discipline me

      Домашний кабинет наполнен тягучей тишиной, от которой сводит скулы. Это не та тишина, что дарит покой; это тишина, сотканная из невысказанного, подавленного, из острых граней строгости и неприязни, которые, тем не менее, удерживают двух людей на их местах. Воздух здесь осязаемый, он давит на грудь, и дело не в недостатке кислорода, а в напряжении, от которого сбежать позволяет только погружение в работу. Желтоватый свет настольной лампы высвечивает хаос на столе — россыпь бумаг, проводов, эхо бессонных ночей в виде опустевших чашек из-под кофе.       Феликс, воплощение небрежной власти, сидит, развалившись на стуле, нога на ногу. Пальцы скользят по экрану телефона, но острый, оценивающий взгляд время от времени вспыхивает, переключаясь с виртуального мира на реальную добычу. Он буравит Хёнджина, а тот панически мечется между ноутбуком и какими-то бумажками, разрываясь, чтобы успеть всё. Спина выпрямляется на мгновение, стоит поймать внимание, но тут же вновь горбится, пальцы мелькают над клавиатурой с бешеной скоростью. Взгляд, однако, постоянно срывается с мерцающего экрана, косится в сторону надсмотрщика. Каждый раз, когда взгляды пересекаются, Хёнджин вздрагивает и отводит взгляд, словно боясь, что слишком долгий зрительный контакт выдаст тайные мысли, подспудное желание.       Феликс не помнит, когда именно эта забава началась. Месяц назад, два? Теперь это стало его реальностью, где он чувствует себя не просто уверенно, а всемогуще! Не задаёт лишних вопросов, не копается в мотивах, не пытается понять, почему Хёнджин выбрал этот путь. «Хочешь жить — умей вертеться» — вот его девиз. Деньги нужно зарабатывать, и желательно в рамках закона. Он делает это честно, по своим правилам, с полной самоотдачей. К этому мужчине нет ни симпатии, ни антипатии. Ну, разве что в глубине души тлеет искра чего-то, что тщательно прячется под маской осуждения и отвращения, порой смешиваясь с едва заметным любопытством.       Колёсики компьютерного стула скрипят, намекая на начало движения. Феликс реагирует, тело оживает само по себе — пальцы убирают телефон, спина выпрямляется с ощутимым щелчком. Голос, низкий и властный, разрезает тишину:       — Куда?              Хёнджин вздрагивает, будто забыл, что не один в комнате, и неуверенно сползает обратно на стул. Он медленно поворачивается, подбирая слова, избегая прямого взгляда.             — Воды попить.              Феликс не улыбался. В кабинете он никогда не улыбался. Его губы лишь слегка кривились, когда он изредка бросал короткие команды, но лицо оставалось непроницаемым.              — У тебя минута.              Хёнджин кивнул слишком быстро, будто впрямь боялся неминуемой санкции, и почти побежал к двери, но больше спасаясь: смутился собственной реакции. Феликс проводил его взглядом, а затем с облегчением уткнулся в телефон. Сердце билось ровно, без лишних скачков — он постиг искусство полного контроля, даже над самыми мелкими проявлениями волнения.             Кабинет обставлен с той роскошью, какую можно купить исключительно за большие деньги, поэтому в нём не слишком уютно находиться. Это Феликс давно оценил, отметил стоимость мебели, техники, даже картин на стенах — всё говорило о достатке. Он не впервые посиживает в местах, где вещи служат подтверждением статуса, а не отражением личности хозяина; весь дом у Хёнджина какой-то нежилой, хотя по факту жилой.       Скучающий взгляд заскользил по ноутбуку с открытыми вкладками, беспорядку на столе, который выдавал хаос в мыслях, и чашкам с остывшим и недопитым кофе, забытыми где-то между приступами работы. Феликс старался много и лишнего не думать, но порой прикидывал, что бы убрал, а что бы добавил, чтобы сделать жильё хоть немного комфортнее… психологически. Когда в каждой комнате по огромному жидкокристаллическому телевизору, а комнат, к слову, пиздец как больше, чем одна, и всё управляется голосовыми командами — дом точно можно считать комфортным. В практическом плане.       