Шторм 10 баллов

Я сожрал всё. Гордость, стыд, вину… и чувства свои сожрал. Все до единого — гниют у меня в желудке. Мне плохо. Тошнит круглосуточно. Постоянный ком в горле, незаживающая рана в груди. Хочется засунуть два пальца в рот и проблеваться, а потом залезть под матрас и лежать там, пока не покроюсь пылью и меня не сожрёт моль, как будто я старое пальто. Но нужно продолжать. Заставляю себя. Напоминаю себе, зачем всё это начал, для чего вообще пишу. Я должен закончить, а мы едва дошли до середины. Долгая прогулка. Бесконечная шутка. У меня пальцы дрожат. Я не могу есть, спать, дышать, жить. Но должен закончить это раньше, чем прозвучит контрольный выстрел. Совсем мало времени. Чувствую, как оно утекает. Прости.

* * *

В воскресенье мы с Джимом укатили за город. Было ещё светло, хотя и проспали почти до обеда. Драко с собой не позвали — это только наш день, в такие моменты казалось, что мы как-то особенно сближаемся, и не хотелось их делить. Даже с ним. Даже Джиму. Когда у нас появлялись общие маленькие тайны, когда он делился со мной поэтичным потоком мыслей, когда мы не замечали течения времени — то было лучшее чувство на свете. В поездке нас сопровождало «электро» — Джима распирало от счастья, потому что я собирался выполнить давнее обещание, а уже на следующей неделе у малого начинались занятия в автошколе, и его трясло от предвкушения (тут ещё стоит уточнить: мне пришлось подделать документы и натаскать Джима, чтобы тот случайно не спалил возраст, но магглы вроде ничего не заметили). Я радовался, что пацана так увлекли машины — в глубине души даже надеялся, что они могут заменить наркотики, как их временами заменяло творчество (правда, оно же часто являлось и причиной срывов, когда он охотился за вдохновением). Как только вырулили из оживлённых районов, я убавил громкость. Когда он в таком настроении, стоило ловить за хвост. — Хотел обсудить кое-что. — Валяй, — малой махнул рукой, вытаскивая изо рта чупа-чупс. Сегодня ежевика. — В подвале ты спросил Нотли, что такое бездна, и ответом было «грех». Что он имел в виду? Джим задумался, как будто решал, стоит ли со мной делиться. Меня это немного напрягло. Красный флаг? Чёрный нахрен. Он вздохнул. — Пока это только теория, и вряд ли мы с тобой её как-то проверим. Я сразу понял, что Бездну не стоит понимать буквально, но под этим словом многое можно скрыть, как под метафорой — от конкретного места, скажем, есть Бездна Челленджера, до более иносказательного, вроде мысли или магии, может, даже какого-то заклинания, но я знаю от силы штук десять, да и те в основном от тебя или от Драко слышал. Так что мне стало интересно, что именно имеется в виду — отличный случай подвернулся. Я кивнул. У меня и у самого были подобные мысли, но ни за одну из них я не зацепился, потому что заклинания можно было перебирать до бесконечности, да и мои мозги явно не такие гибкие, как у Джима. — Думаешь, это какой-то определённый грех? — Не знаю. Но убеждён: чтобы открыть тайну амулета, нужно совершить грех. Может, любой. Может, какой-то конкретный. — Мы все грешны, разве нет? — я повернул руль, и мы выехали на трассу за городом. — Конечно. Но не в моменте. — В моменте? Думаешь, нужно носить агимат на шее, совершая грех? — Не знаю. Просто предполагаю. А как мы проверим? — он зажал леденец в зубах, подтянул к себе ногу и перешнуровал левый кроссовок. Потом откинулся назад и продолжил. — Но главный вопрос не в этом, Гарри, — он серьёзно посмотрел на меня. — Главный вопрос в том, что будет после. Какой результат? В чём именно его магия? И стоит ли вообще её распечатывать? Если грех порождает грех, это может обернуться катастрофой: бесконечная череда падений, как костей домино, и неизвестно, касается она только одного человека или вообще всех на этой планете. Понимаешь? — Да. Понимаю. — Спрячь его. Подальше. Получше. И никому больше про него не рассказывай, ни одной живой душе. Хороший совет. Так и сделали: когда вернулись домой уже вечером, мы с Джимом заперли агимат в деревянной шкатулке, запечатали заклинанием и спрятали под половицей в моей комнате, накинув сверху ковёр. Позже я собирался отнести его в сейф в Гринготтсе, хотя и сомневался, что это более надёжное место, чем дом на Гриммо. Мы вырулили на узкую заросшую дорогу с десятками раскрошенных дыр. Сухие кусты и деревья царапали двери и лупили по стёклам, но высокая подвеска хорошо справлялась с ямами. Спустя пятнадцать минут остановились на гладком заброшенном аэродроме посреди поля. — Что это за место? — выглянул из окна Джим, щёлкая ремнём безопасности. — Взлётная полоса. Когда-то тут ночевали кукурузники, которые разносили удобрения по полям, но он давно уже не используется по назначению. Видишь, там амбар старый? — я кивнул на покосившееся деревянное здание с огромными воротами и красной облупившейся краской вдалеке. — Мне показал это место знакомый механик — они с друзьями иногда приезжают сюда подрифтить. Мы вышли из машины, хлопнули рука об руку перед капотом и поменялись местами: я сел на пассажирское, Джим — на водительское. Он облизал белую пластиковую палочку от конфеты и кинул в приоткрытое окно. — Газ справа, тормоз слева, — я передвинул ручку автоматической коробки передач на стандартный режим. — Только нежно — с непривычки педали кажутся очень чувствительными. Джим подвинул сиденье чуть ближе к рулю и обхватил чёрную кожу, скользя вниз и обратно вверх. Мотор мерно урчал. Музыка в магнитоле переключилась на альтернативный рок — Элисон Моссхарт и Брайан Молко из Placebo спрашивали, не забыл ли кто-то из нас принять лекарства. Джим глубоко вдохнул, сжал пальцами руль до приятного скрипа и надавил на педаль. Машина дёрнулась вперёд, колёса понесли нас по потрескавшемуся, но всё-таки удивительно хорошо сохранившемуся ровному асфальту. Сначала медленно, но уже через пять минут пацан привык и надавил сильнее. Мы разгонялись. Он безумно улыбался, и я с упоением смотрел на это полное счастья лицо. Часто чтобы исполнить чью-то мечту не нужно ни денег, ни титанических усилий — достаточно пары часов свободного времени. Мы разогнались до семидесяти. — Нравится? — Пиздец! — смеялся Джим, откидываясь на спинку и возбуждённо сжимая кожаный руль. Мне было знакомо это чувство, да что там — я до сих пор иногда так реагировал на скорость. Бесконечный поток эндорфина — та же реакция, что на вкусную еду, спорт или секс. Те же яйца, только в другой руке. — Ты быстро схватил. Попробуй тормоз. Только… Не успел договорить, как нас бросило вперёд, когда машина внезапно сбросила скорость. — Воу! Колёса вильнули по асфальту, и меня впечатало в дверь. Я засмеялся. — Аккуратнее. — Какого хрена так резко? — Сказал же: нежнее. Он выровнял руль, надавил на педаль тормоза уже осторожнее, и машина медленно покатила дальше. — Уже лучше. Я показал ему, как менять режимы на коробке, включать и выключать фары, пользоваться ручником. Объяснял, как чувствовать габариты и с какой скоростью поворачивать руль. Два с лишним часа я говорил и