Звезды в твоем сне

— А вы умеете ухаживать? У вас есть опыт? — Эмма скрестила руки на груди, её взгляд, обычно доброжелательный, сейчас был испытующим. Она изучала Ильдара с ног до головы. — Мне кажется, вы слишком молоды для сиделки. Она всё ещё не могла поверить, что этот юный парень с взъерошенными волосами и слишком прямым взглядом — тот самый "любимый" из телефонного разговора. Всё казалось нелогичным: он не смог толком объяснить, почему вчера так резко отказался, потом всё же пришёл, а сегодня явился с решительным видом, требуя оформить постоянный пропуск. — Я справлюсь! — твёрдо, почти торжественно произнёс Ильдар. В его голосе звучала не детская бравада, а что-то похожее на клятву. Он понял, что вчера она приняла его за того, кто говорил с ним равнодушным голосом по телефону. И сегодня, чтобы ему не отказали, он сделал единственное, что пришло в голову: представился тем самым "любимым". Ложь горьким комком застряла в горле, но цель была ясна: пока Василий в коме, он будет рядом. А там… там видно будет. Может, он что-то придумает. Может, Василий очнется — и сиделка ему станет не нужна, и тогда никто не узнает, что Ильдар солгал. Мысль о разоблачении на мгновение сжала ему горло. Но тут же в памяти всплыл теплый комочек, устроившийся у его ног, и холодный блеск ключей в кармане. Ладно, подумал он. Об этом я подумаю позже. Сейчас важнее пройти через этот строгий взгляд и оказаться в палате номер пять. — Вот одежда для палаты, — медсестра протянула Ильдару комплект: одноразовый хлопковый халат, резиновые сабо и несколько упаковок стерильных масок. — Надевайте поверх своей или переодевайтесь полностью. Ваша задача — следить за этим экраном, — она указала на монитор у кровати. — Если загорится красная лампочка, немедленно нажмите эту кнопку. Дважды в день протирайте кожу пациента этими салфетками, расчёсывайте волосы и разговаривайте. Можете читать книги. Ильдар ошарашенно уставился на медсестру. — Читать книги? Он же в коме… — Эх, молодёжь! — Эмма покачала головой, но в её глазах мелькнуло понимание. — Давно доказано: человек в коме всё слышит. Позитивные эмоции — разговоры, чтение, колыбельные — всё это очень благотворно влияет на его состояние. Шансы на пробуждение значительно возрастают. Понятно? — она посмотрела на него выжидающе. — Что любит читать ваш Василий? Эмма продолжала расспрашивать Ильдара. Тот, понурив голову и хорошо подумав, ответил: — Детективы… — первое, что пришло в голову. — Но раз вы говорите о позитиве, буду читать ему сказки. Эмма замерла, затем медленно кивнула. В её взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти одобрительное. — И ещё, через этот зонд вам нужно вводить специальные смеси, строго по вот этому графику, — она мягко указала на стенд с расписанием, висевший на стене палаты. Голос её звучал терпеливо, но в нём слышалась усталая ответственность. — Смеси вам будут выдавать в этом боксе. Если захотите что-то особенное, врач выпишет рецепт, и вы сможете купить смеси в аптеке. Всё понятно? — Да! — Ильдар кивнул с излишней резкостью, словно стараясь заглушить внутреннюю тревогу. Всё это было так ново, так пугающе. — Вы будете здесь ночевать? Если да, я распоряжусь, и вам принесут раскладушку... — Нет, я не могу ночевать, — Ильдар опустил взгляд, чувствуя внезапный укол стыда. — У Василия собака... она боится оставаться одна. — Точно! Я забыла, — Эмма снова улыбнулась, и на этот раз в её улыбке промелькнула тёплая искорка понимания. — Но раскладушку я вам всё же выдам. Сможете отдыхать днём. Эмма направилась к двери, но вдруг обернулась, и её лицо снова стало серьёзным, почти материнским: — Желательно делать лёгкий массаж и смазывать кожу специальным кремом, чтобы она не сохла. И следите, чтобы не было пролежней. Заметив, как побледнел Ильдар, как его пальцы бессознательно сжали край рубашки, она снова подошла к нему ближе. Её голос опустился до тёплого, ободряющего шёпота: — Не переживайте! Я