Шторм 10 баллов

Я забрал Джима в дом двенадцать на площади Гриммо. Так и не смог за все годы отсюда переехать, только обосновался плотно, обжился: порядок навёл, пауков и тараканов вывел, обои в комнатах переклеил на свежие, светлые и однотонные (пыльно-бежевые), старые дощатые полы перестелил, потолок подлатал, в ванных плитку переложил, сантехнику поменял… Почти всё сам делал — с помощью магии, конечно, но сам. Нравилось иногда руки и голову чем-то полезным занимать, как и нравился мне этот дом, да и дух Сириуса, казалось, питал эти стены. Сам я обитал преимущественно на третьем этаже, а Джиму выделил спальню на четвёртом. Парень выглядел потерянным — неудивительно. Я ему сказал, чтобы располагался, чувствовал себя, как дома, но где там: разве можно в один день пережить новость о смерти отца, а потом оказаться выдернутым из родного гнезда и помещённым в совершенно новое место, да ещё и под опекой — внезапно — Гарри Поттера. Ясное дело, ему было неловко находиться здесь. Я познакомил его с Кикимером — домовик тут же принялся каркать о нечистой крови, отсутствии магии в мальце, но я его грубо осадил и приказал с гостем обращаться подобающе: покупать и подавать всё, что тот захочет, комнату убирать исправно и язык свой поганый держать за зубами, пока не отрезали. Грубо, знаю. Я обычно с Кикимером по-человечески обходился, комнату ему отдельную выделил, одевал нормально — в костюмы чёрные с бабочками, как ему нравилось. Разбаловал, короче, вот он и чувствовал себя на Гриммо полноправным хозяином. Мне, конечно, оно было только на руку: Кикимер следил за домом с остервенением суки в будке, не пуская кого попало на порог и поддерживая такую вылизанную чистоту, что приходилось даже просить не настолько рьяно увлекаться уборкой. Домовик уже приготовил ужин — знал, что я всегда возвращаюсь с работы голодным, как медведь. Благо, готовил по привычке с запасом, потому что вечером со мной часто заскакивали Рон с Гермионой. Мы расположились в столовой на первом этаже, и я специально сел поближе к Джиму, по левую руку, чтобы хотя бы пустота за длинным столом не разделяла нас так же сильно, как повисшее молчание. Тусклая потолочная люстра заливала помещение бледно-жёлтым. Парень разглядывал пан-агги из бекона, солонины и лука под слоем картофельного пюре, блт-салат с латуком и томатами, румяные круглые булочки и графины с гранатовым и тыквенным соком. Может, мне показалось, но взгляд этот был полон неверия, удивления и даже — совсем немного — благодарности. Благодарности не ко мне, а к судьбе, к сложившимся обстоятельствам. Последующие его слова подтвердили мою догадку. — Да, в приюте меня бы вряд ли так кормили. Я только плечами пожал. Ели мы в неловкой гнетущей тишине, потому я понятия не имел, что сказать. Джим вяло ковырял пюре, размазывал по тарелке. Предположил бы, что ему не нравится, но знал, что это не так: просто пацану кусок в горло не лез, всё-таки отец умер. Орсон умер. Сука, ну что за сюр. Не отрывая взгляда от тарелки, Джим, наконец, решился обратиться ко мне. — Я хотел бы забрать кое-какие свои вещи из дома. Там учебники и конспекты — они нужны мне для школы. — Конечно, давай заберём их завтра. — Тебе разве не надо на работу? — Возьму выходной по такому случаю. Если хочешь, можем потом прогуляться или посидеть где-нибудь? Он пожал плечами, как бы отвечая, что ему всё равно. Я посчитал это хорошей идеей: пацану надо отвлечься. Интересно, что он любит? Шмотки? Вряд ли — толстовка на нём простая, да и джинсы тоже. Может, кроссовки? Эти модные бело-красные найки, пусть и порядком затасканные, он явно ценил, раз носил так часто. Я решил подарить ему новые, надеясь заслужить крупицы доверия тем, чего у меня было в избытке — деньгами. Позвал домовика и попросил принести бутылку красного сухого. Предложил Джиму, но тот покосился с недоверием. — Я несовершеннолетний. — И что? Не ври, будто никогда алкоголь не пробовал. — Пробовал. Просто странно, что ты предлагаешь. Я только плечами пожал: не видел в этом ничего страшного. Мальцу тяжело, а от бокала вина вреда не будет. Я хотел дать ему понять: я друг, мне можно доверять, я не буду осуждать или читать нотации. Это была моя попытка как-то сгладить неловкость между нами, расположить его к себе. Сейчас понимаю: неправильная была мысль, плохая, дурацкая. И Джим смотрел на меня всё так же: волчонок в клетке, опасающийся, недоверчивый, даже немного свирепый. Но всё-таки поднял бокал за ножку, понюхал, будто проверял, не отравлено ли, и сделал глоток. Не поморщился, значит, пил чего и покрепче. Поставил бокал на стол и катал по скатерти, наблюдая, как жидкость цвета красного дерева облизывает стеклянные стенки и стекает густыми пятнами. — Отец пил часто. Мне не нравилось, когда он пьяный. Я задумался. Да, я видел Орсона часто с похмелья, да и вместе мы по выходным любили побаловаться пивом или виски. — Работа у него была тяжёлая, — пожал плечами, делая