показывал, а он слушал, изредка задавая вопросы, принимая указания и переспрашивая, правильно ли делает. Я давал ему возможность подружиться с машиной — не давил, позволял совершать ошибки, терпеливо повторяя ещё раз. Он быстро учился. И ему нравилось. И я чувствовал, как нас плотно скрепляет степлером. — Ну, если ты такую тачку сможешь приручить, то с тем дерьмом, на котором будешь кататься в автошколе, запросто справишься. — Можно ещё раз выжать перед тем, как уедем? — Давай, — я улыбнулся. Он уверенно крутанул руль, поворачивая в обратном направлении. Остановился перед длинной взлётной полосой. Уже стемнело, снег срывался с неба, и мелкие острые льдинки плясали в свете фар, рассекающих полумрак. Джим надавил на газ, разогнался, перекинул коробку на динамику и вжал педаль в пол. Снежинки кусали лобовое, мотор рычал, стрелка на спидометре перекинулась за сотку. Мы неслись вперёд, и он кричал от восторга, а я смеялся, потому что кайф у нас был один на двоих. Сто двадцать. Сто тридцать. Сто сорок. У самого конца взлётки он начал аккуратно сбрасывать, и нас даже почти не трусило. Говорю же — быстро учится. Мы остановились у дороги, по которой сюда заехали. Джим тяжело дышал от адреналина. Я скинул с себя ремень безопасности, вышел из тачки и достал пачку Мальборо. Он едва не подпрыгивал рядом. Вытянул у меня из пальцев сигарету, и я закатил глаза, но прикурил ему, а потом достал себе ещё одну. Затянулся и выдохнул в небо. Белые хлопья падали на кожаную куртку. — Как тебе? — Охуенно! Ты пустишь меня ещё? Может, завтра, до школы? — В городе будет сложнее, — я прищурился, но лукавил, потому что брал его на слабо. — Я аккуратно. Пожалуйста, Гарри, — он скорчил милейшую мордашку, и я потрепал его по волосам. Вспоминал себя, когда впервые сел за руль: этот азарт уже ничем не выбить. — Пущу, конечно. Только нашему диктатору не говори, что я тебе по Лондону позволяю без прав кататься, не то он опять мне нос захочет сломать. — Как сломает, так и залечит, — подмигнул Джим. — Дам вам десять секунд.

* * *

Во вторник около шести часов вечера мне на айфон прилетело сообщение. Драко: Ты на работе? Неожиданно. Я и не заметил, как улыбнулся экрану, откидываясь в кресле. Гарри: Да. Соскучился? Драко: Пиздец. До скольки ты там? Гарри: Зависит от того, насколько сильно ты хочешь меня видеть. Драко: Настолько, что только что кончил в душе от воспоминаний о том, как ты мне отсасывал. Ай. Аж дышать тяжелее стало. Внизу живота вскипела раскалённая лава — желание сорваться к нему заполнило шкалу терпения до критической отметки. Гарри: Дай мне полчаса. Драко: У тебя пятнадцать минут. Или я заявлюсь в Отдел Тайн и выебу прямо на глазах у невыразимцев. Буквы на экране были такими горячими, что у меня телефон в пальцах едва не поплавился. Дважды просить не надо. Я стянул мантию с вешалки и вышел из кабинета — уже через десять минут стоял у него на пороге, аппарировав к самой двери. Постучал костяшками пальцев по зелёному металлу с цифрами 165. Не прошло и пары секунд, как он открыл и затянул меня в коридор. Захлопнул дверь ногой, вцепился мне в волосы и жадно впился губами в губы. Я обхватил его за талию и притянул ближе, углубляя поцелуй. Свежий, почти морозный, обдающий морскими брызгами и наполняющий бешеным желанием. Забрался пальцами под белую футболку. Он отпустил губы и скользнул к моей шее, проводя языком по коже. — Я скучал. — Долго же ты держался. Толкнул его в тело квартиры. Он тянул меня в тёмную спальню, попутно стягивая мантию и бросая ту на ковёр, расстёгивая чёрную рубашку и сверкая полными шторма глазами. Потащил за собой на кровать, падая на спину и скидывая с меня рубашку. Отполз дальше на локтях и оглядел меня. Горячий. Голодный. Удивительно, как мастерски он умел скрывать эту бурю, но сам факт, что просыпалась она только в моих руках, сводил с ума. Я подтянулся выше и укусил его в шею, вырывая порочный стон. — Сегодня кричать подо мной будешь ты. — Заставь, — он запустил пальцы мне в волосы и притянул обратно к шее, выгибаясь в спине. Я вбирал в себя нежную кожу, задыхаясь от запаха кедра и озона, прикусывал до мышц, наверняка оставляя яркие следы. И пусть. Моё. Он стонал, пересчитывая пальцами мои рёбра, извиваясь и прижимаясь стояком к стояку. Я отпустил его шею и снял белую футболку, любуясь видом. Опустился ниже, прикусывая сосок. Грёбаные две недели не чувствовал этот вкус и теперь не мог напиться. Расстегнул пуговицу на джинсах и стянул их с него, возвращаясь к разгорячённому дрожащему телу. Он забрал меня в новый поцелуй и пустил от лопаток к пояснице волну возбуждения. Нереально просто. Я зарычал ему в губы. — Сука, да что же ты со мной делаешь? — Прости, — он откинул руки на одеяло, показывая раскрытые ладони. — Не могу себя держать. — Не держи. Мне нравится. Он улыбнулся, снова обхватил меня руками, провёл от лопаток к плечам и надавил, заставляя опуститься ниже. Тонкие искры тока под кожу, дрожь под диафрагмой, рваный выдох из глубин лёгких. Каждое прикосновение — маленькая кома, безразмерный небесный купол без единого облака, в который хотелось нырнуть с головой. Даже не специально: сила рвалась из него водопадом, и он сносил меня этими энергетическими потоками или как их там, заставляя хотеть большего. Я опустился к налитому кровью длинному члену и широко провёл языком от основания до головки. Слизнул солёную каплю смазки и нарисовал линию вниз по пульсирующей вене. Кружил спирали, опускался до напряжённой мошонки и поднимался обратно, но не брал в себя. Хотел, чтобы он скулил от желания, чтобы умолял, чтобы бился в истерике. Драко терзал пальцами белоснежное одеяло и выгибался мне навстречу, а я только хищно скалился, продолжая мучить его одним языком. Проси. Он держался, чуть ли съедая собственные губы. Положил руку мне на шею и окатил горячим воском до самых костей, и я рвано выдохнул, потому что терпеть эти приколы было пиздец как тяжело. Он тянул меня за шею ближе к члену, но я продолжал рисовать извилистые линии языком и прикусывал крайнюю плоть. Проси. — Гарри, пожалуйста, — задыхающийся шёпот на грани со всхлипом. Хороший мальчик. Губы на головке, медленное плотное движение вниз. Он захлебнулся воздухом. Откинул голову назад, светлые волосы разметались по постели. Я взял его до основания и подержал, давая раствориться в ощущениях. Протяжный, громкий, блядский стон. Несколько медленных движений вверх-вниз по стволу, и я выпустил его изо рта, капая слюной на кожу. Он хотел приподняться, но я припечатал обратно левой рукой, уложенной на грудь. Провёл ладонью по прессу. Отпустил. Расстегнул собственные брюки — пришлось оторваться от этого неземного тела, чтобы стянуть с себя остатки мешающей ткани. Вернулся. Облизал два пальца, приставил к заднице, пустил по руке смазку невербальным заклинанием, скользнул к кольцу мышц, надавил. И удивлённо выгнул бровь. Он себя готовил, оказывается. — Ах ты сучка. Он улыбнулся и притянул меня за шею, снова забирая в горячие губы. Язык об язык — то медленно и нежно, то