Шторм 10 баллов

Кэрролл умер. Я всё думал, где свернул не туда, где потерял управление. Когда именно меня начало заносить по обочине жизни так, что врезался в отбойник, перевернулся и оказался размазанным по асфальту? Когда всё полетело под откос? Теперь знаю наверняка: именно в тот день. В день, когда Орсон Кэрролл умер. Рон тогда позвал меня к себе в кабинет, где мы закрылись за толстой деревянной дверью. Когда я пришёл, он курил уже далеко не первую, и вся комната была так густо завалена горьким дымом, что глаза защипало. Веки у Рона были красные. Он протянул мятую полупустую пачку, и я взял сигарету — сразу понял, что разговор предстоит не из лёгких. И он мне рассказал: как отправил команду из девяти человек на задание, как вернулись восемь — весьма неплохой результат, если не считать, что Кэрролла завалили Авадой. Что ж, это быстрая смерть. Хорошая смерть, достойная хорошего аврора. Могло ведь быть хуже — работа у них опасная, грубая. Кэрролла мог задрать оборотень или вместо Авады могла прилететь Сектумсемпра — вот где дерьмовый исход, медленный, мучительный. Орсон был нам другом. Славный мужик на десять лет старше — всего сорок два, молодой ещё. Ему стоило состариться и стать одним из тех прожжённых мракоборцев со шрамами через всё лицо и сотней историй о боевых похождениях. Но судьба решила иначе. Теперь Кэрролл был мёртв. Он не раз нам с Роном помогал. То выслушает историю из жизни, то поможет мудрым советом, то пригреет у камина, когда мы, дикие от какой-нибудь неважной фигни, заваливались к нему домой. Наливал нам выпить, выслушивал, а потом заставлял поверить, что всё в жизни есть пылинки мелочей, парящих в воздухе. Как-то даже помог мне в одном деле, что прилетело внезапно вечером, когда я уже домой собирался: до утра со мной сидел, копался в бумажках, не спал и вырулил-таки в правильное русло. Мне тогда даже премию дали за оперативно раскрытое дело — я на эту премию бутылку Огдена ему купил. Да и Рона он спасал — не раз и не два прикрывал спину на заданиях. Славный мужик. Был. Выходит, что теперь был. — Мы ведь собирались выпить пива в эту пятницу, помнишь? И билеты! Чёрт, у нас же билеты на квиддич на тридцатое! Придётся теперь возвращать или, может, подарить кому один… ты как думаешь, на игру-то пойдём? Не хочу что-то. Буду там сидеть и думать, что он с нами должен был идти. Рона несло, и я его прекрасно понимал. У меня самого сердце лежало где-то в кишечнике: билось еле-еле, глухо так, тупо. Какая-то странная пустота: ни слёз, ни истерики, только полное отсутствие мыслей, перекати-поле в голове гуляет и пыльная буря воет, воет… Ну, неудивительно, что без слёз обошлось: столько народу уже похоронил, и близких среди них было немало. Я призвал беспалочковой из трюмо графин виски и два стакана, плеснул себе и Рону. Выпили молча, не чокаясь. Хорошим Орсон был другом. — Когда похороны? — Послезавтра. Вместе пойдём. Ещё Гермионе сказать как-то надо… Слушай, у него же сын остался! — опомнился Рон, кидая недокуренную сигарету в хрустальную пепельницу и падая подбородком на кулак. Катал стакан по столешнице, размазывая мокрые капли от конденсата. — Помнишь его? Сквиб. Так жалко мальчишку. Я припоминал, конечно: мы не раз сидели у Орсона дома и видели пацана. Тот, как и все подростки, предпочитал в комнате своей прятаться и показывался редко. Да и Кэрролл говорил, что он замкнутый: всё-таки сын волшебника, а родился без магии — с детства чувствовал себя не в своей тарелке, вот и магов сторонился. Ходил в обычную маггловскую школу, допоздна гулял и на все вопросы отца отвечал коротко, односложно. Сам Орсон редко