Хрустальное сердце

Когда зрение вернулось, Питер обнаружил себя... в спальне Локи в Башне. Но что-то было не так. Комната была погружена в мягкий полумрак, источник света — неоновая панель у изголовья кровати — отбрасывал причудливые сиреневые тени на стены. Воздух был густым, пахнущим озоном и дорогим асгардским маслом для тела. А на кровати... Питер застыл, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он видел... себя. Но не того себя, что каждое утро сражался с электрическим чайником Тони. Тот «Питер» на кровати был воплощением его самых сокровенных, тщательно скрываемых фантазий. Он казался старше, плечи шире, а во взгляде, обычно открытом и добром, горел уверенный, почти хищный огонь. Он стоял на коленях, возвышаясь над Локи. Локи... Боги Асгарда, Локи. Он был растянут на чёрных шёлках, его асгардское тело, обычно скрытое под многослойными одеждами, было обнажено. Но не это заставило Питера сглотнуть. Выражение на лице Локи — его обычная маска холодного превосходства растаяла, сменившись томным, вызывающим полувозгласом. Его зелёные глаза, прищуренные, смотрели на «Питера» снизу вверх, и в них читалась смесь дерзости, насмешки и... абсолютной, добровольной покорности. «Питер» не спешил. Его пальцы, уверенные и тёплые, скользили по коже Локи, выписывая сложные узоры. Он начал с плеч, медленно спускаясь к грудной клетке, заставляя Локи выгибаться под его прикосновениями. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Он использовал не только руки — его губы касались ключицы, шеи, оставляя незримые следы, а низкий голос что-то нашептывал на ухо, от чего Локи вздрагивал и издавал сдавленные звуки. — Терпение, — приказывал «Питер», его пальцы смыкались на бёдрах Локи, не давая ему ускорить темп. — Всё будет, когда я скажу. Локи, обычно такой контролирующий, казалось, таял под этим напором. Его собственная магия, обычно буйная и готовящаяся к атаке, сейчас лежала под кожей смирным, тёплым ручьём, подчиняясь приказам. Когда «Питер» решил, что подготовки достаточно, он не просто продолжил. Он вошёл — одним резким, точным и глубоким движением, от которого Локи вскрикнул, его тело напряглось как струна, а пальцы впились в простыни. Это не было грубо — это было властно, яростно, без тени неуверенности. — Вот видишь, — прошептал «Питер», начиная двигаться с жестокой, неумолимой ритмичностью, — ты можешь быть таким... податливым. Таким... настоящим. Именно в этот момент настоящий Питер, наблюдавший словно сквозь одностороннее зеркало, понял. Он не просто видел свою фантазию. Он видел их общую. Псионическая ловушка, питаясь их связью, вытащила наружу не только его собственные тайные мысли о доминировании, но и ответное, глубоко запрятанное желание Локи — желание подчиниться. Желание, чтобы его прижали, обуздали, лишили контроля и ответственности, которые он нёс тысячелетиями. Все мелкие детали складывались в картину: тот самый серебряный браслет, который Локи никогда не снимал и который сейчас играл роль символических наручников; его поза — не просто расслабленная, а демонстративно открытая и уязвимая; и самое главное — его глаза. В них не было страха или унижения. В них было освобождение. Это было его тайное признание, его самая сокровенная жажда — позволить себе быть не богом, не принцем, не обманщиком, а просто тем, кого сильно, властно и безоговорочно хотят. «Питер» из видения двигался с первобытной силой, его тело было твёрдым и неустанным. Каждый толчок был заявлением, каждое прикосновение — подтверждением власти. Локи уже не пытался язвить. Его голос сорвался на прерывистые, гортанные стоны, его ноги обвились вокруг талии «Питера», притягивая его ближе, глубже. Он был полностью поглощён, растерян, разобран по частям и собран заново этим напором. Когда кульминация накрыла их, крик Локи был лишён всякой театральности — это был чистый, животный, сокрушительный звук полной капитуляции. Видение рассыпалось, оставив настоящего Питера в тёмном коридоре, тяжело дышащего, с бешено стучащим сердцем и с абсолютно новым, оглушительным знанием. Он не просто подсмотрел фантазию. Он заглянул в самую суть желания человека, которого любил. И это знание было одновременно пугающим и невероятно соблазнительным.