жадно и глубоко. Я протолкнул средний палец в податливое тело, и он выгнулся, выпивая весь воздух из моих лёгких. Жарко. Влажно. Я добавил второй палец, хотя в этом даже особой нужды не было — он принимал с желанием. Кружил, растягивал, дарил удовольствие. Надавил выше, нащупал нужную точку, и он оторвался от моих губ, падая затылком на одеяло, со стоном цепляясь за мои плечи и пропуская оглушительную волну к члену. Такую сильную, что меня как будто пристрелили. Я добавил третий палец и снова надавил на простату, упиваясь тем, как красивое тело, достойное быть отпечатанным в мраморе, извивается в моих руках, умоляя о большем. Драко поймал мои глаза. Взорванные зрачки, живые радужки, бензин в которых плескался девятым валом. Меня погружало. — Выеби меня. Он держал нас на тонкой серебристой нити, и она рвалась. Мне осталась от силы пара секунд, чтобы провалиться. Я вытащил пальцы, провёл рукой по давно уже стоявшему колом собственному члену, щедро обливая смазкой, и приставил ко входу. Его пальцы на моих плечах дрожали и царапали кожу до острой боли. Он тянул меня в омут. И я погрузился в него полностью — и в душу, и в тело. Член горел во влажном кольце сокращающихся мышц, от шеи до поясницы и обратно пробивало приливами, а мозг отключился и уплыл в бесконечный героиновый трип его глаз. Горящие обломки. Преломлённый свет в нерассказанных сюжетах. Отстёгнутый парашют. Я выпрыгнул из вертолёта, меня подхватили твёрдые потоки воздуха, и тело несло к земле, да только она всё отдалялась и отдалялась, скоро становясь лишь крошечным пятном. Время текло в обратном направлении. Я двигался, и он выгибался мне навстречу, оглушая протяжными, полными наслаждения стонами, царапал мне спину до кровавых отметин, задыхался, но не выпускал из водоворота, а я и не хотел из него выплывать — пусть топит, пусть ломает, пусть душит. Бездна взывает к Бездне. Пепел. Прах. Бестелесное. Бессознательное. Меня не существует. Отсутствующий, незримый, без грамма мыслей. Меня нет, но я заполняю пространство, как дым, растекаясь в потоках серебристой смерти. Разделённый на атомы, часть химических формул, молекула в составе воздуха. И я есть всё. И всё есть я. Я весь его. И он весь мой. Он дёрнулся вперёд, хватая меня руками за бёдра, притягивая ближе, насаживаясь до основания. Двигался медленно, глубоко чувствуя член внутри, обливая меня свежими стонами. Я умирал в его теле. Где-то на краю пьяного сознания чувствовал то, что осталось от физического, но это была лишь малая часть безумия, которое рвало нас далеко от этой спальни, от этой планеты, от этой галактики. И нас разогнало. Я закинул его ноги себе на плечи и набирал скорость. Бешенство. Истерия. Шасси отрываются от взлётной полосы и наглухо закрываются, турбины вращаются и горят, и нас несёт сквозь слои атмосферы, испепеляя до самых костей. Гром рвёт уши и ударом молнии сносит на Марс, и мы ударяемся о красное тело планеты, пробиваем корку земли и несёмся к раскалённому ядру, и оно сжирает нас сплавом железа и никеля, и его хочется выпить, как дымящийся шот абсента, обжигающего глотку, и закинуться сверху кубиком сахара, который растворится на языке и ударит в виски эйфорией, завораживая галлюцинациями — зелёными блестящими змеями, что вьются вокруг рук, обнимают шею и душат, душат, душат, пока совсем не останется кислорода и мозг не начнёт вырубать, и голова не станет тяжелее шара для боулинга и не покатится по натёртой дорожке, разбивая сверкающие бриллиантовые кегли мыслей. Я слышал, как он кричит. Чувствовал, как он хватается за меня руками, дрожит едва ли не в эпилептическом приступе чистого желания. И каждая звезда Млечного Пути взрывалась, и тормозов у нас не было, и он орал моё имя, а с ним и что-то матерное, но умолял не останавливаться — умолял иметь его, трахать, выебать до отключки, и нас несло к краю, и мы уже давно задохнулись, понятия не имея, как вернуться обратно, да и к чёрту — реальность, жизнь, биение сердца — всё ничтожество, всё не имеет смысла, пока он кричит подо мной и выгибается, теряя воздух и рассыпаясь на кристаллы искупления, потому что это не секс — это чистая смерть, выпитая залпом. Скорость загоняет, громкие шлепки кожей о кожу врываются в уши через пелену вожделения, и клетки распадается на составляющие, потому что его энергия выливается на меня с каждым криком и ломает позвонки один за одним, и его глаза не отпускают меня из видений, и он выжимает кайф в нервы, и я горю, пока его трахаю — грубо, сильно, жёстко, жёстко, жёстко, сука, сука, СУКА! У него глаза закатывались и подбородок дрожал. Я как в тумане видел мелькающие веки и чувствовал, как член сжимается в кольце мышц с такой силой, будто вот-вот лопнет. Близко. Очень близко. Мы оба. Уже на грани. Ноль целых ноль десятых контроля. И, боже, как я хотел этого — пересечь линию финиша в безумном марафоне на пятьсот миль босиком со скоростью двести километров в час. Я опустил руку на его член и крепко сжал. Всего пара рваных движений, и он с каким-то невероятным стоном, который хотелось бы записать на плёнку и переслушивать ночами, оторвался от постели, извиваясь в плечах и размазывая по мне остаточную волну энергии, как густые сливки, и кончил себе на живот. И я пошёл за ним, растворяясь в таком диком оргазме, который и рядом не стоял с тем, который он вырвал из меня в ту первую ночь, потому что в этом он стал принадлежать мне, пока я заливал его изнутри спермой. И в его глазах… господи, они рассыпались. Радужки разбежались по белкам разноцветными битыми пикселями, а зрачки разлились, как реки чёрной нефти. И я всерьёз испугался, потому что это было совершенно ненормально, но тело меня не слушалось, перемазанное и вязкое, когда я пытался пошевелить языком и что-то спросить. И, как будто пытаясь успокоить и доказать, что живой, он притянул меня к себе и поцеловал. Невесомо, пьяно. Откинулся обратно на кровать тяжёлой головой, и я положил руку ему на щёку, упиваясь этими размытыми разноцветными крохотными кубиками и не понимая, как вообще возможно, чтобы человеческие зрачки растеклись, блин, как вода. — Даже не хочу представлять, что ты видишь, — тихий смешок, полный бетонной усталости. — Полный пиздец, — я скользнул большим пальцем по его скуле, качая головой и наблюдая за происходящим в глазах. — Думаю, стоит ли отправить тебя в Мунго или сразу на Байкал. Он засмеялся. Тихо, вмазанно. — Ты меня выпотрошил — пожинаем последствия. Не парься. Упал ему на грудь и понял, что мой член до сих пор в его заднице. Выскользнул, чувствуя, как сперма полилась на постель, и его всего передёрнуло. Перевернулся на бок, сгрёб его в охапку и закинул ногу на бедро. Никогда не встану с этой кровати. — Ты всё-таки выполнил своё обещание. — Какое? — Заставил меня орать под тобой. Чёрт, да. И я ещё не раз вырву из него эти истошные крики вместе с мольбами не останавливаться, пока мы оба не обкончаем друг друга. — Привыкай. — Боже, Поттер, где же ты был… Он зарылся лицом мне в грудь, и я хотел бы спросить то же самое.