говорил про сына. Как же его звали? — Ему шестнадцать лет — девять месяцев до совершеннолетия осталось. Служба опеки уже сообщила: не могу представить, каково ему. У него нет никого: у Орсона же родители умерли давно, и ни братьев, ни сестёр не было. В приют мальчишку отправят. В приют, блин, братан, в приют, прикинь… Последние слова вышли сдавленными, тихими, на полувсхлипе каком-то рваном, с высокими режущими нотами. Рон зажал пальцами переносицу, шмыгнул носом и зажмурился. Силился не расплакаться. Я выдохнул, покачал головой. Сердце в желудке заныло. Да что ж за дерьмо такое… С самого утра чувствовал ведь тревогу в тот день. В Отделе Тайн все были на взводе — списывали на сильные магнитные бури и вспышки на солнце, но куда там. Я просто вызубрил за четырнадцать лет работы: бывали дни, когда магия пульсировала как-то по-особенному. Тяжёлые дни, злые. Нумерологи и астрологи в отделе говорили, что это числа какие-то там, планеты кармические влияют… Не знаю. Может, и правда. Но руку готов дать на отсечение: тот день с самого утра был пропитан мерзкой, скользкой, опустошающей энергией — впору запереться дома и не вылезать из-под одеяла. — В приют… да что с ним будет-то в волшебном приюте? Он же сквиб! — Рон отнял руку от лица и стукнул кулаком по столу так, что стекло жалобно зазвенело. — Они хоть представляют, что будет со сквибом в приюте? Ещё и с почти совершеннолетним, когда до выпуска всего-ничего осталось! Да его там заживо сожрут, дети жестоки, Мерлин… Рон упал лицом в ладони и схватился за рыжие волосы, оттягивая от корней, будто желая вырвать. Его потряхивало, он душил в себе рыдания. Я затушил окурок в пепельце. — Брось, Рон. Сам же знаешь, как бывает. — Да знаю, конечно, братан, знаю. Но как подумаю, что случись с нами чего, то вот так Рози бы и Хьюго… в приют… — Не будет этого. Даже случись чего, у Рози и Хьюго есть и дяди, и тётя, и бабушка, и дедушка. И я, в конце концов! Да и не случится. Не случится ничего с вами, понял? Прекращай. Я мотал головой и грозно рычал на него, а сам представлял, что было бы, случись оно так. Нет, я бы дело не оставил. Я бы к себе забрал детей, конечно — разве можно бросить? И вот тогда мне в голову постучалась мысль. Стоило тогда её испугаться, дать заднюю, затолкать куда подальше, отпустить. Не стоило её раскручивать, как и не стоило задавать вопросы, которые я принялся задавать. Но разве я знал тогда? Я себя вспоминал. Мальчишку под лестницей, которого уж лучше бы в приют отправили, видит бог, потому что жизнь с этими иродами Дурслями была, пожалуй, куда хуже. Я всё вспоминал, как живот урчал от голода, а мне надо было им обед готовить из трёх блюд: суп с копчёностями и пряностями, румяные стейки с картофельным пюре, хрустящий салат зелёный, свежевыжатый сок апельсиновый. Холодильник ломился, а мне выдавали кашу и залежавшееся куриное бедро — варёное, со скользкой кожей. Дадли на Дни рождения дарили по сорок подарков, а мне — старые вещи кузена, которые были тому уже малы, а мне велики. Заставляли клумбы полоть под палящим солнцем, били за каждую плохую оценку и запирали, запирали, запирали в проклятом пыльном чулане. Я всё думал об этом и представлял, что сын моего хорошего друга остался совсем один, как и я когда-то: ни родителей, ни близких — никого, словом, кто мог бы приютить у себя хотя бы на жалкие девять месяцев. Что такое девять месяцев? Разве много? Разве жалко мне тарелки супа и свободной кровати в пустом здоровенном доме? — А как зовут-то его? Никак не вспомню. — А? — Рон поднял голову и посмотрел на меня красными глазами. Слёзы задушил по-мужски, но всё