Но души здесь… нет. Хоть бы зверьё какое хозяин завёл, а то нездорóво это!       Хёнджин вернулся бесшумно, шаги осторожны, движения скованны, как у человека, который привык жить под чьим-то пристальным взглядом. Феликс не поднимал головы, но краем глаза отметил, как мужчина сел за стол и снова застучал пальцами по клавиатуре.       Всё продолжилось.       Работа, конечно, непыльная, но вдумчивая: сидишь, наблюдаешь, присутствуешь. Беда одна — быстро становится скучно. Когда так просто сидишь и смотришь, как кто-то там что-то делает, начинаешь задумываться о смысле жизни… И ищешь, куда бы зевок спрятать. Феликс не любит признаваться себе в этом, но факты оставались фактами: сидеть и наблюдать за тем, как другой человек работает, — занятие монотонное и по меньшей мере странное. Он листал телефон, прокручивал новости, отвечал на сообщения, но всегда оставался начеку. Его работа заключалась не в том, чтобы что-то делать, а в том, чтобы его присутствие заставляло другого действовать. Всем своим видом, взглядом, действием и тем более словом необходимо заставить Хёнджина продуктивно провести рабочий день. Чем тот занимается? Хёнджин никогда не рассказывает о своей работе, не объясняет, что именно он так усердно набирает на клавиатуре, с кем общается по видеозвонку, сидя в накрахмаленной рубашке, галстуке и домашних клетчатых шортах. Феликс не спрашивал — это было частью профессиональной этики: не лезть туда, куда не зовут. Клиент платит за результат, а не за понимание, сочувствие и так далее по списку.       Извращенец? Уже ближе, ведь кто нормальный наймёт человека, чтобы тот просто сидел и смотрел? Вылитый персонаж из какой-нибудь книги про психопатов — только без явных признаков безумия. Пока. Это же чистое самолюбование, доведённое до абсурда. Он, наверняка, думает, что его работа настолько гениальна, что нуждается в постоянном свидетельствовании… или одобрении со стороны. Или, что более вероятно, он пытается таким способом вызвать у себя какое-то экзистенциальное переживание: «Вот я в центре внимания, работаю, творю, а ты, бедный студент, свидетель моего величия».       Или это такая тонкая форма просьбы о внимании? Видимо, в жизни бедолаги так мало людей, которые готовы без выгоды быть рядом.       Или нет, Хёнджину, кажется, страшно скучно! Или просто страшно. Одному. Как бы там ни было, Феликс перестал удивляться странностям людей. Родители, видимо, строгие были, — заклеймил сразу, когда Хёнджин однажды вздрогнул от резкого звука, опрокинув органайзер с ручками, стоявший на самом краю.       Кто знает, быть может, ему не хватает самодисциплины, а присутствие помогает с мотивацией? Феликсу всё равно. Его задача — выполнять свою роль, а не анализировать мотивы.              И сейчас от лишённых оплаты — а значит, и смысла — размышлений отвлёк вздох. Долгий, полный облегчения. Хёнджин откинулся на спинку стула, закрыл ноутбук и провёл ладонью по лицу. Феликс в ответ отложил телефон.              — Закончил? — спросил, попытавшись поубавить осуждение в голосе, к которому уже привык.       Когда смотришь на людей как на мусор, а те ещё и платят, боготворят, да что там — кто-то ноги целует, как-то привыкаешь. Потом неприятно в мир выходить, вспоминая, что ты, по сути, такой же никто, как и все вокруг.              Хёнджин кивнул, разворачиваясь. Сегодня что-то внутри Феликса шевельнулось — не любопытство, нет, скорее профессиональный интерес. Он никогда не спрашивал, но сейчас вдруг стало важно узнать:              — Тебе и правда это помогает?              