всегда помогу, если у вас возникнут вопросы. И ещё! — Она посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю свою уверенность. — Он обязательно очнётся! Эмма ласково, по-дружески погладила Ильдара по плечу, словно передавая ему часть своего спокойствия, и только тогда вышла из палаты, оставив его наедине с тикающими мониторами и безмолвной фигурой в кровати. Ильдар переоделся в больничный халат и надел маску. Часы показывали: до следующего кормления оставался час. По графику, Василия нужно было кормить пять раз в день – целый ритуал, теперь определявший его дни. Он решил, что о том, как именно ухаживать за человеком в коме, в деталях он может изучить сам: читать в интернете, смотреть видео. Начнёт уже сегодня вечером после прогулки с Милли. Сейчас же он подошёл к кровати и осторожно, боясь потревожить, сел на самый краешек. Медленно, почти благоговейно, дотронулся до руки Василия. Прохладная, безвольная кожа – тонкая и хрупкая, как старый пергамент. Лицо, скрытое синяками и ссадинами, было трудно разглядеть, но Ильдар изучал фигуру, очертания плеч, длину пальцев, пытаясь собрать в воображении цельный образ. Высокий? Низкий? Какой у него голос? «Привет…» – прошептал Ильдар, и голос дрогнул. – «Меня зовут Ильдар». Он надеялся, что Василий слышит. «Прости меня… Я не специально… Я так виноват перед тобой…» – Голос сорвался, слёзы покатились, горячие и горькие. В порыве он взял кисть Василия в обе ладони, осторожно, словно держа хрупкую птицу, и начал поглаживать её, боясь, что и это у него отнимут. «Я больше никогда не буду ездить на самокате. Я…» – Слова застревали в горле. Сердце сжималось от щемящей жалости при виде этого сильного тела, теперь такого беззащитного. «Ты не переживай за Милли. Она со мной. Ей не страшно… и она передаёт тебе привет». Он намеренно говорил «ты», проводя невидимую черту – отныне они связаны. Василий стал его близким человеком, и Ильдар сделает всё, чтобы это стало правдой. Вытерев слезу тыльной стороной ладони, он сделал глубокий вдох и направился к боксу за питанием. Теперь у него была обязанность. И тихая, робкая надежда на искупление. Забрав нужное количество смеси, Ильдар подошёл к Эмме: — Эмма, покажите, как правильно кормить Василия. — Конечно! Пойдём! — Она потрепала Ильдара по голове. Зайдя в палату, она нажала на педаль, и верхняя часть кровати медленно приподнялась. Потом она взяла смесь, вкрутила зонд, выставила время на маленьком датчике и сказала Ильдару: — У нас новый отличный насос. Вот выставляй всегда один час. Это самое оптимальное время. Потом, когда раздастся сигнал, это означает окончание времени подачи питания. Затем кровать должна оставаться в таком положении ещё 30–40 минут. И всё. Кормление окончено. Она немного подумала и спросила: — Послушай, а ты будешь и другие процедуры делать? Ильдар захлопал глазами: — Что вы имеете в виду? — Человек, даже когда находится в коме, ходит в туалет. И если ты готов делать и это, то я тебе всё расскажу и покажу. Но лучше купить подгузники. — Она пристально на него смотрела, ожидая ответа. Ильдару было страшно, но он минуту помолчал и с готовностью кивнул. — Вот, смотри, это мочеприёмник, — Эмма мягко указала на прозрачный мешок у кровати. — Нужно следить, чтобы шланг от катетера не перегибался. Когда мешок наполняется, позови санитарку или аккуратно замени сам, если будешь уверен. С остальным... пока под Василием лежит впитывающая пелёнка. Если купишь подгузники — размер я тебе напишу, но бери самые большие, чтобы не жали. Она сделала паузу, наблюдая, как Ильдар внимательно слушает, но в его глазах читалась лёгкая паника. — Опорожнение происходит самопроизвольно. Но Василия нужно периодически аккуратно поворачивать на бок — сначала на один, потом на другой. Это сам не делай, тебе будут помогать. А вот обработку интимных мест нужно проводить регулярно, чтобы не было опрелостей... и лучше в перчатках. Организм у него сейчас ослаблен, иммунитет