равно палился. Хорошо, что только я тут, и никого больше из авроров. — А, так Джим его звать. Джим Кэрролл. Я покрутил имя на языке. Джим. Да, точно, Орсон так и говорил: «Джим опять устроил», «у Джима проблемы в школе, я пораньше сегодня уйду». — И что, совсем никого нет у него? Никто не может у себя на девять месяцев пацана оставить? Нет двоюродной тётки там какой? — Да если бы, братан, если бы. Никого, хоть убейся. Нет, в опеке сказали, правда, что кто-то хотел его забрать, но там какой-то тип мутный, как я понял. Не знаю, кто он, но наверняка какой пьяница или чего хуже. Ты же знаешь, у Орсона были друзья всякого сорта… Если уж опека говорит, что лучше мальцу в приюте, чем с ним — так-то оно, значит, и есть. Задумался я реально серьёзно. Ну, а что было делать? Сам же через это проходил, знаю, как оно — дерьмово. Никого нет, отец умер, и ты один дрейфуешь посреди океана, ото всех отрезанный, брошенный, никому не нужный, даже слова доброго сказать некому. Прав Рон: сожрут сквиба в приюте. Нечего Джиму там делать. — Думаю, я мог бы взять его к себе. — Ты серьёзно? — Рон хлопнул глазами, как будто не веря в то, что я только что ляпнул. Да я и сам не верил. — Ну, а что? Дом большой, комнат много. Накормлю, одену, обую, в школу отвезу. Много что ли пацану надо? Да и… я знаю, каково это. Рон задумчиво глядел куда-то в стену за моей головой. Я знал, что он меня поддержит, и он-таки поддержал. Сказал, сам поможет, чем сможет, и я кивнул. Гермиона, конечно, тоже подключится. Там, может, и по-женски как-то, по-матерински успокоит, по голове погладит, не знаю, ободряющее что-то скажет, как она умеет хорошо. Друзья у меня что надо. Жаль только, что Орсона среди них нет больше. — Где он сейчас? — Посадили у Томаса в кабинете. Никто не знал, че с ним делать, так что оставили там, пока опека разбирается и бумажки готовит. Рона я оставил на этом. Похлопал его по плечу, попросил не раскисать. Когда уходил, уже в дверях заметил, как он подливает себе огневиски и прикуривает новую сигарету — его право, я лезть не стал. Сам бы ещё выпил, но не стоит в отдел опеки заваливаться с запахом алкоголя на языке. Пока до кабинета Томаса дошёл, по дороге Финниган меня выцепил, руку пожал и приобнял по-пацански — грубовато, сухо, но тепло. Знал, что мы с Орсоном дружили. В носу защипало, и я поспешил отделаться от Симуса. В кабинете самого Томаса не было, а пацан и правда оказался: сидел в кресле у стены, ковырял коричневую кожаную обивку пальцем и нервно стучал найками по ковру. Не плакал. Хорошо, что не плакал. Конечно, я его помнил. Красивый, девчонки наверняка вешаются. Я как-то кино смотрел про Ромео и Джульетту — там главный герой был такой славный малый, ну вылитый Джим, только у Кэрролла черты были чуть более грубые, а глаза голубые-голубые, как два блестящих аквамарина. Подбородок волевой, губы припухлые, но бледные, невыразительные, глаза с прищуром, брови густые вразлёт, стрижка светло-русых волос модная, как сейчас молодёжь носит: что-то среднее между каре и британкой, прямая чёлка пробором разделяется и на лоб падает, а виски и затылок короткие. На кулаках ссадины, а на красивом молодом лице — синяк на левой скуле и шрам, рассекающий вдоль правую бровь, да скрытый стальным колечком пирсинга. Боевой, выходит. Джим на меня сразу глаза поднял и приосанился, в кресле заёрзал. Я сел в соседнее, думая, с чего бы начать, какие бы слова подобрать, а в голову, как назло, не лезло ничего, как язык проглотил. — Ты меня помнишь? — только и нашёлся, что спросить. Джим на меня посмотрел, как на идиота. Я его понимал. Ну а чего ещё сказать? Не ляпну