глоток вина, — на заданиях он такое видел, от чего волосы даже на заднице дыбом вставали. Коллег хоронил: тяжело это, когда на твоих глазах кто-то умирает. Да и призраки войны его преследовали. Он не рассказывал тебе, как боялся, чтобы с тобой не случилось чего, пока он на заданиях? Ты ведь попадал под прямую угрозу со стороны Пожирателей смерти, сам понимаешь, почему. Не вини его за эту небольшую слабость. Непросто ему было, как и всем нам. Я не боялся говорить с ним, как со взрослым: не подбирать выражения, не стараться быть мамочкой или папочкой. В конце концов, если хочешь завоевать расположение ребёнка, принимай его, как равного — это я по себе помнил, потому что меня часто считали за безмозглого малолетку, который якобы взрослых разговоров не понимает. Даже тут, на Гриммо, Орден Феникса когда собирался, нас за дверь выталкивали. Мне не хотелось с Джимом таких отношений. Лучше уж товарищеских, будто мы и правда всего лишь студенты, живущие в соседних комнатах общаги. Пусть так. И я сразу заметил, что Джим это оценил: плечи расслабились, сел поудобнее, спину держать перестал. Значит, правильно всё делаю. Значит, надо продолжать в том же духе. — Да, он говорил про это, — вздохнул Джим и решился сделать ещё глоток красного. — Но я никогда не… В дверь громко и настойчиво постучали — пришлось идти открывать. На пороге — Рон и Гермиона, подруга немного встревоженная (виду не подавала, но я-то чувствовал после стольких лет плечом к плечу). — Рон рассказал мне, что ты забрал сына Орсона. Я кивнул и махнул головой в сторону столовой, чтобы она не ляпнула лишнего и поняла: мальчишка здесь. Впрочем, Гермиона никогда бы и не сказала чего кривого — она лучше нас знала, что и когда можно говорить, а где лучше держать язык за зубами. Я провёл друзей в столовую и представил Джиму. Он привстал и крепко пожал руку Рону: хорошие манеры, Орсон воспитал мужчину. Гордость похлопала меня по плечу, хотя хуй знает, чего я загордился-то, не я же воспитал. Позвал домовика и попросил поставить на стол дополнительные приборы. Судя по времени, Рон рассказал Мионе о случившемся сразу после работы, и вместо ужина в кругу семьи они оставили детей бабушке Молли и рванули ко мне. Приятная благодарность за этот чистый акт заботы разливалась по венам и выплёскивалась в приподнятый уголок губ и мягкий взгляд. — Джим, ты учишься в школе с магглами? — спросила Гермиона. — Да, в Тринити, это грамматическая школа, — Джим вилкой катал горошину по тарелке. — Серьёзно? — она вскинула брови. — Я мечтала учиться в грамматической школе! Ну, до того, как попала в Хогвартс, — она смутилась, видимо, подумав, что может задеть его, подчёркивая свою принадлежность к волшебному миру, поэтому быстро поспешила перевести мысли в новое русло. — Вы изучаете латынь? — Да, и древнегреческий. Ещё у нас упор на французский, английский, литературу, математику и химию, — кажется, парень немного оживился. — И что нравится тебе больше всего? — Литература. Мы много анализируем и много пишем. Мистер Пристли часто даёт нам свободные темы для сочинений, — он оживился ещё сильнее. Гермиона ухватилась за нужную ниточку и принялась распутывать клубок с грацией игривой кошки. — Кто твой любимый писатель? — Мне нравится Голдинг. — О, нет! Только не говори, что находишь «Повелителя мух» достойным внимания? — Эй, Голдингу не просто так дали Нобелевскую за ясность и реалистичность! «Кто мы? Люди? Или зверьё? Или дикари? Что про нас взрослые скажут?». — Туше. Ты на стороне Ральфа? — Нет. Думаю, я бы нашёл своё место в лагере Джека. — Святая Моргана, ты шутишь! — звонким колокольчиком засмеялась Гермиона. Я ни слова не понимал в том, о чём они говорят, но чувствовал приливы радости и признательности от того, что подруга смогла расшевелить мальчишку. Они пустились в ещё более глубокие и пространные разговоры о литературе, в которые я даже не пытался вникать. Уже потом я прочитал-таки «Повелителя мух» и понял, о чём они говорили. И чем больше читал, тем более крупные мурашки бежали по позвоночнику, и я ужасался тому, как легко и непринуждённо смеялась Гермиона над тем, что сказал Джим о своём месте в лагере Джека. Это было страшное, мучительное осознание, которое, увы, настигло меня слишком поздно. Никто из нас тогда не понял, с каким «зверьём» мы в самом деле столкнулись. — Гарри, у меня к тебе дело есть… Рон пересел ко мне поближе, захватив с собой бокал вина. Гермиона и Джим пустились в обсуждение творчества его однофамильца — Льюиса Кэрролла — и на повышенных возбуждённых тонах, едва не перекрикивая друг друга, обсуждали «Охоту на Снарка», совсем не обращая на нас внимания. — «Признак пятый — зазнайство и вера в успех. Подчеркну: надлежит отличать Тех из них, кто пернат и клюется, — от тех Кто усат и умеет рычать»! — Да ты Буджума поймал, Джим! Ты что, наизусть его знаешь? Кстати, ты в курсе, что Кэрролл дружил с маленькими девочками и даже рисовал их обнажёнными? Однако