Heaven’s Back Door

      «Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus…»              В полумраке старой церкви, сложенной из грубого, потемневшего от времени камня, воздух густел от смеси ладана, сырости и плесени, которая просачивалась сквозь трещины в стенах. Колокольня, покосившаяся, но всё ещё удерживающая свой массивный серебряный колокол, возвышалась над заброшенным садом, где сорняки, сплетённые в густые узлы, шептались под порывами холодного ветра. Сквозь витражные окна, покрытые слоем пыли, которую, чтобы дотянуться и смахнуть, необходимо обладать парой крыльев, пробивались тусклые лучи заката. Фрески на стенах, воссоздававшие сцены из Библии, а может и нет — кто вообще разумеет, что изначально было в этой книге? — выцвели и потрескались. У дальней стены, в центре алтаря возвышался огромный мраморный крест, на котором распятый Иисус живописно напоминал о жертве, какую принёс Спаситель ради каждого из едва ли стоящих того людей. Вселяет ли он в душу надежду, светит ли встретиться с ближними в блаженной вечности? Может быть, кто-то и верит в это.       А вот Феликсу неуютно находиться рядом с огромной статуей казнённого полуголого мужчины, пускай та и каменная. И всё же плыл над пустыми лавками, читая молитвы, с ленивой уверенностью, которая выдавала в нём не столько служителя Бога, сколько хозяина этого места. Под старой, но хорошо сохранившейся рясой из плотной чёрной ткани угадывалась шёлковая рубашка, расстёгнутый ворот которой открывал тонкую серебряную цепочку с нательным крестиком. Хотя, по-хорошему, носишь ты что-то или нет — Бог смотрит на твою веру и помыслы, ему не столь важно, есть на тебе мерч или нет, официальный он или дешёвая подделка.       Дверь, какую иной раз приходилось открывать, наваливаясь плечом, заскрипела, и Феликс траурно выдохнул: «Если у тебя, конечно, есть время».       — Nunc et in hora mortis nostrae. Amen… — он пожал плечами, постучал пальцами по ветхому дереву. — Или не аминь. Какая разница? Почему-то никогда не успеваю.             Шаги, тяжёлые и скрипящие, отдавались эхом в пустом пространстве, таки кто-то специально хотел объявить о своём присутствии. Фигура, высокая и широкоплечая, двигалась к первой лавке, где уже осел Феликс; пронзительные янтарные глаза с вертикальными зрачками уставились на священника со смесью презрения и усталости, выдававшей существо, давно потерявшее веру во что-либо, кроме собственной силы.              — Кто здесь грехи отпускает? — низко, почти не режа слух хрипотцой.              Феликс не повернулся, лишь кивнул, и губы скривились в едва заметной усмешке.              — Смотря кто спрашивает. Ave?              — Maria?              — Gratia plena, — пощёлкал пальцами, хихикая. — Но что мне с этого?              Сапоги застучали по каменному полу всё ближе.              — Ли Феликс, священник проклятой церкви.              Феликс нехотя обернулся, бросил едкое, совсем обиженное: «Не богохульствуй!», будто это не констатация факта, реального положения дел, а отвратительное оскорбление. Взгляд бегло скользнул по рожкам, торчащим из тёмных волос. Чёрные, гладкие, словно выточенные из обсидиана, и едва заметно изогнутые.              — Где рожки, там и хвост, — заметил, не скрывая веселья. — Разнообразием не блещете.              Демон не моргнул.              — Вы же курите, — он указал на тонкую белёсую струйку, вившуюся над головой священника, и для верности принюхался. — У вас там даже табличка на входе. На латыни, правда, но по изображению интуитивно понятно.              — Благовония, — парировал священник, небрежно помахав рукой, развеивая пар. — А что ниже — видно? Табличка-то, глазастый, не одна.       — Улыбчивым колобкам с рожками вход воспрещён?       — Это демон.       — Надо же, а я думал, косплеер!       — На тон пониже, и так от людского воя голова гудит. Благовония это, — твёрже повторил священник, выдувая очередную порцию. — Просто современные, сам-то не в камзоле явился. Хотя тебя здесь вообще не должно быть.       — Это электронная сигарета, отец, — холодно констатировал демон.              Священник расцыкался, тряся указательным пальцем.       — Или «папочка», или «Ваше Преподобие»! — с выражением поучил.       — С чего бы? — вытаращился демон. — За какие заслуги?       — Так я себя ощущаю, — священник томно выделил каждое слово, самолюбиво расцветая, — это моя зона комфорта. Тебе помощь нужна или нет? — огрызнулся, потому что не будет его рогатое отродье учить, что делать на собственной территории. Терпение ни к чёрту и уже начало иссякать. — Или ползи обратно в свою средневековую яму есть младенцев или чем вы до сих пор занимаетесь, чтя традиции.              Демон замер, напряг плечи и сжал пальцы в кулаки. Он не привык просить. Но что-то внутри, тяжёлое и замученное, требовало облегчения.              — Нужна, — признал сквозь зубы.              Феликс медленно покосился.              — Тогда выходи вперёд, — приказал он, указывая на пространство перед алтарём, — и падай ниц.              Феликс обвёл взглядом полутёмный зал церкви, и губы растянулись в едва заметной, но самодовольной полуулыбке. Это место было его королевством — старые, потрескавшиеся стены, пропитанные веками молчания и молитв, витражи, рассеивающие свет в тусклые, дрожащие пятна на каменном полу, запах ладана, смешанный с ноткой чего-нибудь сладкого — под настроение. Здесь, в этом заброшенном, но всё ещё величественном пространстве, он чувствовал себя не обычным священником. Его власть не нуждалась в силе — она коренилась в слабостях других, в их отчаянии, в той нити, какую он мог дёрнуть, заставляя даже самых гордых существ падать перед ним на колени.              И вот он — высокий, с резкими чертами лица и пронзительными глазами, в которых горела, казалось, врождённая неприязнь ко всему, что связано с Богом. Мышцы демона напрягались, покуда он боролся с самим собой, чтобы не вскочить и не разорвать наглого человечка на части. Однако он оставался на коленях. Потому что священник держал не силой, а обещанием облегчения.              — Представься, — пророкотал Феликс, скрестив руки на груди. — Представься, ибо только так у тебя появится шанс искупить свою вину пред Небесным Престолом.       Вертикальные зрачки сузились, померкшие пред величием Божьего света.       — Хёнджин, — прошептал демон. — Демон второго ранга, подкласс…       — Довольно, — прервал Феликс, манерным движением махнув и подавшись вперёд. — Я знаю, кто ты, проклятое дитя Бездны. Меня интересует твоя душа, ибо именно она является ключом к спасению или к вечному осуждению.       Он поднялся, сделал шаг вперёд, и чёрная ряса бесшумно скользнула по полу, собирая пыль. Наслаждался ли он этим моментом, ощущая, как власть, дарованная самим Господом, пронизывает до самых костей? Гордое, древнее существо оказалось у ног, вынужденное отвечать на вопросы, просить, унижаться. Феликс не обладал магической силой или поистине божественной мощью, но он владел тем, чего демоны лишились давно — властью над их совестью, над памятью и тем бременем, которое они тащили через века, словно Сизифов камень.       — Какие грехи ты совершал, дитя? — начал, обходя Хёнджина по кругу. — Сколько душ ты растоптал? Чьи крики до сих пор звучат в твоей памяти? — томно расспрашивал, присматриваясь и оценивая. — Сколько их было, твоих жертв?       Хёнджин вздрогнул, но, нахмурив лоб, вцепился взглядом в священника.       — Я не считал, — быстро прошептал. — Время для нас течёт по-иному, и скорбь моя безмерна, ибо я не могу отмерить свои пороки.       — Лжёшь! — Феликс схватил демона за подбородок, принуждая поднять голову. — Ты помнишь каждое имя. Как помнишь каждый стон. Не смей лгать мне, ибо каждое твоё слово будет записано в Книге Судеб.       Демон отвернулся, пытаясь укрыться от пронзительного осуждения, но священнослужитель не отпускал.       — Время… Оно подобно реке, — пробормотал Хёнджин, — но я не плыву по ней, а скорее наблюдаю с берега. Я вижу отголоски прошлого, подобно блёклым фрескам, и смутные очертания будущего, но не в силах изменить их. Всё происходит одновременно, всё едино.       Феликс отступил, сделал шаг назад.       — Значит, ты видишь и свою судьбу? — с любопытством наклонился. — Ты видишь, будешь ли ты навеки проклят, или же получишь прощение, и душа твоя вознесётся в Райские Обители? Или ты надеешься на второй шанс?       Хёнджин резко вскинул голову.       — Ты боишься, — голос священника опускался всё ниже, становился всё глуше. — Ты боишься увидеть себя таким, каким тебя видит Бог. Ты боишься узреть своё истинное лицо, лицо падшего ангела, чья гордыня низвергла в бездну.       Дыхание демона участилось.       — Ошибаешься, — твёрдо, насколько мог, заверил Хёнджин.       — Вы, демоны, — продолжил Феликс, вновь начиная неспешно кружить вокруг своей жертвы, — славитесь своей жестокостью и бесчувственностью. Но неужели вы, порождения тьмы, совершенно не способны испытывать любовь, сострадание, радость? Или эти чувства тщательно скрыты под маской злобы и презрения?       — Мы… Мы искажаем эти чувства, — через силу признал Хёнджин. — Любовь превращается в одержимость, в желание обладать. Радость — в злорадство, в торжество чужого падения. Мы видим мир через призму тьмы, и всё светлое становится крайне скверным.       — И ты тоже, Хёнджин? — Феликс остановившись перед демоном. — Ты никогда не испытывал истинной любви? Никогда не жалел тех, кого мучил, чьи души терзал?       Хёнджин молчал.       — Сны, — неожиданно сказал Феликс, возвращаясь к своей излюбленной теме. — Демоны вторгаются в сны смертных, внушая им кошмары, сея страх и отчаяние. Но что снится вам, порождения ночи? Есть ли у вас свои собственные кошмары, свои страхи, которые преследуют с наступлением сумерек, и от которых нет спасения даже в самой кромешной тьме?       Недолго побыл, а не раз успел пожалеть о том, что явился на порог.       — Сны… Мы видим себя такими, какими нас видят ангелы, — уродливыми и отвратительными. Мы видим свои искажённые души, свои пороки, и это хуже любой земной пытки, — впрочем, если бы не было необходимости, ни за что бы не упал на колени перед священником. — Это наше вечное наказание.       Феликс улыбнулся. Сердце билось ровно, без тени волнения. Правду демон не мог скрыть даже от себя, правда была подобна благословенному свету, проникающему в самые тёмные уголки души.       — Ты боишься суда Божьего, — тихо подытожил. — Ты боишься увидеть себя таким, каким тебя видит Он. Ты желаешь искупления, Хёнджин, и именно это желание является твоим первым шагом на пути к спасению.       Молчание демона красноречивее любых слов, полных раскаяния и надежды.       Феликс развалился на деревянной лавке, ряса зашуршала, когда он перекрещивал ноги и удобно устраивался, готовясь к долгой, неспешной беседе. Сигарета в последний раз коснулась губ и спряталась в слоях ткани, оставляя после себя лишь сладковатые нотки. Он медленно потянул ногу вперёд, выставив ботинок так, чтобы тот оказался прямо перед лицом демона.       — Поцелуй, — ровным голосом приказал Феликс, и неприкрытая власть заставила Хёнджина стиснуть зубы. Демон дёрнулся — гордость взбунтовалась. — Ты пришёл за помощью, — напомнил, слегка покачивая ногой. — У всех свои методы. Покажи, насколько сильно ты хочешь искупления.              