снижен. Так что соблюдай осторожность. Эмма замолчала, глядя, как Ильдар медленно кивает, стараясь запомнить каждое слово. В его глазах не было отвращения — только сосредоточенная ответственность и та же щемящая вина, что и раньше. «Пока корми своего любимого...» — проговорила она, но в голосе не прозвучало ни капли иронии. Она всё больше сомневалась, что Ильдар — тот самый «любимый». Настоящий партнёр не смотрел бы так — будто впервые осознаёт всю физиологическую беспомощность того, о ком должен был заботиться всегда. В его взгляде читалось не привычное супружеское принятие, а что-то другое — трепетная, почти сыновья преданность и жгучее желание искупить вину. — Всё... Всё понял, — тихо выдохнул Ильдар. — Я... я справлюсь. Спасибо, что научили. Эмма лишь кивнула, оставив его наедине с тихим жужжанием аппарата и безмолвным спасителем, чью самую уязвимую сторону жизни он теперь добровольно принимал в свои руки. От нахлынувшей информации у Ильдара пухла голова. Но он решил не сдаваться. Ведь если бы не Василий он сам мог быть на его месте, если не в морге. И от этой мысли по спине пробежали мурашки и он опять повторил про себя: Я справлюсь. Со всем , что меня может ждать в этот период. В этот день он увидел и узнал больше, чем мог себе представить. Руки Ильдара предательски дрожали, когда Эмма спокойно и методично показывала, как обрабатывать самые интимные, самые уязвимые места беспомощного тела. Он проживал целую бурю: волны жгучего стыда, леденящий страх сделать что-то не так, острое смущение. Но сквозь эту бурю он заставлял себя запоминать каждое движение, каждый этап, впитывая знания, как губка. Эмма, наблюдая за его бледным, сосредоточенным лицом, за взглядом, в котором читалась не привычка, а огромное внутреннее усилие, окончательно убедилась в своей догадке. — А ну-ка, колись, — тихо, но твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Кто ты такой? Ты же не «любимый» пострадавшего? Тогда кто? И почему ты делаешь для него всё это? Ильдар не выдержал этого проницательного, полного вопроса взгляда. Всё, что копилось в нём часами — напряжение, вина, отчаяние и странное, щемящее чувство ответственности, — прорвалось наружу. Он расплакался, по-детски беспомощно, и, захлёбываясь словами, выложил ей всю правду. Эмма слушала, не перебивая, и её глаза постепенно расширялись от изумления. — Я впервые такое вижу! — прошептала она, качая головой. — Чтобы незнакомый молодой парень добровольно и сознательно шёл на такое... У нас бывали случаи, и их немало, когда близкие — жёны, мужья, дети — отказывались ухаживать. А тут... Она смотрела на него теперь с совершенно новым чувством — смесью непонимания, потрясения и огромного, щемящего восхищения. — Ты ещё и за собакой его теперь ухаживаешь? Ильдар, вытирая щёки тыльной стороной ладони и по-детски хлюпая носом, просто кивнул: — Ну а как иначе? Тот, настоящий... он же отказался. — Ну да... — задумчиво протянула Эмма. — Тот ещё гад оказался. — Затем она решительно тряхнула головой, и в её глазах зажглась твёрдая уверенность. — Ничего! Василий обязательно поправится. И, скорее всего, быстро! Ведь у него теперь такая отличная сиделка. Она тепло улыбнулась, и вся суровая напряжённость растворилась в этом выражении. — Пойдём, я тебя покормлю в нашей столовой. Голодный ты ему никакой не помощник. И, взяв его под руку с материнской заботой, она вывела его из палаты, уводя от мониторов и тишины — в мир, где пахло едой и где о нём самом наконец-то кто-то позаботился. — Эмма, а как Василий будет ночью? Я должен уходить. Милли нужно гулять и кормить... — голос Ильдара дрогнул от растерянности. Он чувствовал, будто предаёт доверие, уходя. — О! Не переживай, — мягко, но уверенно ответила Эмма. — У нас опытные медсёстры и санитарки в ночной смене. Всё будет хорошо! Твоя помощь днём — это огромное подспорье и нам, и Василию. Завтра доктор будет делать обход, и мы узнаем первые прогнозы. Иди и ни о чём не