в девятнадцатом веке это считалось вполне невинным. — Да! Но, слушай, большинству из них было от четырнадцати до шестнадцати — не таких уж маленькие! И ещё я думаю… Я заметил, что в перерывах между разговорами Джим всё-таки опустошил свою тарелку, и принял это как замечательное продвижение: методы Гермионы были весьма эффективными. Рон покосился на них с улыбкой, бросил нежный взгляд на жену и наклонился к моему уху, упираясь локтем в столешницу. Но, кажется, Джим был так увлечён беседой, что не заметил бы и более громкого нашего разговора. — Насчет сегодняшней вылазки, где умер Орсон. Наши ребята вытащили из логова чернокнижников несколько примечательных вещей — мы уже передали их в ваш отдел, но есть там весьма странная штуковина, типа амулет. Вроде магический, но как будто бесполезный — от него магия не исходит совсем, но, зуб даю, он не так прост, как кажется. Как минимум потому что чернокнижники хранили его под замком в сейфе, защищённом тёмной магией. Да и выглядит он… Короче, тебе бы посмотреть. Я его невыразимцам не отдал — хочу, чтобы ты сперва взглянул. Заглянешь ко мне завтра? — Вообще я выходной думал взять: Джим хочет забрать кое-какие вещи из дома — не хочу его одного отпускать, тяжело парню будет. Да и вообще лучше не оставлять его хотя бы пару дней, сам понимаешь. Но я загляну в Министерство днём, чтобы подписать бумаги по опеке — может, забегу к тебе. Рон кивнул. Мы ещё раз выпили за светлую память Орсона и остаток вечера слушали сложные перипетии о творчестве британских поэтов и прозаиков. Я радовался: как и предполагал, Миона смогла расшевелить закрытого парнишку и даже заставила его на время забыть о смерти отца, увлекая в мир грёз и сказок (если можно назвать сказками «Повелителя мух» и «Охоту на Снарка», ну да ладно). Друзья покинули нас уже ближе к полуночи. Напоследок Гермиона приобняла Джима, а Рон пожал ему руку. Стоило им уйти, как дом снова погрузился в неприятную тишину. Мы стояли в коридоре, и я не знал, куда себя деть. Ужасное чувство: вроде бы у нас столько общего, вроде бы мы должны вместе упасть на диван и поддерживать друг друга разговорами до утра, но в то же время мы были столь далеки друг от друга, сколько далеки Южный и Северный полюса. — Спать хочешь? — Да, наверное, — он пожал плечами. Щёки были едва розовыми от двух бокалов вина. — Слушай… как мне к тебе обращаться? — Просто Гарри. Я не хотел этих дурацких «мистер Поттер», «дядя» и прочих нелепостей. Ведь уже сказал ему: мы друзья. Так будет лучше всего. — Хорошо, — он кивнул. — Гарри, я хотел бы… — замялся, подбирая слова, — в общем, можно ли завтра позвать моего колдопсихолога? Что ж, я нашёл это весьма хорошей идеей, даже отличной. Профессионал наверняка поможет парню легче пережить горе и найдёт правильные слова, а перед похоронами это будет весьма кстати. — Конечно. Ты молодец, что решился на это сам. Я правда так считал: не каждый взрослый способен принять свою уязвимость и обратиться за помощью в правильный момент. Да что там: даже мне стоило бы поучиться у Джима. Сила мужчины в том, чтобы вовремя оценить и признать свою слабость. Мы поднялись вверх по лестнице, и уже почти у двери в свою комнату я остановился, окликая его. — Эй, Джим, — он повернул ко мне голову, пока нога зависла над ступенькой, — Ты всегда можешь поговорить со мной. Я, конечно, не психолог, но иногда и человека достаточно. Он поразмыслил над этим несколько секунд. Кивнул. Я решил, что это победа.

* * *

Оказалось, что Джим не любит аппарировать. Я не удивился: всё-таки сквибу наверняка тяжело давалась магия, даже когда её творил взрослый опытный волшебник. Благо, у дома стоял припаркованный чёрный гелик AMG две тысячи одиннадцатого года — я любил иногда поколесить по Лондону. Не знаю, может, это детство с Дурслями сказывалось: мы часто ездили куда-то на машине — от лондонского музея до Стоунхенджа. Мне нравилось слушать музыку по радио (пусть и вкус у дяди Вернона был дерьмовый) и смотреть, как за окнами проплывают леса, поля и деревушки. Мог часами пялиться, как капли дождя ползут по стеклу, и гадать, обгонит ли правая левую. Так что в первый же год после войны получил права, а теперь сменил уже третью машину — эта пока оставалась самой любимой. Немного подшаманил над салоном и двигателем, переобул в чернильные диски и был весьма доволен этим чёрным матовым квадратом, закатанным в круг, а особенную любовь питал к поездкам на нём по ночному городу, когда можно было дать по газам и выжать из мощного рычащего зверя максимум, на который он способен. Джиму, судя по уверенности, с которой он прыгнул на пассажирское и пристегнулся, не впервой было садиться в салон тачки, хотя у Орсона машины никогда не было, как и любого другого волшебника — это мне было известно наверняка. Мы заехали в волшебный район на окраине Бексли, где жили Кэрроллы. В доме было тихо, только часы над камином тикали, напоминая о том, что, дышит хозяин