* * *

Драко сделал нам кофе, сел на подоконник на кухне и закурил. В одних джинсах, всё ещё истрёпанный сексом и с застывшими пятнами спермы на прессе. Я любовался тем, как его шея выгибается, а дым срывается с губ плотным облаком. Подошёл ближе, скользнул рукой по его бедру и вытянул из пальцев сигарету. Готов пить его глазами вечно. Каждый изгиб старался запечатать в памяти за семью замками, смотрел и не мог насмотреться, потому что ну не может смертный человек, пусть даже волшебник, обладать вот такой внешностью — его лепили боги Олимпа, его отсекали от семи чудес света, и он был восьмым, моим персональным. — Ты невъебенно красивый. Он потянул меня за волосы, запрокидывая голову назад, и вгляделся в лицо. Радужки снова собрались в более чёткий рисунок, кружась серебристыми спиралями вокруг расширенных зрачков. Это немного успокаивало, потому что я реально испугался, когда его глаза рассыпались вот теми битыми пикселями. И всё-таки я хотел увидеть это снова, потому что знал, что сам был тому причиной. Я затянулся, положил руку с зажатой в пальцах сигаретой на подоконник и придвинулся ближе. Он приоткрыл губы, и я выдохнул ему в рот, наполняя его густым дымом и скользя языком по языку. Сумасшествие. Полный разъёб. Прикусил его губу и оттянул. Отпустил. Медленно отодвинулся. — На этот раз ты не боялся, что нас похоронит под магией? — Если честно, мне было тотально похуй, — фыркнул Драко, вытягивая у меня сигарету. — Я уже заебался хотеть тебя. Но, как видишь, теория сработала: твоё бессознательное перестало кусаться, когда мы дали ему понять, что оно получает желаемое. — В полном, блять, объёме. Я улыбнулся, упал на стул у стены, подвинул к себе ещё один и закинул на него ноги. Мне хотелось остаться у него. На ночь, на тринадцать дней, навсегда. Но я знал, что нельзя, потому что за этим последуют вопросы — если Джим поверит в то, что я задержался на работе допоздна, то уж точно не поверит, что застрял в ней на двое суток. — Можно вопрос? Он пожал плечами, делая затяжку. Табак тлел рыжими пятнами на кончике сигареты. — Про субботу. Джим ничего не сказал, когда ты показательно вылизывал мне сосок и обливал потоками. Может, и теперь ничего не скажет? Драко выдохнул. Откинулся спиной на холодное оконное стекло. Задумался. — Он ничего не сказал, потому что для него это своего рода прикол. Он трахает всё, что движется, блин, а что не движется, двигает и трахает. Он ебётся за бабки, Гарри, в конце концов. Давно уже. И это не мешает ему любить меня. Секс — последняя вещь, за которую он зацепится. Разовые штуки типа облизанных сосков — норма, — он махнул рукой, — «Ебля — это не любовь». Для него это разные вещи. НО. Если он узнает, что мы трахаемся на постоянке, его это порвёт, потому что там кончаются приколы и начинается привязанность. А если почувствует, что за сексом встало что-то большее… Короче, не стоит нам переходить эту черту. — Он всё равно когда-нибудь узнает. — Когда-нибудь. И каждое утро я буду просыпаться и думать: «Хоть бы не сегодня». Я это принял. Мне и самому не хотелось не то что расстраивать — убивать пацана этим фактом: я трахаю объект его обожания, заставляю кричать и кончать человека, которого он любит. Жесть полная. — Забавно вообще получилось, — Драко усмехнулся. — Месяц назад ты на этой кухне меня едва не убил и поклялся, что мы это всё остановим, а теперь сам заставляешь меня целоваться с ним. — Я не знал. — Чего не знал? — Что жизнь повернется этим боком. Что я сам вляпаюсь. Что со мной вот это произойдет. Что я в вас обоих впечатаюсь и захочу смотреть, как вы сосётесь, и меня будет от этого торкать. Я не знал, что во мне есть эти демоны. Он засмеялся, кашляя дымом и разгоняя облако рукой. — Пошлятина. — Зато правда. Осуждаешь? — Я? — он удивлённо вскинул брови. — Я последний человек на земле, который будет тебя осуждать. — Потому что ты специалист и никогда никого не судишь? — я перекинул ногу за ногу на стуле. — Потому что у меня у самого те же бесы на плечах, как бы ни сопротивлялся. И они обнажились уже давно — я к ним даже привыкать начал. Драко говорил: единственное, что Джим делал — это был самим собой. Мы могли называть его манипулятором, порождением Ада, дьявольской сущностью, что пришла склонять нас во грехи, потому что легче поверить, что здесь замешана какая-то магия или сложное психоэмоциональное воздействие, но кого мы обманывали? Ничего подобного в этой ситуации не было. Драко с самого начала твердил, что Джим не делал ничего особенного — он просто был. И всё, что происходило и с Драко, и со мной, было исключительно нашими проблемами и нашими пулями в головах. И если есть в этой истории настоящий монстр, то будет справедливо, если ярлык этот повесят на меня. Я беру на себя это полностью. Вину за всё, что было сделано. Ответственность за всё, что сделано не было. За слова, которые были сказаны. За слова, которые сказаны не были. Джим здесь ни при чём. Он не виноват в том, что родился, или что вырос таким невероятно обаятельным и красивым, или что одно его появление в комнате заполняло её светом, как будто звезда оторвалась от ночного неба, упала рядом и согрела тебя, или что был таким талантливым, или что умел забираться в сердца людей и оставаться там надолго. Это. Не его. Вина. Она моя. Наша, если уж на то пошло. Мы не удержались на канате, мы потянули его за собой, мы протянули к нему свои грязные руки. И я чувствовал себя каким-то двуличным, мерзким, полным отвращения к самому себе, потому что я ведь и правда думал, что убью Драко за то, что он сделал. И где я теперь? Лежу в той же канаве. И гнию. И хочется сказать тому Гарри, которого тогда трясло от ненависти: «Ну, готовь новые ботинки — будешь переобуваться». Но существует ли хоть один человек, который никогда не переобувался, не плевал на свои принципы и не поддавался обстоятельствам и своему бессознательному, которое, как справедливо отметил Драко, управляет восемьюдесятью процентами наших решений? И если эта история хоть чему-то меня и научила, так это тому, что всё бывает. Бывают самые разные люди, бывают растоптанные ценности, бывает слабоумие, когда тебе уже за тридцать, и гениальность, когда тебе всего шестнадцать, бывают отличные друг от друга реакции на одно и то же дерьмо, и дерьмо это в жизни тоже непременно бывает, как бы ты ни старался залезть в панцирь и укрыться от любого негатива и любых плохих новостей. Всё бывает. Дерьмо случается. И единственное, что ты реально можешь изменить — это своё отношение к ситуации. Я мог бы топать ногами, орать, сопротивляться, но это бы не изменило моих чувств ни к Драко, ни к Джиму, ни к самому себе, как и не изменило бы того, что мы делали друг с другом. Так что я смирился. Принял это, как горькое лекарство, запивая литрами мутной болотной воды. — Почему вы вообще начали это делать? — Что? Отсчитывать секунды на боль, а потом слизывать её магией? — он выгнул бровь, и я кивнул. — Когда он впервые показал мне гематомы на теле, я залечил их. Помнишь? Я говорил. И уже тогда его реакция была… вот такой. Чрезмерно откровенной. Ни один клиент на телесной терапии так не реагировал, и это снесло мне крышу. И оно продолжалось: