Звезды в твоем сне

Был солнечный день, и Ильдар, поддавшись на уговоры своего друга Славки, всё-таки решил попробовать прокатиться на электрическом самокате. Воздух был тёплым, пахло асфальтом, нагревшимся за день, и сладковатым дымком откуда-то из дворов. Приложение он скачал давно, прошёл регистрацию, ввёл возраст — 19 лет — и вот он уже стоял возле железного коня, отбрасывающего на тротуар чёткую, стремительную тень. Сердце колотилось с непривычки, будто собирался совершить что-то запретное. Встал на него, оттолкнулся ногой, и в тот миг, когда палец нажал на рычаг, мир сузился до полоски асфальта перед колёсами и свиста ветра в ушах. Самокат понёс его по улицам, обдуваемый потоками тёплого ветра, и чем быстрее он ехал, тем сильнее румянилось его лицо. Солнце припекало щёки, заставляя щуриться, а на губах распускалась блаженная, почти детская улыбка — улыбка полёта и свободы. Он не заметил, как выехал на проезжую часть. Как так получилось, он и сам не понял; наверное, перепутал нажим на рычаг, и вместо того чтобы затормозить, поддал газу. Один неверный импульс, одно крошечное движение, которое всё изменило. И в этот миг он увидел его — огромный внедорожник, летящий на него, закрывающий собой всё солнце. Мир замедлился, сузился до ревущей стальной массы. У Ильдара перехватило дыхание, он инстинктивно зажмурился, готовясь к удару, к боли, к концу. Оглушительный удар. Грохот, скрежет разрывающегося металла, хруст стекла. Но... с ним ничего не случилось. Никакой боли, только вибрация, прошедшая сквозь асфальт и воздух. Он медленно, боясь поверить, открыл глаза. Прямо перед ним, в клубах пыли и запахе горелой резины, внедорожник врезался в бок серебристого «Форд-Фокуса». Именно эта машина, будто брошенная кем-то в отчаянном порыве, вылетела наперерез, приняв на себя весь яростный удар, весь этот хаос, предназначенный ему, Ильдару. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. И в этой тишине, сквозь парализующий ужас, к нему начало подступать осознание: кто-то только что спас его от неминуемой смерти ценой себя. Потом было всё как в тумане: размытые лица, мигающие проблесковые огни скорой, резкий голос инспектора ГИБДД, далёкий, как из другого мира. Растерянный водитель внедорожника безостановочно теребил телефон, его пальцы дрожали. Ильдар видел это, видел осколки стекла, лежащие на асфальте, словно россыпь крупных, грязных бриллиантов, и тёмное, маслянистое пятно, растущее под искорёженным «Фордом». Пахло жжёной резиной и бензином — едкий, тревожный запах, въедающийся в ноздри. Его охватила дикая, животная паника — не осознанная, а физическая. Он рванул с места, не думая. Брошенный самокат глухо ударился о бордюр, и он бежал… бежал, пока в лёгких не стало обжигающе больно от воздуха, а в висках не застучал набат. Он бежал, словно пытался убежать от самого себя, от того, что только что совершил. Он рухнул на землю у подножия старого, раскидистого клёна, прислонился спиной к шершавой коре, и тут накатила волна — сдавила горло, вырвалась наружу тихими, прерывистыми рыданиями. Он плакал горько и бессильно, по-детски вытирая лицо грязными руками. Слёзы текли по щекам, оставляя на грязной коже солёные дорожки, а в голове снова и снова пульсировала одна-единственная, оглушающая мысль: «Что я наделал? Что я наделал?» Он просидел так, может, три часа, а может, вечность, пока слёзы не высохли, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую пустоту и холод внутри. И из этой пустоты медленно, неумолимо поднялось другое чувство — долг. Он должен. Просто обязан узнать, что с тем человеком. С тем, кто взял его удар на себя. Ильдар сорвался с места и помчался обратно, сердце колотилось где-то в горле. Но когда он, задыхаясь, примчался на место, там уже никого не было — только следы торможения на асфальте да осколки, хрустевшие под ногами и разбитые машины. Разочарование ударило как ножом в грудь. Оставшиеся