переживай! Ильдар кивнул, стараясь поверить в её слова. Когда Эмма вышла, он снова подошёл к кровати. Его пальцы нежно легли на руку Василия, холодную и безответную. — Просыпайся скорее, — прошептал он, наклонившись ближе. — Я так хочу, чтобы ты поскорее очнулся. А пока я ухожу. Завтра принесу для тебя всё необходимое... и сказки. Надеюсь, ты их любишь. Он поправил одеяло, бережно укутывая неподвижные плечи, тяжёлым вздохом выпуская накопившуюся усталость и тревогу. Затем, украдкой смахнув предательскую слезу, вышел из палаты, унося с собой тихую надежду и груз ответственности за того, кто подарил ему второй шанс. — Мам, я собирался тебе звонить, — он прижал телефон к уху, спеша опередить вопросы. — Мне нужна твоя помощь. Я скоро приду. Но я приду не один. Его мама, Анастасия Павловна, была женщиной молодой и современной. Но главное — она была тем самым понимающим другом, который умел слушать не только ушами, но и сердцем. С отцом она разошлась давно, когда Ильдар ещё ходил во второй класс, но сумела сделать так, чтобы их сын не разрывался между двумя мирами. Именно она настояла на том, чтобы Ильдар продолжал общаться с отцом и его новой семьёй. Тогда, после развода, она поговорила с ним как со взрослым, без упрёков и фальши. И он понял главное: что бы ни происходило между ними, отец и мать навсегда останутся его отцом и матерью. С тех пор он делился с ней всем — и проблемами, и радостями. Сейчас же ему отчаянно нужны были её поддержка, её совет и её тёплое, безоценочное «я с тобой». Ильдару вообще повезло с родителями. Оба понимали его и поддерживали, хоть и жили отдельно. Сейчас он не учился и не работал — полгода назад с ним приключилась беда: травма, что-то случилось с сетчаткой глаза. Теперь ему был предписан покой, освобождение от учёбы и работы на целый год, а от армии — и вовсе навсегда. Он рвался на работу, бунтовал внутри: как так, взрослый парень, а сидит на шее у родителей? Но здравый смысл и строгий взгляд врачей возвращали на землю: здоровье всё-таки важнее. Внешностью он пошёл в отца — такой же статный, с чёткими чертами лица, но характер у него был материнский — мягкий, чуткий, порой до беззащитности. И сейчас, покормив Милли и пристегнув к её ошейнику поводок, он твёрдо знал: едет к матери. Поговорить. Попросить совета. И, наконец, выдохнуть всё, что накопилось за этот бесконечно долгий день. — Ой, что это за красота такая? — Анастасия Павловна присела на корточки, и её глаза сразу же смягчились. Она осторожно протянула руку, и Милли, обнюхав ладонь, доверчиво завиляла хвостом и протянула ей свою пушистую лапку. — Сынок, что это за чудо? И откуда оно? — Мать смотрела то на собаку, то на Ильдара, в её взгляде читалось любопытство и умиление. — Я тебе сейчас всё расскажу. Покормишь? — Ильдар, уловив доносящиеся с кухни аппетитные запахи, вдруг осознал, как сильно он хочет есть. Щёки его зарумянились от предвкушения маминой еды — той, что пахла детством и заботой. Пока Ильдар ел, Анастасия Павловна, усадив Милли на колени, не переставая гладила её шелковистую шёрстку. В её прикосновениях была какая-то особая нежность, будто она через ладонь пыталась понять историю этого нежданного гостя. Когда Ильдар наелся, он принялся рассказывать. Слова лились путано, сбивчиво, он снова переживал всё, что случилось за эти два дня: восторг скорости, ужас удара, леденящий душу звонок «любимого», тихий плач в палате и безвольную руку Василия. К концу рассказа голос его срывался, и по щекам текли горькие, облегчающие слёзы. Мама слушала, не перебивая, с щемящим сердцем и глазами, полными сочувствия. Когда он замолчал, она глубоко вздохнула и спросила тихо: — Ты всё хорошо обдумал? Это же нелегко. Но я тебя не отговариваю. Ты молодец! Главное, чтобы твоё желание ухаживать за беспомощным человеком исходило от сердца, от души, а не из чувства вины. Желание даёт силы и положительный настрой, а вот вина... это очень опасно — принимать такие