он приходил с новыми ранами, ссадинами, порезами, и далеко не все из них были делом рук Орсона — многие он оставлял себе сам, чтобы привыкнуть к боли, сделать её не такой сильной, чтобы легче справляться и с приступами, и с нападками отца, и с драками, в которые он не мог не лезть, потому что того требуют правила улиц. И никакие таблетки и зелья, никакая терапия — ничего не работало. Есть лекарства, которые помогают, но он их тупо не пил. Ты же знаешь — это наша общая проблема, и она сохранилась до сих пор. Он пьёт зелья, когда накрывает болью, и не имеет ничего против стимулирующих препаратов, позитивно влияющих на настроение, а вот всё успокаивающее идёт нахрен. Ни вечерние зелья, ни дневные таблетки — ни-че-го. Орсон даже пытался насильно в глотку заталкивать. Закончилось дело прокушенными руками. В общем, Джим продолжал себе вредить, саботируя лечение и посылая меня во все возможные места, до которых мог додуматься, а словарный запас у него большой. Единственным вариантом было изменить его сознание магией, и, может, стоило бы так сделать, потому что другие терапевты именно этим и лечат в подобных ситуациях — другого выхода просто нет. Но я не стал. Мне никогда не нравился этот метод. Рука не поднялась. И в то же время не мог на это смотреть. Не мог себе простить. И тогда я попросил его делать это у меня в кабинете. Он резал себя, мы ждали несколько секунд, пока привыкнет к боли, и я тут же затягивал. А потом мы стали добавлять: зажигалки, сигареты, иглы… Оно превратилось в обсессию. В игру, которую я не поощрял, но и не останавливал. Парадоксально, но это реально помогало. Он делал это реже: перестал резать себя дома, совсем перестал, а позже и в моём кабинете эти игры стали редкими, очень редкими. За последние два с половиной месяца — вообще ни разу. Так что… Да, это моя идея. И что ты мне сделаешь? Ничего. Потому что я сопричастен, я сам толкал их на это. И мне, блять, это нравилось. Я ёбнулся, определённо. Все мы. У малого хотя бы оправдание было, а у нас какое? Может, у них с Джимом и не было секса в привычном понимании, и Драко говорил, что он никогда не хотел пацана в этом смысле… но есть вещи куда более глубинные и страшные. Как рыба, живущая на дне океана, куда солнечные лучи никогда не достают: чешуя окаменевшая, хвост еле шевелится, плавники рваные, острые зубы в два ряда, и нижняя челюсть выступает над верхней, а вместо глаз — две чёрные дыры. И только крошечный фонарик на антенке на голове: качается, светится, приманивает. Маленький такой, милый. Немного даже голубенький, и в темноте красиво рассеивается, будто вокруг целый шар света, почти спасительный под толщами воды. А потом РАЗ — и тебе откусили голову. Молчание затянулось, и Драко расценил его по-своему. — Так что? Наденешь на меня наручники? Или оторвёшь голову? Я хмуро посмотрел на него. Да нет уже никаких вариантов. — Выберу зажигалку и спрошу «сколько».

* * *

В четверг семнадцатого января я написал ему сообщение. Гарри: Ты задержишься у нас сегодня? Драко: Уже соскучился? Конечно, соскучился. Мне всегда будет мало, а от этого сообщения всё тело заныло и взмолилось быть отданным. Но я написал не поэтому. К сожалению. Гарри: Надо поговорить. Драко ничего не ответил, но я знал, что он будет ждать меня. Это всё выглядело не очень хорошо, конечно, — я бы с ума сошёл от такого заявления, честно говоря, но сгладить углы положения никак не удалось бы. Если хоть намекну в сообщениях, о чём собираюсь мило поболтать с ним за чашкой кофе, уговорить его будет уже равноценно поимке Снарка или погоне за собственной тенью. Да и я сам после той новости, что мне сообщили, ходил прибитым. Неприятный день. Когда вернулся домой с работы, в гостиной никого не было. В столовой тоже. Я поднялся наверх и услышал голоса, как ни странно, из своей спальни. Дверь слегка приоткрыта. Остановился. — Драко, мне не нравится. Давай перепишем? — Ты переписываешь уже в третий раз, солнышко. Не надоело? — Нет, потому что это дерьмо собачье! Питерс мне никогда не даст рекомендацию. — Это просто сочинение. — Это свободная тема! Самое важное сочинение за семестр! — Оно всё равно будет лучшим в классе. — Мне похер, что оно будет лучшим в классе! Я хочу, чтобы он плакал, когда читал это! Я улыбнулся. Мне нравилось, когда они вот так тихо спорили — не злились друг на друга, не рычали агрессивно, а просто перебрасывались фразами, как теннисным мячиком. Мог бы слушать их голоса вечно. Ещё в декабре я заметил, что стал спешить домой. За все четырнадцать лет такое случалось очень редко: в самом начале наших отношений с Джинни (быстро закончилось, к сожалению), если у нас был запланирован ужин с Гермионой и Роном или посиделки с последним. Во всех остальных случаях я предпочитал засиживаться в кабинете и с головой нырять в работу, потому что, как бы ни любил этот дом, в нём всегда было пусто. Даже пока тут жила Джинни. Здесь обитали тишина и одиночество, и они изводили меня, заставляя сбегать: в бар, к Орсону, к Рону, к Рози и Хьюго, во многочасовые поездки на машине, в случайные связи в гостиничных номерах — куда угодно. И только когда в мою жизнь ворвался Джим, а за ним и Драко, я искренне полюбил возвращаться в стены, пропитанные сигаретными дымом, долгими разговорами, творческой энергией и случайными прикосновениями. И стал всё чаще смотреть на часы в ожидании окончания рабочего дня. У меня появилась причина. Но сколько волка ни корми, ему всё мало. Я открыл дверь и привалился к косяку, скрещивая руки на груди. Они лежали на кровати: Драко откинулся спиной на подушки, а Джим, перпендикулярно ему, валялся на животе в своей толстовке с портретом Эминема, мотая согнутыми в коленях ногами. Перед пацаном — тетрадь в линию, кинутая на какую-то книгу, чтобы удобнее было писать на твёрдой поверхности. Парни синхронно повернули ко мне головы. — Папа дома, — ухмыльнулся малой. Я скривился. Эта шутка появилась незадолго после Нового года, когда мы стали всё чаще прикалываться на тему, которая служила причиной тычков в сторону Джима в Тринити. К слову, директор мне после того случая так и не позвонил. — Какого чёрта вы делаете в моей комнате? Они переглянулись. — Если нам нельзя сюда заходить, повесь на дверь табличку, — фыркнул Джим и опустил голову обратно в тетрадь, стуча карандашом по листу. — Не в этом смысле. Почему из всего дома вы выбрали именно мою спальню? — Здесь твой запах, — пожал плечами пацан, даже не поднимая взгляда. Драко улыбнулся одним уголком губ — солидарен. Это было приятно, хотя я давно уже перестал удивляться подобным вбросам. Они оккупировали мою кровать, потому что им нравился мой запах. Чёрт. Я помотал головой, отбрасывая липкие картинки. — Я вспомнил! — Джим вдруг бросил карандаш, подскочил с кровати и подхватил с покрывала мобильник. — Давно хотел это сделать. Идите сюда. Мы повиновались ему безоговорочно. Пацан усадил нас на кровать, сел по центру и достал мобильник, направляя на лица фронтальную камеру. — Мне нужны ваши улыбающиеся рожи. Сделайте вид, что любите эту жизнь хоть немного. А мы любили, и делать вид было ни к чему. Он сделал с десяток фоток, пока мы не начали откровенно кривляться. Потом повалил