зеваки разводили руками. Никто не знал, куда увезли пострадавшего. Чей-то равнодушный голос бросил в пространство: «Может, даже в морг». От этих слов по спине Ильдара побежали ледяные мурашки, сжимая желудок в тугой комок. Нет. Только не это. Он судорожно достал телефон, дрожащими пальцами записал в заметки номера — «Форда» и внедорожника. Свет экрана слепил в сгущающихся сумерках. Он знал, что он сделает. Ему срочно нужно было к Славке. Только Славка, работавший в страховой и знавший все тайные ходы, мог ему помочь. Он мог узнать, куда увезли водителя и что с ним. Ильдар снова побежал, ноги были ватными, но он не останавливался. Он бежал к Славке, как будто от этого зависела его жизнь. И, наверное, так оно и было. Потому что теперь на его плечах лежал груз — тяжёлый, давящий груз чужой, возможно, оборвавшейся жизни. Он должен был узнать правду, какой бы горькой и страшной она ни оказалась. Ему нужна была рука помощи. Рука человека, который не станет его корить и осуждать, а просто поможет найти выход из этого кошмара, в который он сам себя загнал. Славка выслушал Ильдара, который, задыхаясь и путаясь в словах, пытался объяснить всё, что произошло несколько часов назад. Его друг удивлённо хмыкнул, отложив в сторону папку с бумагами: «Илька, зачем ты сам решил прокатиться? Неужели не мог дождаться вечера и меня?» Он покачал головой, но в его глазах читалась не столько укоризна, сколько беспокойство. «Ну ладно, что сделано, то сделано. Давай свои номера. Я всё узнаю и тебе отзвонюсь». Славка встал и направился к кофемашине, стоявшей в углу кабинета. Вернулся через несколько минут, протягивая Ильдару картонный стаканчик. «На, вот. Выпей. Конечно, в данном случае кофе не помощник, но ничего другого под рукой нет». Ильдар машинально продиктовал ему номера машин и сделал глоток. Горячий, горьковатый напиток обжёг губы, но внутри так и не прогнал пронизывающий холод. Выпив кофе, почти не чувствуя вкуса, он побрёл домой, не в силах думать ни о чём, кроме искажённого металла и того, чьё лицо он даже не успел разглядеть. Он не дошёл и половины дороги, как в тишине раздался оглушительно-резкий телефонный звонок. Сердце Ильдара куда-то провалилось. Звонил Славка. «Водитель «Форда» — Василий Тертица, 30 лет. Его отвезли в Кировскую областную клиническую больницу №1, на Московскую, 13. Он в коме». Голос Славы был собранным и деловым, но в паузе слышалось напряжение. «И, кстати, ты ещё можешь сегодня успеть туда до конца посещений. Всё узнаешь». Не говоря ни слова, Ильдар резко развернулся, почти побежал к краю проезжей части и, поймав первую же свободную зелёную волну такси, бросил водителю коротко: «В областную больницу, на Московскую. Быстрее». Город за окном поплыл мутным пятном, а в ушах стучало только одно слово — кома. Молоденькая, немного ветреная медсестра приёмного покоя, Эмма, в этот момент была серьёзна как никогда. Её щёки, обычно румяные от беготни, побледнели, а в глазах застыла тревожная тень. Виной тому был один молодой человек, которому она только что звонила. Пару часов назад к ним в клинику доставили мужчину после ДТП — с переломами, рваными ранами и в глубокой коме. Воздух в приёмном покое до сих пор пахнет сладковатым антисептиком и холодным металлом — запахом чужой беды. Старшая медсестра, устало проведя рукой по лбу, сунула ей в руки прозрачный пакет с личными вещами пострадавшего. — Его зовут Василий. Поищи в телефоне родных, сообщи, что с ним и где он. А то полиция пока разбирается, им не до этого. Пусть придут, а может, даже поухаживают. Медсестёр не хватает… Она безнадёжно махнула рукой и удалилась в свой кабинет, оставив Эмму наедине с этим тяжёлым поручением. Телефон, к счастью, работал и не был заблокирован пин-кодом. Эмма провела пальцем по экрану и вошла в список контактов. Среди немногих номеров лишь один хоть как-то подходил под определение «родственник». Контакт значился как «Любимый». В