же вот так сходу: «Отец твой умер, так что у меня будешь жить». Да и знал он уже, что Орсона нет — не просто так авроры сюда притащили. — Ты меня спрашиваешь как герой магической Британии, которого каждая собака помнит, или как друг моего отца? Вот как. Грубовато, конечно, сразу на «ты», но я не стал его винить или поучать: малец в шоке, удивительно, что не ревёт навзрыд. Я вот ревел, когда Сириус умер, а Джим ничего, нормально держится. Раз может дерзить, значит, злится, а раз злится, значит, не всё потеряно, руки не опустил, не жалеет себя. Уж я-то знал: это хорошо, пусть злится. — Как друг отца. — Помню, конечно. Вы пили вместе, — фыркнул Джим и сдул чёлку со лба. Руки на груди скрестил, закрылся. — Да, было дело, — ответил я просто, пожимая плечами. — Мне… жаль. Он закусил губу, поднял глаза к потолку и замотал головой из стороны в сторону, так что русые волосы били по вискам, как плети. Это было «нет». И то ли оно означало «не жаль», то ли «отец мой не умер». Я ко второму склонялся: может, до сих пор отрицал. И стоило мне тогда уже задуматься, вот в тот момент хотя бы на тормоза нажать и оставить всё, как есть. Но нет, я же твердолобый — дальше полез, разгребая его неприступность руками, споря сам с собой, что правильно всё делаю, по-человечески поступаю. Да разве я знал? Я невыразимец, а не пророк. Мы молчали долго. Я гадал, как к нему подступиться: уж больно колючий, съёжился весь, иглами оброс, щетинился. Будто я миску щенку протягивал, а он всё рычал, потому что людям не доверял и боялся. Но Джим оказался смелее меня: чуть расслабился, стёк вниз по креслу, так что красная толстовка вздулась и обняла его одеялом, расставил ноги в потёртых джинсах широко и пробубнил: — И в какой приют они меня запихнут? Ясное дело, он думал, что служба опеки его заберёт, и, господи, лучше бы так и случилось. Но это я сейчас такой умный. Тогда был остолоп. — Ты не поедешь в приют. Он поднял голову и с надеждой посмотрел на меня. Не с пылающей, не с детской, а со слабой такой, едва выраженной, серой, но блеск её в аквамариновых глазах я всё же заметил. — Он заберёт меня? И опять этот таинственный «он», о котором уже говорил Рон. Стоило бы тогда спросить, кто этот «он». Надо было узнать, надо было вытащить язык из задницы и задать этот вопрос, ведь зрел же он в опухшем мозгу, но я не стал допытываться, не стал давить — просто озвучил то, что знал. — Нет, он не заберёт. Ему не позволила опека. Пацан опустил голову, ещё сильнее кутаясь в толстовку. Натянул рукава на руки, шмыгнул носом. — Ясно. Тогда кому я сдался? — Ты поживёшь у меня, — вот что я ответил, уклоняясь от последнего вопроса, как от пули. Потому что сдался ли он мне? Не знаю, может, и не сдался. Но не мог я вот так сына Орсона оставить, как и детей Рона и Гермионы бы не оставил. — Чего? — Джим недоверчиво повернулся ко мне и мазнул взглядом. Даже потерялся, спесь слетела, как сдутая с залежавшейся книги пыль. — Нахрена тебе оно надо? — Твой отец меня выручал не раз. В работе помогал, да и советом не обделял никогда, так что я в долгу перед ним. Мы были хорошими друзьями, и я не позволю отправить сына моего друга в приют. Пацан смотрел косо, с опаской, будто я был речным монстром, вышедшим на сушу, или вроде того. Я прочистил горло, нервно запустил пальцы в непослушные волосы, спотыкаясь о спутанные пряди, и поспешил занять словами густую тишину. — Тебе же всего девять месяцев до совершеннолетия осталось? Побудешь у меня — всё лучше, чем в приюте. Я к тебе лезть не буду, но и сам того же попрошу. Будем, как студенты, соседи по комнатам. Что скажешь? Джим глядел