нас спинами на кровать и нажал на кнопку ещё раз сорок. В итоге малой выбрал одну из последних, на которой я цеплял зубами мочку его уха, Драко пиздец как красиво улыбался, а сам Джим закусил нижнюю губу и смотрел прямо в камеру, будто бросая вызов. Я обожаю эту фотографию — назначил её на заставку мобильника. Она до сих пор там стоит, в общем-то. До сих пор… Каждый раз, когда беру в руки телефон, хочу разбить его о стену или пробить себе голову чем-нибудь тяжёлым — хоть бы и томом «Бесконечной шутки». Но не убираю. Не удаляю. Рука никогда не поднимется отправить её в корзину. Это моё наказание, и я несу его, как крест на Голгофу, сбивая ступни до мяса, обливаясь кровью от тернового венца и захлёбываясь рыданиями, потому что это всё, что у меня осталось. Жалкая картинка на экране. Какое же дно, сука. Когда он закончил пытать нас фотосессией и залип в телефон, Драко посмотрел на меня выжидающе. Да знаю я, чего ждёшь. — Выйдешь? — кивнул на лестницу. Джим поднял голову от экрана. — Случилось чего? Чувствует. Две пары глаз изучали моё лицо и наверняка видели в нём коктейль из тревоги и усталости. — Потом расскажу. Это вас обоих касается, но давайте по очереди. Драко поднялся с кровати и пошёл к выходу. — Не вздумай переписывать, — бросил он по дороге. — Ага, — Джим грубо вырвал лист из тетради. Мы спустились на кухню, которая уже ассоциировалась с местом для серьёзных разговоров. Я достал два стакана, вытащил из бара бутылку виски и посмотрел на содержимое под светом люстры. Кто-то к ней явно прикладывался. Разлил по стаканам, наколдовал льда, поставил на стол и сел, кивая на соседний стул. — Что, вот настолько нам «надо поговорить»? — Драко сел напротив. Я сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается от груди к желудку. Хотелось в дрова напиться, но завтра придётся встать пораньше. — Тебе не понравится. — Да, я уже понял. Он не притронулся к виски, хотя это облегчило бы ситуацию. Перед смертью не надышишься: чем раньше начнём, тем лучше. Я вздохнул. — В Престоне ночью убили невыразимца. Говорят, он вышел на след тёмных магов, которые занимаются разработкой артефактов, весьма опасных. Ему одобрили внедрение под прикрытием, но не прошло и месяца, как раскрыли, видимо. Убийство странное, уж больно напоминает жертвоприношение: беднягу нашли распятым на деревянном икс-образном кресте на берегу Риббл с отрезанными средними пальцами на руках и ногах. Местное подразделение просит помощи, поэтому Лондон направляет туда лучших невыразимцев. Короче, меня отправляют в командировку. Не знаю, надолго ли — до выяснения обстоятельств. Думаем, не меньше недели. В серебристых радужках закрутились бензиновые спирали — они обвивали зрачки тонкими линиями, как острые лески. Он смотрел на меня секунд двадцать, осознавая, к чему мы подходим. Покачал головой и протянул: — Не-е-ет… — Драко, без вариантов. — Нет, Гарри, ты ебанулся? — он махнул рукой, и на спиралях в глазах появились чёрные точки. Злится. — А что ты предлагаешь? Кого мы с ним оставим? Сашу? Рона? Прикалываешься? Он взвыл и залпом осушил виски. Кубики льда зазвенели. Поморщился, стукнул пустым стаканом о стол. — Ты серьёзно просишь меня провести с ним в одном доме целую неделю? Или дольше? Без тебя? — Я тебе доверяю. Даже больше, чем себе. Если кто из нас и умеет чертить границы, то только ты. Он мотал головой. Скрестил руки на груди, стучал длинными пальцами по предплечью, обтянутому мягким рукавом чёрной кашемировой водолазки. Приоткрытые губы, язык на верхней правой пятёрке. Сомневается. Но я был уверен, что он справится. Молчание затянулось. — Драко? Он расцепил руки и провёл указательным пальцем по кончику носа. — Ничем хорошим это не кончится. — Да брось. Сейчас же всё нормально, ты отлично его контролируешь. — Нет, Гарри, это ТЫ его контролируешь. Как ни удивительно. Своими этими… — он махнул рукой, то ли имея в виду нашу с Джимом крепкую связь, то ли всего меня в целом. — В общем, суть вообще в другом — я-то прочерчу границы, как чертил до этого, хотя это будет пиздец как сложно, но дело уже даже не в нас, а в вас. Не представляю, что будет, если ты уедешь надолго. Он тебя вообще вряд ли куда-то отпустит без скандала. Никак нельзя отмазаться? Я покачал головой — уже пробовал, не прокатило. Целый час уламывал начальство послать кого-то вместо меня, но куда там — им был нужен Гарри Поттер, и я впервые за всё время в Отделе Тайн пожалел, что так хорошо работал. Драко застонал и провёл ладонью по шее, оттягивая ворот водолазки, обнажая вереницу фиолетовых засосов. Блять. Захотелось впиться в него зубами. Невовремя. — Ладно, — он сдался, поправляя воротник. — Просто… постарайся вернуться побыстрее, окей? Я наклонился к нему, взял за подбородок, заглянул в глаза. — Так скоро, как только смогу. У меня достаточно мотивации. Поцеловал его. Крепко, долго, глубоко. Опустился к шее, отодвинул пальцами ткань, оглядывая засосы, прошёлся по ним языком. Он выгнулся навстречу. — Мне нравится, что ты их не убрал. — Я бы их навсегда оставил. — Не проблема, могу обновить. Он положил руку мне на грудь и отодвинул от себя. — Вот и ещё капля мотивации тебе в копилку. Я вообще не хотел никуда уезжать. И даже не потому что придётся оставить Драко с Джимом в одном доме на несколько дней — это вообще не парило, всё у них будет нормально, как бы ни изворачивался мой бушующий океан, а потому что я сам не хотел оставаться без них. Будь моя воля, запихнул бы в чемодан и взял с собой. Потому что оторваться от любимых людей даже на неделю, особенно когда вы только начали сближаться до точки кипения — дикое испытание. Буду писать им каждый день. Звонить, чтобы услышать голоса. Залипать на эту фотку на заставке мобильника. И с адским трудом заставлять себя сосредоточиться на работе, потому что мысли всё равно будут возвращаться в дом двенадцать на Гриммо — неизбежно, как неизбежны приливы и отливы в море, вращение Земли вокруг Солнца или падение жёлтых листьев с деревьев по осени. Мы сказали Джиму. Он на меня наорал. Удивительно, но даже слова о том, что с ним останется Драко, не облегчили ситуацию. Он бил меня в грудь, требовал отказаться от командировки, хоть бы и под угрозой увольнения, трещал по швам, даже кинул в меня книгу (я едва успел увернуться, чтобы та не прилетела в голову), а под конец пьесы с обильным покрытием матом хлопнул дверью на четвёртом этаже. Драко и бровью не повёл. «Я же говорил». Ладно, мы это переживём. Я вернусь, и пацан остынет — ни капли сомнений. Думаю… по крайней мере, хочу думать, что он меня всё-таки любил. Драко говорил, что Джим меня обожал. Не знаю. Мне хотелось бы в это верить. Особенно теперь. Когда вспоминаю, как он злился и не хотел принимать, что я оставлю его пусть даже всего на несколько дней, когда в мыслях всплывает «папа дома», когда прокручиваю в голове фразу «здесь твой запах». Но это маяки, а я от них очень далеко и света за милями тумана не вижу. И всё-таки… переживём. Впрочем, откуда мне было знать, что переживут эту командировку не все, причём вполне буквально? Не мог ведь предвидеть или в волшебный шар заглянуть. Я до сих пор нихера не знаю. И маяки меня к берегу не выводят.