Хёнджин вскинул брови, удивлённый неожиданным вопросом или, вернее, тем, что Феликс решил его задать. Как-то совсем не привык, что Феликс проявляет интерес к чему-то, кроме непосредственного выполнения обязательств по устному договору.              — Да, — ответил, немного запинаясь. — Когда кто-то смотрит… Я не могу отвлекаться. Знаю, что если остановлюсь, ты заметишь. И это… заставляет работать.              Феликс поджал губы.       Люди всегда находили странные способы мотивировать себя. От осознания, что работа, которую он считал абсурдной, на самом деле имела смысл, стало как-то хорошо на душе. С чувством выполненного долга он поднялся со стула, с которым едва не сросся: провёл здесь последние… не меньше часов пяти! Не спеша, но и не задерживаясь уходит. Он слегка наклонил голову в уважительном поклоне, коротко бросив:              — До завтра.              Дверная ручка уже была в руке, когда голос Хёнджина остановил. Пальцы слегка сжали металл, а затем отпустили.              — Что-то ещё? — поинтересовался Феликс, приподняв бровь.              Пальцы Хёнджина нервно постукивали по столу.              — Не мог бы ты… — всё мямлил, запинался.              Феликс не торопил и не подсказывал. Его терпение исходило не из вежливости: привык, что люди зачастую не знают, как сформулировать то, что им нужно. Слишком часто. У Хёнджина, однако, обычно таких проблем не было — чётко и по делу.       Странно.       — Отношения не интересуют, — напомнил, не оставляя места для двусмысленности.              Хёнджин замотал головой, сморщил нос.              — Знаю, — выпалил с раздражением. — Я не об этом, — он поглубже вдохнул, пальцы сжали подлокотники стула. — Я подумал… В общем, ты можешь… ещё пару минут посмотреть?              Феликс обернулся и сощурился. Мозг уже прокручивал возможные варианты: что именно Хёнджин имеет в виду? Что-то забыл сделать или всё-таки не закончил работу?              — Что за сверхурочные? — уточнил, делая шаг к насиженному месту.                    — На другое посмотреть, — Хёнджин заговорил таким шёпотом, что Феликс не расслышал.       — Что?                    Хёнджин не смотрел на него. Пальцы дрожали, он сжал их в кулаки, пытаясь взять себя в руки.              — Я хочу, чтобы ты посмотрел, как я… — горло невовремя сжалось, — занимаюсь ручной работой.              Тишина, которая последовала за этими словами, была звенящей. Феликс не моргал, не дышал и не шевелился.       — Сумму назовёшь сам! — с ходу закидывает Хёнджин, и Феликс цепляется на крючок. Тут и подсекать не надо: не отплюнется.              — Ты всё-таки взялась за вязание? Или… что там было… вышивание крестиком?       — Нет. Не совсем.       — Зеркальной гладью?       — Нет. Там… другого рода.       — Ты… предлагаешь посмотреть, как ты занимаешься, — Феликс не хотел, но сообразил: — Самоудовлетворением?       — Вроде…       — Типа прям мастурбировать будешь? Или чем-то вроде оригами?       Хёнджин набрал полные лёгкие воздуха, чтобы выпалить на одном дыхании:             — Посмотри, как я дрочу, пожалуйста!       Феликс не ответил, увлёкшись обдумыванием. Не моральной стороны, он перестал задаваться такими глупыми вопросами, а рисками, выгодой, возможными последствиями. И всё же этот робкий вид Хёнджина, его опущенные плечи, ссутуленная спина и понуренная голова не предвещали никакой опасности.              — А давай.              Хёнджин дёрнул головой, уставился — Феликс на мгновение решил, что это был какой-то социальный эксперимент. Не было во взгляде мужчины облегчения, только недоверие, сам удивлён, что не послали.              Феликс, отмахнувшись от лишних эмоций, вернулся на своё место, закинул ногу на ногу и с профессиональным видом подпёр голову.              