жилища или нет, время продолжает идти, а жизнь течёт своим чередом. Джим нырнул в свою комнату на втором этаже, а я прошёлся по гостиной. Вот тот самый стол, за которым мы любили выпить и прошерстить рабочие дела. Вот потёртый кожаный диван, на который мы падали от усталости после долгого дня и смеялись до колик в животе от историй вроде тех, как когда на Финнигана наслали проклятье чесотки прямо во время опасного задания. Вот камин, возле которого мы скидывали обувь и давали отдых гудящим ногам. Вот кресло, в котором любил сидеть Орсон, читая «Ежедневный Пророк» и покрывая репортёров трёхэтажным матом. Чем больше воспоминаний, тем острее душевная боль о моментах, что так и не были прожиты. Погладив спинку кресла рукой и похлопав по ней, как по дружескому плечу, я пошёл за Джимом наверх. Прислонился к дверному косяку в спальню, скрестил руки на груди и смотрел, как он обвязывает грязно-жёлтой бечёвкой кипу из по меньшей мере двадцати художественных книг, учебников и пухлых блокнотов с торчащими, как иглы в игольнице, листами. — Мерлин, тебе и правда всё это нужно? — Это малая часть, самое необходимое, — Джим сдул упрямую чёлку со лба, завязывая концы в бантик над синей обложкой самоучителя по французскому. Я оглядел его комнату: типичное подростковое логово, по которому в хаотичном беспорядке, подобно опавшим листьям, валялись исписанные с обеих сторон листы пергамента с заметками. Полки над кроватью ломились от книг, грозясь обрушиться и придавить своим весом хозяина во сне. У окна стоял рабочий стол, заваленный учебниками, тетрадями и канцелярией, а на стуле рядом с ним покоилась целая гробница из толстовок, брюк, носков и курток. По стенам развешены весьма недурные рисунки, но все в чёрных тонах: величественное готическое здание школы за кованым забором, по-академически грамотно исполненный человеческий череп в разных плоскостях, портрет какого-то лысого мальчишки, на вид лет восемнадцати, ощетинившаяся в грозном шипении кошка… Из приоткрытого шкафа выглядывали, как звери из цирковой клетки, разноцветные вещи, а на дверце висел на удивление аккуратно выглаженный костюм с гербом школы Тринити и синим галстуком — выбивался из всеобщего хаоса, бельмо чистоты и спокойствия на глазу. Ловкие пальцы быстро смели с криво застеленной выцветшим бордовым пледом кровати листы, и один из них выпал из неаккуратной стопки, пролавировал по воздуху и упал к моим ботинкам. Я поднял его и посмотрел на рисунок подъезда тёмно-серым меловым карандашом: облупившаяся краска на стенах, старые ступени, истоптанные и сглаженные ногами по краям. И дверь чуть выше над лестничной клеткой, номер квартиры 165. Набросок явно сделан в спешке: линии уверенные, резкие, но местами незаконченные, не доведённые до конца, как будто художник забыл про них и бегло переключился на другую часть. Местами рисунок был покрыт красно-коричневыми разводами непонятного происхождения. На кофе не похоже — слишком тёмные. Перевернул лист и обнаружил там нестройные ряды букв кривым почерком. Пробежался глазами по строчкам. Черчу перспективу парадной. Разбитый пульс. Я размазан кайфом, но вроде ещё держусь. Сплюнь на плитку, детка. Язык онемел И распух от таблеток. Теряю мел И рисую кровью, перекусив губу. Опять будешь ругаться, но как-нибудь разгребу. Там, на лестничной клетке, прибит к углу С загнивающей сутью. Да ладно, переживу. Поднимаюсь на ноги. Качает пол. И иду до квартиры. Что там себе вколол? Героин? Калипсол? Слишком мало минут. Опять эти чертовы стрелки тебя крадут. Полускрип пьяной двери. Молиться рад. Сизый пепел на плитке, упрёков град. Всё-таки меня встретил. Скручу косяк? Ты шипишь и толкаешься: «Блять, дурак». Что сказал? Мне так мало лет? Я хотел прикурить тебе, а достал пистолет… Джим резко выдернул из моих пальцев пергамент и сжал в кулаке, не дав дочитать. Злой, как чёрт. — Это ты написал? Я был удивлён, правда. Конечно, не эксперт в поэзии, но слова собирались в ясную картинку в голове, как будто я действительно увидел уничтоженного парня в подъезде и тень того, кто всё-таки открыл ему дверь, но осыпал ругательствами вместо приветствия. Одно только волновало: писал ли Джим про себя? Это была зарисовка из жизни или фантазия? Потому что если первое… чёрт, что если первое? И что если пятна на пергаменте — это действительно пятна крови? Знаю: мне тогда следовало спросить напрямую. Что я сделал? Засунул язык в задницу, не рискуя ступить на минное поле. — Вроде мы договорились, что я не сую свой нос в твои дела, а ты не суёшь свой в мои. Блин, да я просто поднял упавший пергамент! Да, пробежался глазами по содержимому, ну и что с того? Впрочем, душа подростка — потёмки, так что я решил отпустить провода, пока не рвануло. Поднял руки вверх, отступая с поля боя. Джим принял мою капитуляцию, озлобленно отворачиваясь и продолжая собирать вещи. Ну вот, а мы ведь только вырулили на ровную дорогу, как опять унесло в кювет. Я дал