груди слабо и тревожно ёкнуло — надежда. — Здравствуйте! Это вас беспокоит Эмма, медсестра из клиники… — голос её звучал неестественно громко в тишине пустующего поста. Она старательно, сбиваясь, пересказала всё, что знала о состоянии Василия. На другом конце провода воцарилась тишина — не молчание, а пустота. Потом послышался далёкий, размытый смех, и голос, в котором только что звучала настороженность, вдруг стал плоским и безразличным: — Я не знаю, смогу ли я… Я сейчас занят. И вообще, почему вы звоните мне? — Вы значитесь как «Любимый», и я подумала… — Эмма растерянно пыталась объяснить, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. Там снова помолчали, и голос, сделав над собой усилие, ответил: — Глупости это всё. Но я постараюсь заглянуть на днях. Эмма кивнула, словно её могли видеть, и пробормотала: «Извините…» Но голос, прежде чем бросить трубку, бросил в пространство: — Там у него в квартире собака. Одна. У Василия тут никого нет. — Так может быть, вы… — начала она, но в ответ послышались лишь короткие, безжалостные гудки. Она пыталась позвонить ещё раз, но номер теперь был вечно занят — будто дверь, в которую она только что стучалась, наглухо захлопнулась, оставив её с чувством горькой несправедливости и тяжёлым грузом на душе. Через час, когда длинные больничные коридоры погрузились в предвечернюю дремоту, а за высокими окнами начинало темнеть, к посту медсестры Эммы подошёл молодой и взволнованный парень. Он был бледен, волосы всклокочены, а в глазах стояла такая тревожная вина, что её почти физически ощущалось. — Простите… — его голос сорвался, он сглотнул. — Василия Тертицу… можно к нему? Он после ДТП… Эмма, уставшая за смену, на мгновение растерялась, перебирая в памяти имена. Потом её осенило. Выражение её лица сначала просияло — вот он, «Любимый», всё же нашёл в себе человечность! Но почти сразу же свет в её глазах погас, сменившись холодным, тяжёлым пониманием. — А-а, — протянула она, и её собственный голос прозвучал с неожиданной для неё самой укоризной. — Вы всё же пришли? — Она окинула его оценивающим, строгим взглядом. — Давайте свои паспортные данные, я оформлю вам разовый пропуск. Но уже на завтра, сегодня время посещений истекло. Она потянулась к журналу, её движения стали резкими, почти механическими. — А если вы хотите ухаживать за пострадавшим, пока он в коме, — продолжала она, не глядя на него, — нужно будет написать заявление на постоянный пропуск. Вот. Она протянула ему прозрачный пакет с вещами, где угадывались очертания кошелька, ключей и складка одежды. И, надеюсь, — голос её дрогнул, — с собакой вы тоже разберётесь. Ей, наверное, одной там страшно. Ильдар смотрел на медсестру, беспомощно хлопая глазами. От её слов — таких уверенных, будто они уже знакомы — всё спуталось в голове. Он набрал воздух, чтобы уточнить, поправить её, сказать, что здесь явная ошибка, что она принимает его за кого-то другого. Но она, отбивая чёткий ритм каблуками по кафельному полу, уже удалилась вглубь коридора, оставив на стойке его паспорт и зелёный бумажный пропуск с номером палаты: 5. Он ещё минуту стоял в оглушительной тишине больничного вестибюля, пытаясь собраться с мыслями. И вдруг, будто сквозь туман, до него донеслась и острой занозой вонзилась в сознание её последняя фраза: «Собака». У его спасителя есть собака. И она сейчас совершенно одна. Почти не думая, он схватил паспорт и лихорадочно пролистал его до страницы с пропиской. Сердце заколотилось в груди — лишь бы его спаситель жил по указанному адресу, лишь бы он мог что-то сделать, исправить хоть эту маленькую часть всего кошмара. Он выскочил на прохладный вечерний воздух, поднял руку, и первое же такси резко притормозило у обочины. Сев в салон, он глухо выдохнул водителю адрес, который только что видел в паспорте, и машина рванула в наступающие сумерки. Ильдар замер у двери, ощущая холод металла ключа в руке. За ней – чужая жизнь, незнакомые лица. Не вызовет ли его появление шок и крики? Холодок страха пробежал по спине. Он нажал на кнопку звонка, прислушиваясь. Из-за двери донеслось тихое, нервное шуршание – не шаги, скорее… когти по полу. Позвонив ещё раз и убедившись, что дома никого нет, а странный звук не прекращается, Ильдар глубоко вздохнул. Ключ со скрежетом вошёл в замочную скважину, и дверь тихо отворилась. Прямо на пороге сидела небольшая белая пушистая собачка. Её игрушечная мордочка была поднята к нему, а тёмные, влажные глаза смотрели с немым вопросом и надеждой. — Ну, привет, — тихо выдохнул Ильдар, медленно приседая на корточки. — Я Ильдар. А тебя как зовут? Он осторожно протянул руку ладонью вверх, замирая. Собака потянулась к ней, тихонько сопя и обнюхивая пальцы тёплым влажным носом. В этом доверчивом жесте читалась целая вселенная одиночества. — Ой, гулять! — вдруг осенило Ильдара. ДТП случилось утром, а на улице уже сгущались сумерки. Маленькому существу было невыносимо одиноко и страшно. Он шагнул в прихожую, и его взгляд сразу упал на вешалку, где аккуратно висели несколько ошейников и поводок. Всё словно ждало, когда кто-то придёт и поможет. Надев ошейник на послушную собаку, он снова заговорил, уже мягче: — Как же тебя зовут? И где твой корм? Надеюсь, тоже на видном месте, как и вещи для прогулки. Поводок натянулся, и они медленно, связанные одной невидимой нитью тревоги и ответственности, пошли спускаться по лестнице в пустынный вечерний двор. Через двадцать минут, закончив все дела, они вернулись в квартиру. Ильдар, сняв поводок, направился на кухню. Его взгляд сразу же нашёл красивые керамические миски, аккуратно стоявшие на специальном силиконовом коврике. Всё здесь говорило о порядке и заботе. Он взял обе миски, тщательно вымыл их под струёй тёплой воды, смывая ощущение чужой беды со своих пальцев, и в одну налил свежей, звонко журчащей воды. Затем замер в раздумье, застыв с пустой миской в руке. Чем её наполнить? Взгляд скользнул по кухне и остановился на отдельно стоящей тумбе из светлого дерева. На ней висела небольшая, аккуратно выполненная табличка. Ильдар подошёл ближе. На табличке было выведено чётким почерком: «Милли. Кормить и выгуливать два раза в день. Одну на ночь не оставлять – она боится». Ниже была указана точная дозировка корма. Он открыл дверцу тумбы и увидел удобную герметичную коробку с кормом и маленькие электронные весы. Сосредоточенно, словно выполняя важнейшую миссию, он отмерил нужную порцию и с лёгким шелестом насыпал хрустящие гранулы в миску. — Значит, тебя зовут Милли? — тихо спросил он, присаживаясь на корточки перед собакой. Малышка, с аппетитом уплетавшая ужин, на секунду отвлеклась, подняла на него взгляд свои тёмные-претёмные глаза и, довольная, попыталась положить свою пушистую лапу ему на колено. Он улыбнулся и провёл рукой по её мягкой шёрстке, чувствуя, как в груди что-то сжимается — щемящее чувство нежности и ответственности. И в этот самый момент из пакета с вещами хозяина Милли раздался настойчивый телефонный звонок, резко разрывая хрупкую тишину, пропитанную лишь звуком её поедания корма. Ильдар замедлил движение: рука, поглаживающая спину Милли, замерла на мгновение. Мысль пронеслась пулей: вдруг это кто-то, кто важен для Василия, его родственник, друг? Может, ему удастся рассказать всё, что случилось, и о том, что Милли теперь одна. Он потянулся к пакету, достал телефон и увидел на экране подсвеченный вызов. «Любимый». Вот оно! Пронеслось у Ильдара в голове с внезапным облегчением. Наконец-то связь с тем самым близким человеком, который должен быть здесь, который возьмёт всё в свои руки. Почти с зарождающейся улыбкой надежды на губах, не успев даже осмыслить всю глубину и странность этого наименования в контексте чужой жизни, он провёл пальцем по экрану, принимая вызов. — Алло? — раздался в трубке приятный, бархатный мужской голос. — А-алло, — сдавленно