние волны прошли, Макс медленно отстранился, поднимаясь на ноги. Они стояли вплотную, тяжело дыша, глядя друг на друга с таким количеством невысказанных слов, что воздух, казалось, был наэлектризован ими. Шарль мягко опустил руки на плечи Макса, и неожиданно для обоих, его колени подкосились. Он медленно опустился на пол, увлекая Макса за собой, словно не в силах больше держаться на ногах после пережитого. Теперь они оба сидели на холодном полу кабинета – Шарль, опираясь спиной о стену, и Макс рядом с ним. Их колени соприкасались, дыхание все еще не выровнялось. Они смотрели друг другу в глаза в немом отчаянии, которое почему-то казалось более интимным, чем то, что только что произошло между ними. В глазах Шарля Макс видел бурю эмоций, которые, он был уверен, отражались и в его собственных. Сожаление, желание, нежность, боль – все перемешалось в один нерасшифровываемый код. Шарль открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но потом закрыл его. Затем, собрав всю свою решимость, все же произнес: — Макс... Я не могу, — его голос был хриплым, надломленным. — Она ждет ребенка. Эти слова должны были ударить, как молния, разбить все на осколки. Странно, но Макс почувствовал только какое-то холодное спокойствие. Как будто глубоко внутри он всегда знал, что так будет. Что им не суждено. — Я люблю тебя, — произнес Макс почти сразу, не задумываясь. Это не было отчаянной попыткой изменить ситуацию, не было манипуляцией или просьбой. Это было просто утверждение факта, аксиома, самая честная вещь, которую он когда-либо произносил. Слова, которые он должен был сказать два года назад, но не нашел в себе смелости. Глаза Шарля расширились, в них на мгновение мелькнула такая боль, что Максу захотелось отвести взгляд. Но он не мог. Не сейчас. — Я знаю, — тихо ответил Шарль, и в этих двух словах было столько всего: признание, что он тоже чувствует то же самое, осознание, что это ничего не меняет, горечь от того, что они оба знают истину, но не могут ей следовать. Они сидели на полу кабинета моторхоума, дыша друг другом, чувствуя, как у обоих бьется сердце — слишком быстро, слишком синхронно. Где-то за дверью продолжалась подготовка к гоночному уикенду, команды суетились, журналисты готовили вопросы, фанаты ждали. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая, что для двоих людей, сидящих на полу этого маленького кабинета, время словно остановилось. Макс знал, что когда они отстранятся друг от друга, когда встанут с этого пола и выйдут за дверь, это будет конец. Не только этого момента, но и возможности чего-то большего между ними. Шарль вернется к Алекс, к ребенку, который скоро появится на свет. А сам Макс вернется на трассу, к своей команде, к борьбе за титул. Но они не двигались. Не могли заставить себя разорвать этот момент, эту хрупкую связь, которая сейчас казалась важнее всего в мире. Словно если они останутся так достаточно долго, время застынет навсегда, и им не придется делать выбор, не придется возвращаться к реальности, где они не могут быть вместе. За дверью слышались шаги, голоса, жизнь продолжалась своим чередом. А они так и сидели на полу, держась друг за друга, не в силах отпустить. И где-то глубоко внутри оба знали, что сколько бы времени ни прошло, как бы ни сложились их судьбы, часть их сердец навсегда останется здесь, в этом моменте, между ними.