Джиму собраться, остерегаясь переходить порог комнаты, стоя перед ним, как призрак перед линией из каменной соли. Он захватил с собой потёртый серебристый ноутбук и кучу каких-то проводов, но я не удивился — с магглами у сквиба было больше общего, чем с волшебниками. Через полчаса с помощью магии погрузил вещи в машину, повернул ключ и погнал к Министерству, пожалуй, слишком уж остервенело давя на газ. Краем глаза заметил, что Джим скорости не боится — сидит расслабленно, только руки на груди скрестил и хмуро растёкся по креслу. Не стал донимать его разговорами — пусть остывает. В Министерство взял Джима с собой. Он пытливо оглядывался по сторонам, впитывая вспышки каминов в Атриуме, глазея на памятник и фонтан, провожая спешащих волшебников. Беглая догадка заставила меня заговорить. — Отец никогда не водил тебя на работу? — Нет. Он считал, что мне нечего тут делать — я же сквиб. Может, и справедливо, но тут я впервые был не согласен с Орсоном. Почему было не показать сыну свою работу? Ну, посмотрел бы он на волшебников, а они на него, и что с того? Ничего страшного, а мальцу приятно. Ну да ладно — не стал я в это лезть. В конце концов, поговорить со старым приятелем о прошлых решениях уже не получится. Первым делом заскочили в службу опеки, где добрые полчаса читал и подписывал бесконечные бумажки с согласиями на ответственность, отказом от имущественных притязаний и прочей бюрократической ерундой. Пацан всё это время сидел рядом и кутался в толстовку, словно замёрз. Когда, наконец, закончили, я оставил Джима в коридоре у мракоборцев и зашёл в кабинет к Рону — он был у себя. Протянул мне пухлую папку с бумагами и свёрток пергамента, перевязанный серой шерстяной верёвкой, в котором, как я догадался, и хранился злосчастный амулет. — Тут колдографии с места — там есть кадры сейфа, где хранился амулет, и опись всех артефактов, которые мои ребята нашли у чернокнижников. Не знаю, надо оно тебе или нет, но положил. Ещё Гермиона утром собрала кое-что, что может помочь — там чёрт ногу сломит, я нихера не понял, но ты разберёшься. Когда вышел, закурил и спросил у Джима, хочет ли тот заскочить куда-нибудь перекусить — он согласился. Решил выбрать более привычное для него место, так что мы заехали в KFC по дороге домой. Пока он вяло ковырял картошкой сырный соус, я всё-таки нашёл в себе смелость ступить на лёд, чтобы укрепить истончённые нити контакта. — Так ты пишешь? Он поморщился, закидывая в рот золотую дольку. — Балуюсь немного. — Немного? — смешок против воли с губ сорвался. — То, что мне попалось, выглядело весьма серьёзно. — Слушай, давай не будем об этом, — он закатил глаза, — если хочешь поговорить, выбери другую тему. — Например? — Не знаю, — он кинул надкушенный бургер, который держал в руке, на стол, и махнул рукой. — Ты вроде любишь квиддич? Вы с отцом пару раз на игру даже ходили. Давай про квиддич. — А тебя Орсон на квиддич не брал? — Нет. Но я как-то раз был с друзьями-магами. — Ты дружишь с магами? — Да, с тремя. Случайно как-то вышло. — Кто играл? — Стоунхейвенские сороки и Холихедские гарпии. Неплохо было. Гарпии выиграли, хотя я всё ещё считаю, что они вели себя слишком грубо и зазря отправили сильную охотницу в нокаут до самого конца матча. — В этом вся суть квиддича, — я улыбнулся. — Моя бывшая играет за гарпий. — Реально? И мы внатуре неплохо поболтали. О жестоких правилах, о любимых командах, о мётлах. Джим многого не знал о магическом мире, как будто Орсон держал его от волшебства подальше. Наверное, хотел таким образом оградить от нападок, всё-таки к сквибам большая часть общества была не очень толерантна даже после новых законов о свободах, принятых через пару лет по завершении войны. После пары бургеров и горячей картошки поехали на Гриммо. Я хотел было, как и планировал, затащить его в магазин, но Джим заупрямился. Сказал, что его колдопсихолог прибудет на назначенную встречу уже через пару часов, так что я сдался и отвёз его в дом, где пацан поспешно закрылся в комнате. Я переоделся в мягкие спортивные брюки и серый немного растянутый свитер (винтажный, вообще, это ретро из девяностых, я отчего-то стал тащиться по подобным вещам и активно скупал их с рук у магглов). Зажёг огонь в камине и устроился на диване над кипой бумаг, что всучил мне Рон. Скоро почувствовал, что тепло душит, и стянул свитер, снова погружаясь в колдографии из папки. Но не успел даже открыть свёрток с амулетом, как в дверь постучали. Ударился мизинцем о журнальный стол, чертыхнулся и пошёл по коридору. Если честно, в тот момент я так увлёкся бумагами, что напрочь забыл о колдопсихологе, которого ждал Джим, поэтому по дороге до двери гадал, кого там принесло. На пороге стоял человек, которого я меньше всего ожидал увидеть. В шитом на заказ костюме и распахнутом чёрном шерстяном пальто с россыпью блестящих капель, что осели на плечи алмазной крошкой (на улице, оказывается, уже стемнело и дождь поливал). Через