Грудь тяжело вздымалась, Хёнджин не мог позволить себе допустить это унижение — не просто акт покорности, а сознательное разрушение всего, что оставалось от достоинства. Но он нуждался в облегчении, в чёртовой помощи. А помочь может только этот человек — не зря его называют ангелом-хранителем для демонов, слишком много слухов расплодилось, слишком верят в него.       Губы коснулись кожи ботинка. Хёнджин ощутил грубость материала, запах пыли и воска.       — Хорошо, — сладко одобрил священник, когда демон отстранился, отплёвываясь. — Очень хорошо. А теперь оближи.              Что-то внутри демона лопнуло. Он вскочил, руки молниеносно схватили забывшегося священника за грудки, дёрнули вверх и как следует встряхнули.       — Не «Ваше Преподобие» ты, а выродок безбожный, — дыхание обжигало, точно жар адской бездны. — Я к тебе по-человечески пришёл! За помощью, а ты подверг пассивному курению и в душу харкнул. Что с тобой не так?              Феликс не сопротивлялся, не пытался освободиться и позволял себя трясти, выпуская пар. Даже когда швы рясы захрустели, лицо чудесным образом оставалось невозмутимым, отчасти безразличным.       — Что ж, — когда ноги коснулись пола, а голова перестала кружиться, выдохнул, — если тебя не устраивает — свободен. Уходи.              Пальцы ослабли, но не отпустили одежду.              — Если что-то не нравится, если сомневаешься во мне и моих методах, — Феликс продолжил давить, зная, что сумеет добиться своего, — то, где выход, нечестивый, знаешь.              — Феликс, — зашипел демон, но «пожалуйста» застряло в горле, не удалось из себя вытолкнуть. — Ты можешь. Я знаю, что ты можешь.              — Если намерен получить свой шанс — возвращайся на место. На колени.              Каждая клетка тела демона сопротивлялась, каждый нерв кричал о том, что это неправильно, что он не должен подчиняться, но священник оставался непреклонен.              Он рухнул на колени. И Феликс великодушно приблизился.              — Ты плохой, Хёнджин, — в голосе унизительное сочувствие, какое не терпит ни один демон. — Очень плохой. Второй ранг… Ваше искупление даётся тяжелее всего. Ты нагрешил на несколько жизней вперёд, понимаешь? Слишком много.              Его нога опустилась на напряжённое бедро демона, проверяя, насколько тот готов терпеть. Хёнджин не двинулся.              — Это непросто, — продолжил, давя сильнее. — Но ты хочешь облегчения, верно?              Хёнджин закусил нижнюю губу, но не издавал ни звука. Феликс смотрел ему прямо в глаза, прижимая подошву ботинка к паху, намеренно растирая — ровно настолько, чтобы ткань брюк натянулась от жара. Член демона заметно шевельнулся, выдавая порочную натуру, несмотря на ярость, искажающую лицо. «Тебе это нравится, — констатировал священник, наблюдая, как сжались челюсти демона, — и ты ненавидишь, что тебе это нравится. Таких в Рай не пускают». Он перенёс вес, позволяя носку ботинка медленно и целенаправленно скользить вверх по твёрдой линии эрекции. Хёнджин зашипел, инстинктивно дёрнув бёдрами вперёд, а затем замер, пристыженный собой же.       Подошва двигалась короткими, безжалостными движениями. Давление, не только физическое, было невыносимым — не настолько сильным, чтобы причинить боль, но достаточным, чтобы член ныл с каждым движением ноги священника.       «Скажи мне, — прошептал Феликс. — Что видит Бог, когда смотрит на тебя? — нога скользнула ниже, плотно надавливая на основание члена. — Грешника? — и следом медленное движение вверх. — Чудовище? — подошва до боли вжалась в эрекцию, заставив демона рвано выдохнуть. — Или полное отчаяния существо, которое не заслужило, но жаждет немного любви?»       