волком. И вот бы он тогда отказался! Сказал бы, что я ему не нужен, загордился бы и, может… Да кого, собственно, обманываю: не случилось бы никакого «может», я бы даже при таком раскладе всё равно на своём настоял, упёртый баран. — И что, вот так просто? — Вот так просто, — я отпустил волосы, позволяя руке безвольно упасть на подлокотник. — Так что думаешь? И он подумал. Всерьёз размышлял, губу закусил, так что та ещё бледнее стала. Смотрел куда-то в плинтус между полом и стеной, прикидывал. И, наконец, вынес мне приговор: — Всё лучше, чем в приюте. И как я тогда обрадовался! Будто камень с души свалился. Рад был, что мальчишка согласился без долгих размусоливаний. Выдохнул. — Хорошо. Посидишь тут ещё немного, пока договорюсь с опекой? Он кивнул молча. Я оставил его в кабинете. Почти счастливым себя чувствовал. Доброе дело делаю, помогаю, спасаю. Орсон бы мне спасибо сказал, по плечу потрепал. «Гарри, дружище, нам бы всем у тебя поучиться так любить людей, как ты любишь», — вот так он говорил. Иссиня-чёрную мантию поправил, плечи выпрямил и уверенно отправился в службу опеки, где следили за детьми волшебников, которые остались без родителей. Или за теми, кто неподобающе с малолетками обращался — они забирали отпрысков из лап пьяниц, наркоманов и прочих магов с низкой социальной ответственностью, что били своих чад, морили голодом или ещё чего хуже насиловали. Отдел небольшой: с десяток психологов, с десяток воспитателей и пара-тройка работников соцзащиты ютились в небольших кабинетах на третьем уровне в отделе магического правопорядка, так что идти пришлось недалеко — мракоборцы делили с ними один этаж. Я встал перед дверью, бросил взгляд на табличку, чтобы знать, как обратиться по имени: «Беатрис Харон». И ведь знаки всюду были, орали мне: «Да вот же, придурок, посмотри, глаза свои открой! Неужто не видишь, куда направляешься?». Разумеется, ничерта я не увидел. Имя как имя. Постучал, дождался разрешения с той стороны, вошёл и дверь за собой прикрыл, как крышку гроба захлопнул. — Мистер Поттер, добрый вечер! Какими судьбами? Женщина лет пятидесяти с сединой в некогда рыжих волосах и круглыми очками в плюс шесть диоптрий, что делали её карие глаза огромными и выпученными, как у рыбы-демекина, встала со своего места за столом. В этом же кабинете сидела, по всей видимости, её секретарша, и стучала пальцами по печатной машинке, бросив на меня короткий взгляд, да и только. Пахло чёрным сладким чаем, бергамотом, хлебом и ветчиной. — Добрый вечер. У вас мальчишка на учёте, у него сегодня отец умер. Джим Кэрролл. Женщина закивала. На ней было строгое платье-футляр, всё в чёрно-белую гусиную лапку, так что у меня в глазах рябило и я, как загипнотизированный, смотрел на этот качающийся от каждого движения узор. — Да, уже знаем. Жаль, безмерно жаль, такая трагедия… — она покачала головой и причмокнула напомаженными пыльно-розовыми губами с вереницей морщинок по углам. — Но, простите, что же вам до него? — Его отец мой… — я осёкся и поправился, — был моим другом. У мальчика нет никого, кто мог бы его забрать? Решил ещё раз уточнить: просто на всякий случай, вдруг у Рона всё-таки была неполная информация. Но и Беатрис подтвердила, уныло качая головой и глядя на меня своими огромными глазищами. Я видел каждую ресничку в густом слое чёрной туши за стёклами очков. — Никого, и правда. Кое-кто порывался, но мы не можем отдать ребёнка такому человеку. И снова всплыл «этот человек», и снова я ничего про него не спросил. Почему не спросил? Почему мне было это неинтересно? Я думал, что, как Рон и сказал, это, должно быть, какой-нибудь пьяница