Хёнджин колебался — руки зависли над поясом — прежде чем неуклюжим образом справился с молнией, расстегнул брюки. Ткань сползла по бёдрам, обнажив кожу и твёрдый контур члена, напряжённо выпирающего из белья. Он выдохнул, собираясь с духом, а затем, наконец, вытащил гвоздь программы. Феликс не моргнул, не отреагировал, разве что наблюдал с отстранённой точностью, как пальцы обвились вокруг подозрительно быстро твердеющей эрекции, начали работать. Мышцы бёдер напряглись, пальцы ног поджались; Феликс отметил каждую деталь: как приоткрылись влажные губы Хёнджина, его дрожь, когда большой палец скользнул по уздечке, и, разумеется, очаровательный румянец, поднимающийся по шее.       Отвращение зародилось в животе — не от самого действия, а от того, как откровенно проявилось отчаяние Хёнджина. Феликс слегка наклонился, вполголоса задал вопрос, от которого у мужчины в горле встал ком: «Это то, чего ты хотел? Чтобы кто-то увидел, какой ты жалкий». Бёдра чуть дёрнулись, дыхание перехватило, и уголок губ Феликса пополз вверх. Конечно, именно это и возбуждало.       Феликс следил, как Хёнджин сглатывает, как губы издают беззвучные стоны, когда рука на члене ускоряется. Глаза Хёнджина то отводились, то искали одобрения, отвращения, чего угодно, — но Феликс сохранял бесстрастное выражение лица, даже когда собственный пульс стучал в ушах. Дыхание Хёнджина затихало, движения наполнялись отчаянием. «Чёрт», — выдавил, выгибая спину, свободной рукой так сильно сжимая подлокотник, что кожа заскрипела. Его член пульсировал в кулаке, набухший и блестящий, вены выпирали. Феликс от такого захотел придвинуть стул.       Тело Хёнджина реагировало на присутствие Феликса, на взгляд, будоражащий сильнее любого прикосновения. Но чем ближе подходил к кульминации, тем сильнее напрягался. Мышцы сжимались, пальцы работали, но разрядки не наступало. И Феликс отметил это первым, однако воздержался от комментариев, отчасти жалостливо наблюдал, как Хёнджин мучается. Как волна накатывает и отступает, так и не разбившись о берег.       — Может, — всё же прервал молчание, ведь происходящее становится куда более неловким и тошнотворно-убогим, — мне отвернуться? Или у тебя всегда так? Я не осуждаю, если что, просто пытаюсь понять, как будет эффективнее.              Рука Хёнджина замерла. Лицо горело, а стыд добавил красок.       — Это потому, — голос сорвался на полушёпот, — что ты смотришь!              Маска слетела, челюсть Феликса отвисла, сам он вытаращился.              — Так это ты же захотел! — смутившись, попытался протестовать.              — Смотришь молча! Мог бы сказать что-нибудь, а то эрекция стесняется осуждения.              — У тебя крутой член, — первое, что пришло на ум. — Он… в рабочем состоянии! Твёрдый, как скала, огромный, как лев. Впечатляет даже. Молодец, мужик!       Хёнджин выругался сквозь зубы, сжал член так, что на секунду недоумевающему зрителю показалось: намерен прекратить страдания.       — Пожалуйста, заткнись, — взмолился, проклиная себя за глупую идею.       — Мне постонать или вроде того?       Хёнджин захотел зареветь: до того жалким себя ощущает, до того душит стыд.       — Просто… смотри и молчи.              Феликс закатил глаза, но послушно скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Он продолжал, но теперь в его взгляде появилось требовательное ожидание. Теперь он вовсю ждал, когда Хёнджин закончит, но минуты тянулись, а тот всё пыхтел и не мог собраться. Из горла вырывались недовольные хрипы, а член оставался упрямо недовольным.              В конце концов терпение иссякло. Феликс поднялся со стула, его движения были, как Хёнджину показалось, раздражёнными, так что тут же выпалил жалобное: «Не уходи, я щас!».              — Не могу я, — признал Феликс, останавливаясь около мужчины, который выглядит, будто не переживёт этот акт. — Смотреть реально больно.              — Ты своим этим не помогаешь, — отчитал Хёнджин, придерживая парня за футболку, а то тот слишком близко до двери. — Постой тут, я смогу.              — Как раз помощью и занимаюсь.              Жар ладони оказался ошеломляющим, Хёнджин всхлипнул, выгибая спину на стуле. «Жалкий», — пробормотал Феликс, прежде чем целенаправленно скользнуть по члену своей рукой. Первое движение вышло слишком тугим и быстрым; пальцы Феликса двигались механически: вверх, вниз, прикосновения к головке, от которых Хёнджин то поджимал губы, то покусывал. Результат стал заметен сразу: тело мужчины выгнулось над стулом, пальцы впились в напряжённое предплечье парня. «Лучше?» — Феликс надавил большим пальцем на уретру, размазывая предэякулят, и Хёнджин лихорадочно закивал.       Феликс двигал кулаком на эрекции, изучая смущающе заметные реакции. «Вот как это делается», — пробормотал, слегка повернув запястье, и губы Хёнджина приоткрылись в безмолвной мольбе, но Феликс не ускорился. Хёнджин приподнялся, стремясь к трению, но Феликс разжал хватку, чтобы подразнить, и это почти свело с ума. А после подцепил широкий ворот домашней футболки, оттянул, чтобы оценить, как румянец разливается по груди и как напрягаются мышцы пресса с каждым движением, пока мужчина приближается к оргазму. «Жалкий, — Феликс наклонился ближе, обдал горячим дыханием ухо Хёнджина, — без меня ты и кончить не можешь».       Хёнджин проскулил, втягивая живот — наконец-то, наконец-то — почти. «Пожалуйста…» — выдавил, беспомощно дожидаясь разрядки. Член пульсировал, болезненно твёрдый и скользкий, рука Феликса на нём двигалась абсолютно безжалостно. Хёнджин кончил с надрывным криком, пачкая кулак. Феликс не отпускал, продолжал ласкать, выжимая каждую каплю, пока Хёнджин не откинулся на спинку стула без сил.       Отстранившись, Феликс брезгливо глянул на липкую тёплую сперму на своей ладони. Какой счёт выдвинуть за этот опыт? Следует ли накинуть сотню за участие? Или сунуть этого извращенца в чёрный список? Феликс цокнул языком.              — Я пока подумаю, деньги переведёшь потом. Я тебе верю.              И повернулся к двери, держа руку вытянутой вперёд: выплеснуть в кабинете некуда, необходимо как можно скорее добраться до ванной. Но Хёнджин поймал за запястье. Хватка была робкой, но достаточной, чтобы остановить. Феликс обернулся и уставился на руку держащую.              — Останься на ужин, — пригласил Хёнджин, как ни в чём не бывало. — Уже поздно. Из-за меня ты задержался.              Феликс привык и к таким предложениям, клиенты часто пытались удержать, предлагая нечто большее, чем простую оплату. Но кому это надо? Обычно он отказывался, правило было неизменным: работа — это работа. Он открыл рот, чтобы вновь отшить, но Хёнджин опередил:              — Я всё ещё не предлагаю ничего такого. Просто ужин.              Ни наглости, ни мольбы — допустимая застенчивая просьба. Плечи Феликса опустились, спина расслабилась.              — Ладно, — согласился, решив, что терять нечего. — Но мне нужно в ванну, твои дети остывают и капают.       Хёнджин разулыбался, и нет, чтобы прибрать член, который начинает мёрзнуть, он держит руку Феликса, ведь тот может передумать.              — Останься на ночь, — а теперь наглеет основательно, потому что Феликс хоть и за деньги подрочил, сделал это в порядке великого исключения. Ещё и руку крутит, чтобы спермой, бегущей по обеим сторонам ладони, на ковёр не капнуть — точно симпатизирует и молчит. — Завтра выходной. Не придётся ехать через весь город в потёмках.                    — Тогда найди мне сменную одежду, — торопливо попросил Феликс, пытаясь выудить свободную руку из хватки. — И отпусти, пока я не вернул тебе твоё наследие. Хочу принять душ.