Вечная прилюдия прощания

Тишина перед бурей лопнула с чудовищным грохотом. Сначала это был глухой, нарастающий гул, потом оглушительный треск и грохот камней. Южные ворота. Таран сделал своё дело. Вслед за этим взметнулся дикий, боевой клич северных орд хана Булоры, слившийся с отчаянными криками защитников Яньцзина. Цинь Шу вскочил с циновки, сердце бешено колотилось. Запах гари теперь был всепроникающим, едким, с примесью чего-то сладковато-тошнотворного - горящей плоти. Гул битвы, звон стали, крики боли и ярости доносились уже не с окраин, а из самого сердца, стремительно приближаясь к стенам императорского города. Он схватил свой гуцинь, не как оружие, как единственную опору в рушащемся мире. Его пальцы сжали гладкое дерево. Он там. Один…Мысль о Лун Чжэне, запертом в своих покоях или, что страшнее, уже пытающемся командовать обороной в этом аду, пронзила его острее любого меча. Гао Тайгун велел ему укрыться в подземных хранилищах с другими слугами. Но как он мог? Выскочив в коридор, Цинь Шу столкнулся с хаосом. Евнухи и служанки метались, неся узелки и шкатулки. Кто-то плакал, кто-то молился. По внутреннему двору уже бежали отряды императорской гвардии в потемневших от копоти доспехах, их лица были искажены яростью и страхом. Где-то рядом громыхнул взрыв, совершенно всё смешалось. – Предали! Ворота внутреннего города открыты изнутри! – прохрипел мимо пробегающий солдат с окровавленным лицом, спотыкаясь. – Генерал Лю… он… Цинь Шу не стал дослушивать. Предательство витало в воздухе как чума, и теперь явилось. Враги уже здесь, в сердце власти. Империя истекала кровью. Музыкант побежал к золотым вратам, ведущим в основные дворцовые комплексы. Туда, где должен был быть тронный зал, где он должен был быть. Воздух разрезали стрелы, одна с глухим стуком вонзилась в резную колонну рядом с его головой, осыпав щепками. Цинь Шу пригнулся, прижимая гуцинь к груди, и побежал быстрее, петляя между колоннами галереи. Двор перед тронным залом золотого феникса был полем боя. Тела в роскошных шелках придворных и в грубых кожах наёмников Булоры лежали вперемешку. Кровь липла к подошвам его легких туфель. Императорская гвардия, сплотившись у ступеней зала, отчаянно отбивалась от превосходящих сил прорвавшихся врагов. Среди них мелькнул знакомый цвет– это был отряд верного генерала Вэня, человека с честным взглядом, чью преданность Цинь Шу не ставил под сомнение. И там, на верхней площадке, перед распахнутыми дверями в зал, стоял император. Лун Чжэнь в полных боевых доспехах. Его лицо, видимое под поднятым забралом шлема, было бледным, но абсолютно бесстрастным. Холодная ярость, достойная дракона, горела в его глазах. В руке тот сжимал длинный меч. Ни один мускул не дрогнул. Неприступная скала, последний символ сопротивления. Его присутствие само по себе вливало отчаянную силу в сражающихся гвардейцев. Цинь Шу замер в тени колонны, затаив дыхание. Он видел, как враги, почуяв главную добычу, удвоили напор на ступенях. Генерал Вэнь, отбиваясь от двух кочевников, получил удар в плечо и с ревом рухнул на колени. Брешь! Трое вражеских воинов, коренастых и свирепых, рванули вверх по ступеням, мимо павшего генерала, прямо на Лун Чжэня. Их глаза горели дикой жадностью: убить Императора! Славу, золото, власть! Лун Чжэнь принял боевую стойку. Его движения были отточенными, быстрыми. Первый удар меча отбил атаку ближайшего кочевника. Вторым, молниеносным выпадом, он пронзил горло. Но третий был уже слишком близко, его кривая сабля занесена для удара по незащищённому боку императора. Воины были связаны боем ниже и не успевали! Цинь Шу не думал, он действовал. Выскочив из тени, с диким, несвойственным ему криком швырнул свой тяжёлый гуцинь в нападающего. Деревянный корпус с глухим стуком угодил кочевнику в голову, сбивая шлем и глуша на мгновение. Сабля дрогнула, удар пришёлся плашмя по латному наплечнику Лун Чжэня. Этого мгновения хватило. Императорский меч сверкнул в предрассветном сумраке, и третий нападающий рухнул, хватая ртом воздух через перерезанное горло. Лун Чжэнь резко обернулся. Его взгляд, полный ярости и боевого азарта, упал на Цинь Шу. Музыкант стоял бледный, дрожащий, с пустыми руками. Его драгоценный инструмент лежал разбитый у ног мёртвого кочевника, струны порваны, корпус треснул. В глазах Императора мелькнуло нечто невыразимое – шок? Признание? Ярость от бессмысленного поступка? Он не успел ничего сказать. Новый вал врагов обрушился на ступени. Верные друзья, воспрянув духом после гибели прорвавшихся врагов, сомкнули ряды, оттесняя атаку. –Убраться! – проревел Лун Чжэнь, перекрывая грохот битвы. Цинь Шу отпрянул назад, в тень колонны. Он смотрел, как Лун Чжэнь снова вклинился в бой, фигура мелькала среди доспехов, меч сверкал, унося жизни. Рядом с Цинь Шу что-то тяжело шлёпнулось на камни. Он вздрогнул. Это был старый сановник, которого он видел на аудиенциях, всегда важный и невозмутимый. Теперь роскошные одежды были залиты кровью. В дрожащей руке он сжимал короткий ритуальный кинжал. Это было самоубицство. Какой же трус. Взгляд стеклянных глаз отрезвил Цинь Шу. Здесь, в тени колонны, рядом с мёртвым сановником и обломками его гуциня, он понял: играть успокаивающие мелодии больше не получится. Мир сгорел. Остался только дым, кровь и последний долг. Он посмотрел на Лун Чжэня, сражающегося на ступенях своего гибнущего трона. И понял, куда должен идти, не в убежище. Рядом с ним. До конца. Пусть даже без музыки. Сжав кулаки, Цинь Шу сделал шаг из тени, навстречу клубящемуся дыму и ярости битвы. Не знал, как помочь. Но знал, что не оставит его одного.