отозвался Ильдар, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — А где медсестра? — голос стал удивлённым, с лёгкой ноткой требовательности. — Медсестра? Какая медсестра? А, медсестра... — Ильдар растерянно замямлил. — Я понял, она в больнице. — А ты кто? — прозвучал прямой, чёткий вопрос. — Я? Я Ильдар. — А почему телефон у тебя? — Мне его отдали вместе с пакетом... — С каким пакетом? — голос заострился. — С пакетом, где лежат вещи Василия. Я сейчас в его квартире... с его собакой. Её некому было погулять и покормить. — Понял. Ну тогда хорошо. — В голосе появилась неестественная, вымученная деловитость. — А ты случайно не знаешь, что с Василием случилось? Ильдар замер на секунду, в горле пересохло. Потом выдохнул и тихо, сбивчиво выложил всё, что знал. — Вы... Вы придёте его проведать? — робко спросил он. — А ещё... — Ильдар сделал паузу, собираясь с духом. — Вы будете за ним ухаживать? Он же сейчас в коме, и за ним нужен уход. А у него есть родители или кто-то из родственников? — Нет, — последовал задумчивый, отстранённый ответ. — У него нет никого. Ни родителей, ни родственников. Он тут один. И я не смогу за ним ухаживать. Кстати, там в шкафу в зале, на верхней полке, лежат деньги — приличная сумма. Ты можешь их взять и нанять сиделку. Я больше не имею к нему никакого отношения. В трубке послышался короткий, безрадостный смешок. — Васька добрый, и я не удивлён, что он попал в аварию, спасая какого-то сопливого мальчишку. Так ему и надо. Всегда был такой... вечно всех защищает. Ильдар сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. Он не сказал, что тот «сопливый мальчишка» — это он. Стыд и страх сковали язык. Но когда он слушал этот циничный, равнодушный голос, помеченный в телефоне словом «Любимый», ему, хоть и не так много лет, стало физически не по себе. Внутри всё сжалось от жгучей потребности защитить того, кто, не раздумывая, подставил свой бок вместо него. Он хотел разразиться гневной тирадой, но голос в трубке уже не слушал. Резкие, отрывистые гудки прозвучали как приговор. И тут же, через мгновение, телефон Василия коротко завибрировал. Сообщение: «Милли боится оставаться ночью одна. Либо забери её себе, либо живи в квартире Васьки, пока он не поправится». Тишина в квартире сгустилась, и только Милли, закончив ужин, преданно смотрела на Ильдара своими тёмными глазами. Ильдар постоял мгновение в тишине чужой прихожей, достал свой телефон, сделал глубокий вдох, обдумал и набрал номер матери. «Мам, я сегодня не ночую», — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пауза в трубке была красноречивой. «Да, со мной всё в порядке. Завтра всё объясню». Он положил телефон, и его взгляд упал на Милли, сидевшую в дверном проёме и внимательно наблюдавшую за ним своими тёмными, понимающими глазами. В них не было ни капли осуждения, только тихое ожидание. «Ну что, красотка? Приютишь меня ненадолго?» Казалось, собака не просто услышала, а поняла саму суть его слов. Она вильнула хвостом и деловым, уверенным шагом направилась в гостиную, как будто говоря: «За мной, здесь всё устроим». Ильдар снял обувь и устроился на широком диване, подложив под голову мягкую диванную подушку. С пледа, лежавшего на кресле, пахло домашним уютом — запахами жизни Василия. Он натянул его на себя, и в этот момент Милли легко запрыгнула снизу, устроилась у его ног, свернувшись тёплым, дышащим комочком. Не прошло и минуты, как тяжёлое, тревожное дыхание Ильдара выровнялось, слившись с ровным дыханием собаки. Они оба — парень под шерстяным пледом и маленькая белая собака, прижавшаяся к его ногам, — свернулись в одном клубке, найдя в этом вынужденном союзе неожиданное утешение и покой. Засыпая, в последних проблесках сознания, Ильдар думал не о страхе, не о вине, а о завтрашнем дне. Одна-единственная, чёткая и ясная мысль горела в темноте, как маяк: он поедет в больницу и напишет заявление на постоянный пропуск.