шею перекинут, но не завязан длинный серый шарф. Туфли начищенные, пусть и в тех же росинках дождя, бликующих и надутых в свете настенного фонаря у двери. Весь из себя холёный, дорогой, строгий, только вместо рубашки — угольный бадлон под горло, а на лице — чёрные очки в квадратной оправе, как будто не дождь в сумерках лил, а день стоял жаркий и солнечный. Стройный, выше меня почти на голову, спину держал прямо, будто вдоль позвоночника доску прибили. И волосы. Эти волосы. Платина с отблесками жидкого плавкого серебра, химический элемент десятой группы с примесью чистого света. Они мягко рассыпались назад в стильной короткой стрижке с подбритыми висками. Слегка влажные. Я замер, вкопался, окаменел и всё смотрел, не понимая, что на моём пороге забыл Драко Малфой. — Привет. Могу войти? Голос чистый, как исток ручья, холодный и свежий, сквозняком выдувающий мысли. И этот тон. Как будто каждым словом, каждой небрежно брошенной, якобы незамысловатой фразой не просил и даже не приказывал, а побуждал встать на колени и склонить голову. Всё такой же, только старше. Черты лица стали взрослее, острее, выразительнее — потеряли мальчишескую припухлость и миловидность. И всё-таки он: я узнал бы даже через десятки лет это невыносимое лицо и надменныо-стальные вибрации голоса. Но, хоть и узнал, глазам поверить не мог. — Войти? Я даже не знаю, какой вопрос задать первым: «Зачем ты здесь» или «Что тебе от меня надо». Я чувствовал, как взгляд за очками изучающе скользит по лицу. Малфой немного нахмурился и чуть склонил голову, разглядывая меня, как диковинную фантастическую тварь со страниц учебника, и пусть я даже не видел его глаз за чёрными, непроглядными, как чугун, стёклами, физически осязал, как он смотрит, смотрит, смотрит. Пока, наконец, холодный голос снова не ворвался ветром в голову. — Мне от тебя ничего не надо, я пришёл к клиенту. Если честно, удивлён не меньше твоего — не знал, что за адрес, пока в опеке не сказали, будто ты подписал бумаги до совершеннолетия. До последнего не верил. К клиенту. Выходит, Драко Малфой — и есть колдопсихолог Джима? Это было неожиданно и в то же время почти очевидно. Я знал, что Малфой работает в Министерстве, в каком-то небольшом отделе, откуда высовывался редко, предпочитая сидеть в кабинете и появляться в Атриуме только в начале и в конце рабочего дня — видел его пару раз мельком, краем глаза, да и не задавался как-то вопросом, чем именно бывший однокурсник занимается. Вот, оказывается, как оно. Детский колдопсихолог. Неожиданный выбор профессии для человека, главный талант которого — плеваться ядом в окружающих. Я, видимо, пялился на него и думал обо всём этом слишком долго, потому что Малфой нетерпеливо вздохнул. — Так ты меня впустишь или нет? Ей богу, я потерялся, как мальчишка. Мотнул головой, смахивая пелену наваждения, и отступил назад, пропуская в коридор. Закрыл за ним дверь и глядел, как Малфой смахивает россыпь капель с плеч и прочёсывает пальцами шёлк волос. — Так ты и правда взял его под опеку? — В это реально так сложно поверить? Малфой пожал плечами. — В твоём стиле пригревать на плече бедных и обездоленных, так что отчасти — нет. Просто я не ожидал, что это будет именно мой клиент. Ещё и Джим. Я хотел на него рявкнуть и отвесить что-нибудь не менее колкое: даже спустя годы он был невыносим. Пусть за почти пятнадцать лет, за которые мы и словом не обмолвились, груз старых обид стёрся и растворился, этот надменный ублюдок одним своим появлением смог вызвать во мне бурю забытых эмоций. Как бы описать это чувство… Будто к четвёртому ребру привязали йо-йо, и оно то сжималось на тонкой верёвке, то раскручивалось, падая и ударяясь о стенки желудка, а потом снова возвращалось назад. И неужели работа колдопсихологом не сделала Малфоя хотя бы на грамм мягче? Интересно, он с детьми так же разговаривает? Всё-таки не удержался, чтобы не ответить в соответствующем тоне. — Так для тебя Джим — бедный и обездоленный? Какой славный и добрый дядя колдопсихолог, как заботится о своих пациентах. Челюсти у Малфоя сжались, губы сложились в тонкую линию — вот-вот лопнут от презрения. — Это не пациенты — они не душевнобольные. Это клиенты, которым я помогаю по запросу. Вопрос про то, считает ли он Джима бедным и обездоленным, Малфой проигнорировал ловко. — Разве служба опеки не отправляет колдопсихологов к детям принудительно? — Не меня. Я — крайний случай. — Не удивлён, — фыркнул, гася вздымающиеся после пятнадцатилетнего затишья потоки ярости. — Знаешь, я бы и в крайнем случае тебе не доверился. — А я бы и не взялся. Мы сверлили друг друга глазами. Я всё ещё не видел ни зрачков, ни радужек, но был уверен, что он в упор пялит в меня. Смотрел на собственное отражение в чёрных стёклах, как сейчас его помню: тёмные волосы в беспорядке, изучающие глаза за круглыми прозрачными линзами очков, не менее повзрослевшее и огрубевшее лицо с двухдневной щетиной (не брился с тех