Дыхание Хёнджина перехватило, руки задрожали. Он всей своей чёрной душой ненавидит, как тело стремится навстречу прикосновению, ненавидит влажное тепло, разливающееся в животе, — но больше всего он ненавидит то, как же сильно хочет большего.       Феликс надавил сильнее, выжимая сдавленный стон. Голова демона резко опустилась вперёд, пряди тёмных волос прилипли к вспотевшему лбу. Гордость боролась с необузданной потребностью, закипающей внизу живота, пока каждый инстинкт кричал о борьбе.       Демон не успел среагировать — затылок ударился о холодную плиту с глухим, отвратительным звуком, и на мгновение зрение затянуло пеленой.       — Какого дьявола ты творишь?! — зашипел, касаясь носа, который совершенно кошмарно хрустнул, когда в него прилетело колено.       — Смотри на меня, когда грешишь, — приказал Феликс и упёрся ботинком демону в грудь, когда тот приподнялся на локтях, вновь вдавил в пол. — Божья милость требует отдачи, проповедники ошибок не прощают.       Хёнджин ахнул, позволив себе на мгновение запаниковать, ведь пальцы священника остервенело вцепились в штаны, потянули за пояс. Церковь — проклятая, методы, разумеется, под стать сомнительные. Но это всяко превзошло ожидания Хёнджина, хотя, насобирав слухи, был уверен, что готов. Морально готовился к пыткам святой водой, серебром и коленопреклонением без перерыва на обед. Слышал, что местные священнослужители крайне безжалостны… Но не до того же, чтобы лишать детородных органов! Священник схватил, сжал — Хёнджин едва не перекрестился, будто знал, как это делать; под мраморным взором божьим и не то освоишь, но, задушив порыв, он повернул голову, без слов попросил Иисуса, и произошло чудо: пальцы, обхвативши длину, стали медленно поглаживать.       «Жалкий», — пробормотал Феликс, сжимая и скользя так, что у демона спирало дыхание. «Ты пришёл сюда за спасением, но посмотри на себя — извиваешься, как нераскаявшаяся блудница». Его большой палец провёл по скользкой головке, размазывая предэякулят по стволу. «Скажи мне, моя милая Магдалина, ты вообще помнишь, кто ты?»       Демон набрал побольше воздуха в грудь.       — Представление о Магдалине как о блуднице распространилось на Западе в позднее средневековье, — выпалил на одном дыхании и вздрогнул, когда пальцы вдруг исчезли с члена — оказывается, чтобы защититься от посягательств священника, необходимо лишь ткнуть в незнание реальных писаний. — Папа римский Григорий I закрепил в народном сознании образ Марии Магдалины как грешницы, назвав её той самой женщиной, помазавшей ноги Христа. На деле она была богатой женщиной, решившей поддержать Иисуса своими средствами. Папа римский дискредитировал её, объединив с Марией из Вифании, потому что ему не понравилось, что для Иисуса была важна женщина. Мэн момент шестого века, отец.       Феликс тряхнул головой.       — Ты… готовился, что ли? — искренне опешил, отстранившись. — Григорий хотел показать, что все люди должны раскаяться в своих грехах и припасть к ногам Иисуса, чтобы Христос очистил их от скверны и помог зажить новой, — он ткнул демону пальцем в лоб, вдавив в пол, — достойной жизнью. Благодаря ему Магдалина стала символом раскаяния, перерождения, а не распутства.       — Она изначально распутной не была, — косясь на палец, отрезал демон. — Состоятельная вдова, решившая материально отблагодарить Иисуса за изгнание из неё бесов. Поступала, как хочет сама, независимо от мужчин, что для тогдашнего папы было неприемлемо. Она не соответствовала представлению о женщинах, общество не принимало подобную независимость, вот и нарекли проституткой.       — У меня вроде привстал, но из-за твоего длинного языка снова упал, — сморщился Феликс и тягостно вздохнул. — Ты где-то вакансию о поиске сотрудника разглядел или что?       — Твоя компетентность вызывает сомнение, — прищурился Хёнджин. — А как следствие, и профессионализм.       — Мне на тебя святой водой побрызгать? Воском покапать?       Демон тут же ощетинился и, показалось, был готов вскочить. Ещё бы! Плоть плавится только так — Феликсу не жалко для благого дела, он может организовать всё как следует.       Теперь пальцы впились в плечи демона, Феликс слегка качнулся вперёд, соприкасаясь членами сквозь слои ткани, отчего грудная клетка демона заходила ходуном в паническом ритме. Святые на витражах наблюдали. Их искажённые, выцветшие лица окрашивали кожу в оттенки синего и красного. Феликс наклонился, коснулся губами уха демона и едва слышно приказал: «Умоляй». Хёнджина сжал бёдра священника, а в горле застрял сдавленный звук — наполовину протест, наполовину мольба.       Полы рясы разошлись, обнажив твёрдый, раскрасневшийся член. Горло Хёнджина сжало спазмом, гордость напомнила о себе, но зубы Феликса не впились в шею с такой силой, что из-под кожи выступила чёрная кровь. Феликс впустил в себя, и тугой жар поглотил демона целиком. Священник застонал — кощунственно сладко, медленно вращая бёдрами, смакуя каждый миллиметр. Хёнджин пытался отстраниться, взгляд метнулся в сторону, и Феликс, слегка озадаченный, повернулся туда, куда смотрел демон.       Распятие. Крест, на котором висел Иисус, его иссохшее, истерзанное тело, глаза, полные безмолвного упрёка, — идеальная каменная работа талантливого мастера.       Феликс протянул руку, закрыл Хёнджину глаза ладонью и продолжил с силой двигаться. Распятие возвышалось позади них, тень тянулась по каменному полу — безмолвный свидетель кощунства, разворачивающегося под его взором. «Не смотри на Него, — задыхаясь, прошептал Феликс в висок демону, насаживаясь глубже. — Смотри на меня — того, кто позволяет тебе чувствовать Его милость через живую плоть». Пальцы скользнули в волосы демона, крепко сжали, отчего демон заскулил, молясь и проклиная одновременно, вцепившись в бока священника. Запах ладана и пота смешался с железным привкусом крови.       «Скажи мне, — попросил Феликс, наклоняясь, чтобы губы почти касались кожи, — ты хочешь спасения… — очерёдное вращение бёдер заставило демона выгнуться, — или ты просто хочешь кончить?» Член Хёнджина пульсировал внутри, ногти царапали кожу священнослужителя — гордость растворялась с каждым медленным, размеренным движением седлавшего тела. Священник выгнулся, ткань соскользнула, обнажив больше кожи бёдер, испещрённой старыми шрамами часть коих божественна, часть — гораздо менее свята.       Демон зарычал, скребя по рясе. «Ты близок», — насмехался Феликс, развратно покачивая бёдрами, без опаски лёжа на существе, способном при желании растерзать заживо. Хёнджин потерял контроль, рычание переросло в хриплый, надорванный крик, однако Феликс продолжал неумолимо двигаться, наваливаясь на грудь демона, ощущая пульсации члена внутри и биение сердца.       «Как грязно, — пробормотал, приподнялся ровно настолько, чтобы рука могла свободно двигаться. — Как же вы отвратительны».       Быстрыми, короткими движениями он скользил по собственному члену, пока не излился на живот демона, на атласную чёрную ткань рубашки. Грудь Хёнджина тяжело вздымалась, полуприкрытые глаза блестели. Феликс удовлетворённо выдохнул, приподнимаясь, опустил взгляд на белёсые капли, смотря, как те впитываются в материю, оставляя тёмные пятна.       — И снова ты делаешь это перед Божьим взором.              Лёгкие, быстрые шаги приближались к алтарю. Хёнджин напрягся, пытаясь сориентироваться, но не успел даже пошевелиться, скинуть с себя одного, как из тени вышел другой священник. Одежда была такой же чёрной, такой же пыльной, но старательно выглаженной, а лицо выражало лишь усталость, но никак не садистское удовольствие.       