или подобный мерзкий тип, так что не стал и расспрашивать, ведь какое мне дело до этого горе-волшебника, опустившегося на самое дно? Никакого — вот как я думал. Точнее, не думал о нём вовсе. И сейчас я повторяю себе: «Гарри, стоило бы подумать. Стоило всё же спросить». — Раз так, я хотел бы взять его к себе. Под опеку до совершеннолетия. Беатрис хлопнула глазами, как будто я её по носу щёлкнул — даже неловко стало от этого взгляда. Смотрела на меня, как на умалишённого (а я таким и был). — Вы уверены? Вы хорошо подумали? Я разозлился. Нахмурился, оглядел её с ног до головы, стараясь не задерживаться на гипнотическом чёрно-белом рисунке на платье. — И насколько же хорошо надо подумать, чтобы не отдавать несчастного пацана в приют, где над ним будут издеваться? — Нет, не поймите меня неправильно, — она подняла руки и замахала ими, как белым платком поражения. — Вы очень хороший человек, раз думаете об этом. Но мальчик… — вздохнула и поправила очки, — трудный. Мы с ним уже не первый год совладать не можем, в чём Орсон, земля ему пухом, оказывал позитивное содействие, но даже собственный отец не мог угомонить его… напор. Сменили уже пять колдопсихологов, причем четверо отказались с ним работать по собственной инициативе. В конце концов, у мальчика два условных! И хотя он сквиб, всё же живёт в волшебном мире, и все законы распространяются в том числе на него. Ещё одно предупреждение, и нам придётся его не в приют отправить, а в колонию для малолетних волшебников. Я вздохнул: так вот оно что. Что ж, по пацану было видно, что он из крепкого теста вылеплен. Всё-таки сам Орсон не раз говорил, что сынок у него с характером, но два условных — не шутка, это вам не взыскание за надувание тётушки. И что такого Джим сделал, будучи сквибом, что умудрился вляпаться? Придётся разобраться. Я уже тогда понял, что будет не так просто и радостно, как мне казалось, но не буду же давать заднюю — поздно, раз сказал «А», надо говорить и «Б». Решил, что как-нибудь разберусь. Может, вправлю мозги. — Действительно ли вы хорошо подумали? — нахмурилась Беатрис, видя во мне семя сомнений. Я помотал головой. Осёл. — Хорошо подумал. Со мной ему будет лучше, чем в приюте. У меня дом на Гриммо — я выделю Джиму отдельную комнату. Можете приходить, смотреть, присылать своих колдопсихологов или кого там надо. Я о нём позабочусь. — Мистер Поттер, в этом я ни капли не сомневаюсь: уж если кому и можно доверить ребёнка, так это вам. И всё же… Вы сильно заняты на работе, как мне известно, и часто задерживаетесь допоздна. Вы ведь отдаёте себе отчёт, что всё, что натворит ребёнок, ляжет в первую очередь на плечи опекуна? — Отчёт отдаю. Буду следить. Поговорим по душам — сотню раз, если придётся. А если всё-таки вляпается, так не стесняйтесь с меня спрашивать. — Вы действительно святой, Гарри Поттер, — покачала головой Беатрис. — Что ж, если вам так угодно, мы отзовём заявку в приют. Когда вы хотите его забрать? — Сегодня же. — Хорошо, — она медленно кивнула, глаза были отчего-то грустными. — Забирайте мальчика, но зайдите ко мне завтра после обеда — подготовим к тому времени бумаги, нужно будет подписать все согласия. На том и порешили. Я вышел из кабинета лёгким, как совиное перо, и чувствовал себя чистым, почти праведным. Орсон был бы мне благодарен — точно. Так я почту его память, отдам ему должное. И хоть бы кто, да пусть и я сам, сказал мне в тот день: «Не надо, Гарри, не делай ты этого». Так никто ведь не сказал. А стоило бы. Вот тогда-то, в ту гнусную, серую, затянутую тучами среду, двадцать первого ноября, как сейчас помню, и схлопнулась моя гильотина.