пор, как узнал про смерть Орсона), оголённый крепкий торс. Чёрт, даже забыл, что не одет. Да и похуй. Оставалось загадкой, почему даже в полумраке коридора он не снял очки. И тут же вспомнил: он ведь и в Министерстве всегда их носил — по крайней мере, я его ни разу без них не видел. И стоило бы мне задать тогда вопрос, почему так, прежде чем позволить ему подняться в спальню Джима. В своё оправдание только скажу, что не успел до этого дойти: послышался стук быстрых шагов по лестнице, и уже через пару секунд в коридор вылетел запыхавшийся Джим, одетый в свежую кофту с длинными рукавами вместо уже привычной толстовки. Растрёпанные волосы осели на лоб. Сам весь тут же подобрался, когда упёрся аквамариновыми глазами в спину в чёрном пальто. Малфой обернулся к мальчишке и оглядел с ног до головы, как будто проверяя целостность всех конечностей. — Привет, Джим. — Привет. Пацан провёл пятернёй по волосам, резко выдыхая губами в трубочку, чтобы восстановить дыхание. Он тогда показался мне каким-то чересчур воодушевлённым, ещё и говорил с Малфоем, как с товарищем на улице, а не как со старшим, вдобавок представителем опеки. Красный флаг, на который я закрыл глаза. Стоило бы посчитать, сколько всего их уже маячило на горизонте и сколько ещё возникнет в последующие месяцы. Десятки. Сотни. То крошечные алые точки, то гигантские флагштоки и пылающие знамёна, и если первые было легко не заметить, то вторые-то я как проморгал? — Твоя комната наверху? — Да. — Поднимешься? Я приду через десять минут — нужно обсудить с мистером Поттером пару вопросов. Достань пока свои записи, ладно? — Я уже всё приготовил, — Джим всё тем же волчьим взглядом цепанул меня за щёку, а потом перевёл полные недоверия глаза на Малфоя, будто сомневался, но колдопсихолог не дал мальцу даже рта открыть. — Я сказал. Иди. Наверх. Это было так твёрдо, резко и грубо, что я за малым удержался и не треснул по платиновому затылку. Но Джима, кажется, не задело ни капли: он вообще с какого-то хрена улыбнулся широко, как чертёнок, обнажая белые клыки, и рванул наверх так же быстро, как спустился. Хотел было спросить, что это за извращённый метод психотерапии, но Малфой повернулся ко мне и заговорил первым. — Ты бумаги уже все подписал? — Да, сегодня днём. — Как он вообще? Что говорит? Как себя ведёт? Малфой опрашивал меня сухо и профессионально, как колдопсихолог спрашивал бы официального опекуна или родителя, да ведь так оно и было, так что я ответил на все его вопросы без препятствий. В конце концов, мы оба заинтересованы в том, чтобы малому стало легче. Правда, я решил позже обсудить с Джимом, не стоит ли подобрать ему всё-таки другого психолога, потому что вывозить этого ледяного ублюдка в чёрных очках в своём доме дважды в неделю (а то и чаще, учитывая ситуацию) мне, скажу честно, совсем не улыбалось. — Говорит редко, ничего особенного. Не плакал. Ведёт себя… тихо. Ест мало, но, тем не менее, ест. Думаю, старается не отсвечивать, пока переваривает… — я неопределённо махнул рукой в воздухе, имея в виду и переезд в мой дом, и смерть отца, — это всё. Малфой задумался и опустил голову, рассмотрел свои туфли, а после снова поднял на меня голову и быстро, невесомо провёл указательным пальцем по кончику своего носа. — Я буду приходить три раза в неделю в четыре часа: по вторникам, четвергам и субботам. Но если тебе потребуется, чаще. — А мне-то зачем? — Надеюсь, что будет незачем. И всё-таки. Он достал из кармана пальто матовую чёрную визитку с покрытием софт-тач. Белыми буквами напечатано: «Драко Малфой», а на строчке ниже по очереди появлялись и исчезали регалии: колдопсихолог, МКТ, МТОТ, гештальт-терапия. Далее следовал адрес с указанием квартиры — я ещё подумал: странно, что Малфой живёт в квартире. Или был адрес кабинета? — Что такое «МКТ» и «МТОТ»? — я нахмурился, глядя на мигающие буквы на визитке. — Магическая когнитивная терапия и магическая телесно-ориентированная терапия. Не вникай. Но послушай меня, — он опустил указательный и средний пальцы на визитку, которую я всё ещё держал в правой руке, и надавил, опуская её вниз. — При любых признаках — я подчёркиваю, любых признаках — его нестабильного состояния, агрессии или, наоборот, чрезмерно глубокому погружению в себя или, упаси нас Мерлин, исчезновению, даже с предупреждением, более чем на пять часов, ты пишешь мне. На визитке — мой домашний адрес. Если я не отвечаю, посылаешь мне Патронус или что ты там ещё умеешь — неважно, но ты добиваешься от меня ответа. Молчать, — он вскинул вверх руку, всё ещё держа средний и указательный пальцы вместе на манер святых на иконах, как только увидел, что я собираюсь возразить. — Я сейчас не прошу — это твоя прямая обязанность как опекуна. Ты должен немедленно докладывать мне о любых отклонениях от того, что мы оба оговорим и примем за норму. И если ты этого не сделаешь, я лично напишу жалобу в службу опеки. Доступно объясняю? Доступно, чего ж нет: покой мне только снится. Мало сжираемого вспышками гормонов и убитого смертью отца подростка, так теперь ещё и Малфой нарисовался — хер сотрёшь. — Я понял. И что же мы принимаем за норму? — Пока он ест. Пока спит. Пока принимает зелья, которые ему назначали — я дам список. Пока ходит в школу. Пока никуда не исчезает более чем на пять часов, исключая, опять же, школу. Пока разговаривает с тобой худо-бедно, но при этом не становится чрезмерно болтливым. — Это весь список критериев или напишешь развёрный царский указ? — Если надо будет, и напишу, и на груди выжгу, — он ткнул указательным пальцем мне в солнечное сплетение, и то сдавило, заставляя мышцы грудной клетки сжаться. Странное ощущение, неестественное. — Будешь возить его до школы и забирать обратно. Я нахмурился. Вот этого никак не выйдет. Да и Джим, что, маленький? — Я работаю днём. В школу отвезу, а обратно доберётся сам, как все нормальные дети. — «Нормальные дети», — перекривлял Малфой, и мне ещё больше захотелось врезать ему по носу и сломать эти чёрные очки, за которыми глаз не видно. — Какая, к чёрту, норма, Поттер? Начнём с того, что у него отец умер, и закончим тем, что у пацана два условных. Ты хоть дело его изучил, когда бумаги подписывал? Конечно, не изучил. Пока что. Но я собирался, клянусь! Просто Джим ведь в службе опеки рядом сидел — как-то стрёмно было бы открывать дело пацана в его же присутствии. Малфой всё прочитал по моим глазам, мозгоправ хренов. — Ясно. Почитай на досуге — весьма занятно. Может, уложится в твоей голове хоть что-нибудь. Как ни удивительно, Малфой был первым, кто ткнул меня носом в сделанную ошибку. Тогда я, конечно, этого не понимал — злился на него, скрипел зубами, брыкался и желал вытолкать за шкирку из дома. Заставил себя успокоиться (с огромным, надо признать, усилием) и пообещать, что на днях обязательно почитаю. — Если ты не будешь забирать его из школы, это должен сделать кто-то другой. Большая свобода — большие проблемы. — Думаешь, он пойдёт куда шляться после занятий? — Я не думаю: я это знаю наверняка. Я работаю с ним больше года, Поттер, и знаю об этом пацане такое, от чего даже твоя мантия невыразимца побелеет от ужаса. — А сам ты не можешь его забирать? — Нет, — сказал, как отрезал, головой мотнул коротко. — Мы общаемся только в указанные дни или в критической ситуации: это строгое правило, и лучше его не нарушать, поверь. — Ладно, придумаю что-нибудь. Нихера я не придумал, конечно. Решил, что Малфой зря мутит воду, и пацан всё-таки сможет нормально добраться до дома: не в его интересах сейчас чудить, не хочет ведь в приют или в колонию. Максимум, до которого додумался — каждое утро давать ему денег на такси обратно, чтобы не таскался ни по каким автобусам и ни с кем лишний раз не разговаривал. Но я не знаю, делал ли он это на самом деле. Когда я спрашивал, ехал ли он обратно на такси, говорил «да». Но какой, блин, подросток по-другому ответил бы на этот вопрос? Он взял с меня слово писать ему при любых признаках этих «отклонений от принятой нами нормы», кивнул и поднялся на четвёртый этаж в комнату Джима. Между моментом, когда дверь хлопнула, и моментом, когда она вновь открылась, прошло больше часа. Точнее, один час, двадцать восемь минут и сорок шесть секунд. Да, я считал. Да, нервничал. Мало ли что этот психопат там копает в сердце мальчишки? Кто его вообще до работы с детьми допустил? Бывших Пожирателей зажимали в тиски со всех сторон, как только можно. Малфоев спасли только две вещи: Драко не выдал нас в поместье, а Нарцисса сохранила мне жизнь в Запретном лесу. Но всё равно высоко Малфою младшему было никак не подняться — вот он и закопался на четырнадцать с лишним лет в службе опеки. Поделом — легко отделался. Только самого Малфоя как будто устраивало положение. Судя по дорогому костюму и профессиональной стрижке, зарабатывал он неплохо, да и копаться в чужих мозгах — работа не пыльная, ему под стать. Часы с кукушкой на стене показывали половину девятого. Я поспешно натянул серый свитер, когда услышал шаги на лестнице. Он спустился вниз один, без Джима. Всё ещё в этих пресловутых чёрных очках. — Как он? — Уснул. Нормально держится пока, но нас может ждать откат, так что гляди в оба. Вот это вскользь брошенное «нас» меня как плетью по спине обожгло. Малфой только рукой махнул. — Выход сам найду. До встречи в субботу — надеюсь, до неё доживём без эксцессов. Входная дверь хлопнула. Я ещё минут сорок тупо сидел в гостиной под треск камина и тиканье часов. В итоге плюнул на бумаги, понимая, что сегодня не соберусь с мыслями, чтобы извлечь из уставшего мозга что-то внятное, собрал всё обратно в папку и спрятал в спальне от греха подальше. Чисто инстинктивно. Откат. Я тогда думал, что «откат» — это крики, слёзы и истерики о потерянном отце. Всего лишь бурные волны эмоций, которые выплеснутся из Джима под давлением колдопсихолога. А оказалось, что это будет, сука, шторм в десять баллов.