обязательства из чувства вины... — Мама, я всё понял и осознал, — перебил он, вытирая лицо. — Сначала мною двигало именно чувство вины. Но сейчас... Сейчас я хочу помогать Василию, потому что чувствую в этом потребность. Мама, а потребность — это желание? Анастасия Павловна внимательно посмотрела на Ильдара, и в её взгляде мелькнула грусть и гордость. Её сын стал взрослым. Она мягко опустила Милли на пол и, сев за стол, тихо ответила: — Потребность, Ильдар, это... больше чем желание. Потом она обхватила его руку своими ладонями и твёрдо сказала: — Говори, в чём тебе нужна моя помощь. — Вот, это список, что нужно купить, — Ильдар протянул матери смятый листок. Анастасия Павловна взяла его и медленно, вдумчиво зачитала вслух: — Подгузники, крем от опрелостей, крем от пролежней, крем от сухости кожи и питание... — Она посмотрела на сына поверх листа, и в её глазах читалась не проверка, а поддержка. — Хорошо, завтра всё купим. — Мама, но я не смогу с тобой поехать, — его голос прозвучал с лёгкой тревогой. — Утром нужно погулять и покормить Милли, а потом к семи часам в больницу. В 7:30 Василия нужно кормить, а до этого ещё обтереть и причесать... Мысль о том, чтобы не успеть, казалось, физически давила на него. — Так может, вы с Милли останетесь тут, дома? — мягко предложила мать. — А утром я тебя увезу. — Мама, для Милли будет большой стресс, — покачал головой Ильдар. — Давай лучше я поживу пока там, а ты всё купишь и привезёшь прямо в больницу. — Хорошо! — Анастасия Павловна легко согласилась, видя его облегчение. — Так и сделаем. Давай я хотя бы сейчас вас увезу. На улице уже поздно и... — Нет, не нужно, — он снова мягко, но твёрдо остановил её. — Через час за мной приедет Славка, он довезёт нас. Он перевёл взгляд на книжную полку, и его лицо озарилось новой мыслью. — А где мой сборник сказок народов мира? Мать удивлённо посмотрела на него: — А зачем он тебе сейчас понадобился? — Я буду читать Василию, — объяснил Ильдар, и в его глазах зажглась тихая, но уверенная надежда. — Сказки и успокаивают, и могут помочь в пробуждении. Мне об этом говорила медсестра, и я сам об этом читал. — Да! — лицо Анастасии Павловны расплылось в тёплой, одобрительной улыбке. — Это отличная идея, сынок. Ты молодец. И тогда они сели рядом, и следующие полчаса провели за просмотром видео — о том, как правильно выполнять процедуры, которым не успела научить Эмма. Они изучали это вместе, мать и сын, как команда. И в этой тихой, сосредоточенной подготовке было больше поддержки и понимания, чем в любых словах. Славка приехал за Ильдаром в назначенное время и, увидев Милли, тоже не удержался от умиления. Пока он вёз их в квартиру Василия, Ильдар вкратце повторил другу всё, что только что рассказывал матери. Славка слушал, откровенно разинув рот. — Так этот Василий, значит, по парням? Интересно... Никогда лично не общался с такими. — Славка, прекрати, — резко оборвал его Ильдар. — Он обычный человек. Какое мне, а тем более тебе, дело до его личной жизни? Он взрослый, а тот, его «любимый»... такая сволочь... — В этот момент Ильдар неосознанно сжал кулаки, и по его лицу пробежала тень ярости. — Я бы ему с удовольствием врезал. — Ты это... остынь. Хватит! Уже на самокате прокатился — мало тебе? Ещё за драку не хватает вляпаться в историю. — Да, я понимаю, — сокрушённо выдохнул Ильдар. — Я и не смогу его ударить. Я же даже не знаю, как он выглядит и как его зовут. Но надеюсь, не узнаю. И в этот миг на него обрушилась внезапная лавина из злости, досады и... ревности? «Что за чёрт?» — пронеслось в голове, и лоб Ильдара мгновенно покрылся холодной испариной. Но странная мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Слишком быстро, чтобы разобраться. Он поспешно схватил пакет с книгой, подхватил Милли на руки, коротко попрощался со Славкой и почти выпрыгнул из машины, торопясь скрыться в подъезде, где его не достанут ничьи вопросы — ни чужие, ни его собственные. — Стойкий