Минхо. Хёнджин и его знает, и о нём слухи ходили, но, в отличие от Феликса, он грехи демонам не отпускает. Только людям, а что касается порождений тьмы, с ним и разговор короткий: заслуживают не второго шанса, а сурового изгнания в небытие.              — Отвлекаешь, — буркнул Феликс, вставая, поправляя рясу.              — Не обязательно же прямо здесь, — Минхо с ноткой осуждения покачал головой. — Мне некомфортно.              Феликс поднялся на ноги, ощущая, как сперма всё же начала неприятно вытекать, капли, остывая, покатились по бёдрам. Ряса почему мятая и грязная? Где-то кровь остановить, где-то пыль протереть, где-то сперму стереть. И Хёнджин это вот только-только понял — ударило осознанием, и он в отвращении откинулся головой на пол, застонал — ведь эту грязную тряпку неоднократно руками трогал. И что ещё страшнее: кто более грязный — тряпка или тот, кто её носит? Хёнджин касался и того, и того.       — А мне некомфортно работать в поле зрения этой статуи, — Феликс раздражённо указал на распятие. — Говорил же, что пора глаза ему завязать! Нервирует меня.              Минхо обошёл алтарь и устроился на лавку, поправил юбку одеяния.              — Ещё снести его попроси, дурной! — он всплеснул руками, а взгляд всё же упал на демона. — Скоро паства прискачет, а ты тут развёл…              Следом глаза нашли электронную сигарету, лежавшую на полу рядом с телом демона.              — И снова ты паришь прямо в храме?! — воскликнул, сводя бровь на переносице, с небывалым негодованием смотря, как сигарета спешно подхватывается и прячется в слоях одежды. — Тебя просить бесполезно? Доведёшь, и я возьму священный прутик, именем Господа отхожу тебя!              Феликс развёл руками, лицо его приняло нарочито невинное выражение.              — Бог всё простит, — сказал и перекрестился, ведь это способно оправдать и спасти.              Минхо закатил глаза, но вскоре вернулся к демону — красному, потному, спрятавшему член в штаны, но так и оставшемуся сидеть на холодном каменном полу в ожидании чуда. Ведь как именно происходит божественное снисхождение — никто не знает. Но оно происходит.       Чудо на то и чудо.              — Этого уже можно скидывать? — спросил Минхо, но Феликс отрицательно покачал головой.              — Пока нет. Видишь же, что оклемался.              Хёнджин прокашлялся, прежде чем хрипло подать голос:              — Скидывать? Куда?              Минхо пожал плечами.              — Когда душа заслуживает перерождение, когда она становится свободной и покидает тело, — напомнил, подводя к очевидному и мирскому: — Тело надо куда-то девать. Для этих дел у нас есть «Священный» колодец.              Демон незамедлительно поднялся.              — Иуды… — процедил, краснея от бесконечного унижения пуще прежнего, голос затрепетал от неверия в реальность: — Ничего святого в вас нет!              — Недостаточно покаялся, — отмахнулся Феликс и завалился на лавку рядом с Минхо, — недостаточно искренне, — плюнул в душу, брезгливо рассматривая. — Так что иди, наберись духу, попробуешь потом снова.       Зрачки сузились, уставились в распятие. Все эти годы Хёнджин слышал от своих собратьев легенды о человеке, способном отпускать грехи, давать демонам шанс на перерождение, на свободу от вечного проклятия. Люди и демоны шептались о проклятой церкви на холме, где обитал пастор, чья милость способна спасти даже падших. Он верил в это, пришёл с надеждой. А его попросту использовали. Не для искупления, не для спасения — для удовлетворения чужой похоти. И всё это происходило прямо перед ликом Бога!       Демон рухнул на колени.       А Феликс, игнорируя чужой экзистенциальный кризис, отбивался от Минхо, который полез под одежду, чтобы изъять небогоугодное устройство.