оловянный солдатик был твёрд и непоколебим, — тихий голос Ильдара дрожал, наполняя тишину палаты. — Он знал, что значит ждать, не теряя надежды... Он сидел у кровати, не выпуская из рук холодных пальцев Василия. За эти десять дней они стали для него не просто пальцами — они стали линиями судьбы, которые он выучил на ощупь. Каждый массаж, каждое прикосновение к сухой коже, каждый завиток волос, который он осторожно расчёсывал, — всё это складывалось в странную, новую жизнь. Анастасия Павловна, уходя утром, оставила на тумбочке пакет с лучшим питанием — тем, что хвалил врач. Она смотрела на Василия с материнской болью и нежностью, уже считая его своим. Ильдар видел это и чувствовал одновременно благодарность и острую, режущую вину. Он проводил ладонью по руке Василия, двигаясь вверх — к плечу, к ключице. Сначала это были робкие, технические движения. Потом — уверенные, но всё ещё отстранённые. А сейчас... сейчас его пальцы дрожали. Волна жара подкатила к горлу, разлилась по груди, опустилась ниже, сжимая низ живота и наполняя его твёрдым, пульсирующим возбуждением. Он водил ладонью по тёплому, безжизненному телу, и ему хотелось прижаться к нему всем существом, вдохнуть его запах, почувствовать ответное движение. Он сгорал от стыда. Как он может хотеть человека, который лежит здесь из-за него? Как он смеет мечтать занять место того, кого Василий когда-то назвал «любимым»? Но когда синяки сошли, и он увидел лицо — чёткие брови, тёмные ресницы, твёрдый подбородок, — что-то в нём перевернулось. Это была не просто благодарность. Это было что-то острое, жадное, пугающее. Он прервал чтение, его голос сорвался. — Он стоял на одной ноге, не сводя глаз с прекрасной танцовщицы... Ильдар опустил книгу и прижал лоб к краю кровати. Он ненавидел себя за эту мысль, которая прокрадывалась, как змея: если бы не эта авария, они бы никогда не встретились. Он бы никогда не узнал, что значит — всей душой желать быть рядом с тем, кто не может тебя оттолкнуть. Он поднял голову, его глаза блестели от слёз. — Проснись, — прошептал он отчаянно. — Пожалуйста, проснись. Чтобы я мог посмотреть тебе в глаза. Чтобы я мог попросить прощения... и, может быть, что-то ещё. Он не договорил. Но в тишине палаты его молчаливая мольба висела так же явственно, как и стойкость того самого оловянного солдатика, который не сдавался, даже когда всё было против него. Вечером одиннадцатого дня в палате пахло стерильной чистотой и тишиной. Ильдар, закончив кормление, только что завершил свой ежедневный ритуал — трепетный, почти благоговейный массаж. Его пальцы, уже научившиеся читать каждую линию на теле Василия, с нежностью скользили по прохладной коже, когда он вдруг почувствовал это. Под его ладонью левая рука Василия дрогнула. Лёгкое, едва уловимое подёргивание, шевеление пальцев — не рефлекторное, а осознанное, будто попытка откликнуться. Сердце Ильдара замерло, а затем забилось с такой силой, что оглушило всю тишину вокруг. — Эмма! Доктор! — его голос, сдавленный от волнения, прозвучал оглушительно громко в безмолвии палаты. Доктор проверил Василия, изучил показания мониторов, что-то коротко записал в блокнот и, кивнув, вышел, не проронив ни слова. — Мне показалось? — тихо, почти боясь услышать ответ, спросил Ильдар Эмму. — Да, так иногда бывает, малыш, — мягко ответила она, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Но не переживай. Раз доктор ушёл, не дав указаний, значит, всё в норме. Беги к Милли. Если что — я тебе позвоню. Но звонка не последовало. Тишина ночи сгущалась, нарушаемая лишь равномерным писком аппаратов. А в час ночи, когда город спал, в палате номер 5 случилось чудо. Василий Тертица, чьё дыхание так долго было ровным и механическим, вдруг сделал глубокий, полный вдох — первый по-настоящему свой за все эти дни. И… открыл глаза. Они были мутными, невидящими, полными тумана беспамятства. Но они были открыты. И в них, сквозь пелену, медленно возвращался свет.