* * *

В целом, мне нравился Престон, но зимой там было не особо приятно: холодно, кусачий ледяной ветер, забирающийся даже под наглухо застёгную мантию, ещё и влажно от реки. Нас с Невиллом поселили в одном гостиничном номере — Министерство никогда особо не расщедривалось на расходы. Впрочем, это не особенно важно. Не буду описывать командировку в подробностях, потому что в основном она состояла из долгих часов, проведённых на месте преступления на берегу Риббл или в местном подразделении аврората, в котором работало от силы с десяток невыразимцев — не сравнить со столицей магической Британии. Но не могу и сказать, что было скучно: дело реально интересное, да и работать я любил, особенно в паре с Невиллом. Моя сила и напор шли в отличное сочетание с его мозгами. Стоило нам появиться в Престоне вместе с двумя другими невыразимцами из Лондона, как отдел зашуршал и накинул на себя особенно увлечённый вид активной деятельности. Показуха. Но вот что примечательно: уже на третий день мы поняли, что местные чернокнижники тесно связаны с нашими знакомыми — ниточки пересекались в нескольких местах, и мы легко отследили перемещение волшебных артефактов между Престоном и Лондоном. Оказалось, что это убийство не первое: подобное случалось в прошлом году в Лидсе и ещё два года назад — в Шеффилде, однако крест никогда прежде не фигурировал. Чутьё подсказывало, что в этом как-то замешан агимат. Пока не мог доказать, но уверенность пульсировала под черепной коробкой: убийство с распятием — чем не грех? Вот только амулет лежал под половицей в моей спальне, но кто знает, может, тёмные маги успели наложить на него какое-то заклинание на дистанционное действие перед тем, как упрятать в сейф. Вскрытие тела укрепило предположение: на невыразимца навесили Нексум со сложной печатью, связывающий жертву, вот только с чем или с кем — непонятно. Ну, им непонятно, а мне-то очевидно. Коллегам я об этой догадке ничего не сказал — они не были погружены в дело, и, как и говорил Джим, чем меньше людей знает об агимате, тем лучше. Собирался проверить амулет на действие Нексума, когда вернусь. Забегая вперёд, скажу, что связь я действительно обнаружил, и печать была та же самая, вот только заклинание не оказало никакого воздействия: всё-таки дистанционно магия не сработала, предмет уж слишком хитрый и своевольный. И хорошо. Мы часами изучали отчёты, которые писал убитый во время своего внедрения под прикрытием, но ничего цепляющего в них не нашлось (за исключением тех самых связей с Лондоном и пары имён, которые пока мало о чём говорили). Тем временем в наш общий чат постоянно прилетали мемы, фотки и десятки сообщений. Вот это моё любимое (в личку, потому что слишком уж откровенно). Джим: Моя дорогая улыбка размером с космос, Я так бесконечно по тебе соскучился. И если бы ты не выносил сор из нашей избы, Даже не знаю, сколько ещё бы мучился. По-видимому, я ещё не дорос — Рисую себя никчёмным и недоношенным. И за кривые слова разрешаю сломать мне нос, Но не оставляй, умоляю, брошенным. Меня травят таблетки и звёзды. И давно ли ночь растеклась рассветом? Вы вдвоём на то время меня заморозьте, Пока не возьмёшь обратно домой билеты. На это никогда не требовалось отвечать, да и подходящих слов я не находил, но всегда знал: Джиму не нужны комментарии. Гарри: Ты пьян, да? Джим: Я писатель — пью вдохновение литрами. И каждый день звонки, не особенно долгие, но всегда долгожданные. Такой диалог, например, состоялся вечером в субботу. — Я уже умираю от того, как сильно хочу тебя увидеть. Буду целовать, пока не попросишь пощады. — Не попрошу. Мне твоё тело уже снится, — отвечал Драко, и я улыбался, потому что до сих пор с трудом верил, что мне вот такое досталось. Уж не знаю, чем заслужил. — Не изводи. Давай сменим тему. — Какие планы на выходные? — Нас Рон и Гермиона на ужин пригласили, представляешь? Вчера вечером сова письмо принесла, так что завтра идём в гости. — Джим любит их, особенно Миону. Думаю, будет полезно. Как он, кстати? — С переменным успехом. То не затыкается о тебе, то уходит в многочасовое молчание. Он присылал тебе те стихи? — Да. — Там для тебя ещё целых пять страниц в прозе. Но не знаю, захочет ли показывать — скорей скомкает и сожрёт, чем поделится. — А тебе почему показал? — Он почти всё мне показывает — не принимай на свой счёт. Никогда ещё так сильно не хотел домой, поэтому мотивация быстрее расправиться с делом разрывала на части. Я почти не спал и постоянно трепал невыразимцев и авроров, чтобы мы оперативнее вышли на логово чернокнижников и накрыли их облавой. Но нити путались, адреса смешивались — ублюдки водили нас за нос, но не просто так я сам себя натаскал на крепкую хватку. В понедельник утром, после всего четырёх часов поверхностного сна, зажглась лампочка: вот оно. По сути, это было пальцем в небо, но я не сомневался, что чернокнижники засели на противоположном берегу Риббл в неприметной рыбацкой хижине. Меня на это натолкнула мысль о престарелом маге с удочкой, который и обнаружил труп. Уж слишком быстро он нам о нём сообщил, уж слишком лез из кожи вон, чтобы показаться нам чистым и непричастным. Авроры хотели вызвать его на повторный допрос, выслушав мою догадку, и я наорал на них, потому что это то же самое, что прострелить себе колено. Мы выбили ордер на обыск и завалились в хижину — не прогадали. Нашли там здоровенный подвал — десятки артефактов и всего один тёмный маг, охранявший их в тот день, но этого оказалось достаточно. Мы его повязали (не без усилий, потому что эта мразь оказалась хорошо подготовленной и закидывала нас заклинаниями с такой скоростью, что едва успевали отбиваться). Отдали мракоборцам на череду допросов — на этом наша часть работы, считай, заканчивалась, потому что всё остальное доставалось уже стражам правопорядка, сами разберутся. В тот же понедельник телефон непривычно молчал. Уже после девяти часов вечера я не выдержал и написал первым в наш общий чат. Гарри: Вы вчера так накидались, что до сих пор отсыпаетесь? Я видел, как Джим начал набирать сообщение. Перестал. Потом Драко что-то печатал. Тоже не отправил. Что за хрень? В итоге мне в личку прилетело какое-никакое оправдание. Драко: Всё ок, Джим просто заболел — вчера играл в снежки с Рози и Хьюго, малая залепила ему в ухо. В школу его сегодня не пустил. Гарри: Ничего серьёзного? Драко: Простуда обычная, не бери в голову. Я нахмурился. Почему раньше не написал? Что за дурацкая тайна? Не прошло и минуты, как на экране высветилось новое сообщение. Драко: Когда ты вернёшься? Гарри: Мы уже на финишной прямой. Долгая история — дома расскажу. Но ещё пара дней и буду с вами. Он долго печатал ответ. Минуты три. В итоге пришло только одно короткое слово. Драко: Хорошо. Джим не пошёл в школу ни во вторник, ни в среду. Он не написал ни одного слова (ни в чат, ни в личку) и не брал трубку, когда я звонил. Уже начал всерьёз беспокоиться, но Драко по телефону отмахивался, что всё нормально — малой уже поправился, просто горло болит, а он сам хотел дать пацану отлежаться. Меня это напрягло, конечно, но я доверял безоговорочно и даже не думал, что они от меня что-то скрывают. Мы много переписывались, я постоянно звонил, но мне никто ничего не сказал. Ни слова, блять! Даже намёка никакого не было. Драко отвлекал пустыми бытовыми разговорами, горячими намёками или тёплыми словами о том, как они оба скучают, пусть и не сказанными вслух, но всё-таки читающимися между строк. Он уводил фокус внимания на себя, но не подавал виду, что случилось нечто ужасное, а я и не догадывался, что происходит. Я вернулся в среду двадцать третьего января, когда часы уже показывали одиннадцать ночи. До одури счастливый, что мы наконец-то отделались, первым делом заскочил в Министерство, поставил подпись на бумажках и пообещал завтра принести в отдел подробный отчёт. Но не сегодня — всё не сегодня, потому что они были дома, и я рвался к ним, желая, наконец, увидеть и с облегчением выдохнуть. Меня не было всего шесть дней. Ну что могло произойти за шесть дней? Такая мелочь, и всё-таки гигантская пропасть. Стоило только переступить порог дома, как пульсирующее под рёбрами счастье сменилось дикой тревогой, обрушенной на плечи тишиной, гнетущим молчанием, пугающим ощущением уже случившегося пиздеца, с которым теперь ничего нельзя сделать. Драко встретил меня в коридоре со скрещенными на груди руками. Опустошающий, высасывающий всю радость от возвращения домой, как дементор. Я кинул дорожную сумку на пол. Боже, что на этот раз? Какими ужасами эти глаза хотят меня убить? — Надо поговорить. Думаю, эти два слова нужно запретить на законодательном уровне, потому что от них сердце падает куда-то в пятки и в груди остаётся звенящая пустота, а в голове проносятся миллиарды предположений — от совсем мелких и бредовых до катастрофических, размером с Большой взрыв. И, что самое интересное, ни одной из своих теорий ты никогда в точности не попадаешь в то, что на самом деле собираются тебе сказать. Ужасные слова. И всё-таки я сам их использовал совсем недавно — на прошлой неделе. — Где Джим? У себя? — У тебя. Прописался в твоей постели, — едва не плевался в ответ. Всё было не так. Драко шипел на малого, как ядовитая змея, а тот, в свою очередь, даже не спустился меня встретить. Не то чтобы я ожидал пламенных объятий по возвращении домой (ладно, ожидал), но и вот такой холодный приём точно в планы не входил, особенно учитывая сотни сообщений, включая выпивающие кровь стихи, за всю неделю отсутствия. Догадки сами рвались в голову, но я их расталкивал — всё равно ошибусь, а они только мешаются. Ясно, что случилось нечто ужасное, но мы разберёмся в любом случае. Что бы ни произошло, я рядом с ними. При любом раскладе. — Говори. — Я писал тебе, что Джим заболел и поэтому не ходит в школу. Он не заболел. Это я не выпускал его из дома. Драко с чего-то замолчал, как будто я должен был что-то из этого понять. Может, малой опять сорвался на наркотики? Или ногу себе сломал? Или Драко ему её сломал? Чёрт, опять миллион теорий! Я развёл руки в стороны и нахмурился. — И? Я что, на пророка похож, чтобы догадываться о смысле подтекста? Рассказывай! Драко набрал полную грудь воздуха. Почему он такой… злой? Но не на меня. — У тебя есть Омут памяти? Отлично. Значит, объяснить настолько тяжело, что помогут только картинки воспоминаний — самый разрушительный вариант. Ну неужели нельзя хотя бы намекнуть, в какую сторону думать? — Да. Он у меня в комнате. Драко перевёл взгляд на лестницу. Задумался. Долго смотрел на ступени. Потом всё-таки повёл плечами и развернулся. — Пошли. Не особо удивило, что Джим поселился в моей спальне на время отсутствия — мы не так уж редко спали вместе, пару раз в неделю точно, особенно если ему было плохо морально или наваливался приступ (на четыре или пять из десяти). Дверь была закрыта. Драко остановился перед ней (руки до сих пор скрещены на груди) и кивнул. Я опустил пальцы на ручку и открыл. В полумраке горели тёпло-жёлтым два настенных светильника. Джим сидел на кровати и нервно перебирал в пальцах край бордовой футболки. Я быстро оглядел его: руки и ноги на месте, синяков на видимых местах нет, вены на сгибах локтей чистые, кожа лица нормального цвета. Он не под дозой, его не ломает. Всё в порядке. Облегчение покалывало затылок. Выходит, просто поцапались? Пацан повернул ко мне голову. Пальцы замерли, отпуская ткань. Он пялился на меня несколько секунд, а потом подорвался с места и едва не снёс с ног, крепко обнимая. — Наконец-то ты дома, наконец-то… — тараторил мне в шею. У него сердце так билось, что я сквозь рубашку чувствовал. Хватался за мантию на моей спине, тяжело дышал. Я понял, что он душит слёзы. Боже, да что происходит-то? Осторожно взял его за плечи, отнял от себя и заглянул в лицо. У него губы дрожали, стеклянные глаза покрылись тонкой влажной плёнкой. В нос бил знакомый тонкий запах вишни и колы. — Наконец-то… Почему так долго, блин? — он слабо ударил меня в плечо. Язык у него заплетался, движения были какими-то замедленными, тягучими. — Я так рад, что ты вернулся… Я её чувствовал — накатывающую истерику, совсем слабую, но всё-таки искрившую в воздухе. Альфа-распад в радиоактивном ядре. Всё неправильно, всё не так. Вместо чистого ликования — грязный бардак. Пацан весь сжимался, как будто его били в солнечное сплетение, обливал меня вёдрами боли и морального разложения. Он даже стоял с трудом. Во мне просыпалось чудовище, готовое мстить и рвать. Первобытный инстинкт: защищать своё. — Эй, — я взял его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза, — Джим, всё нормально, я здесь. Что случилось? Он медленно перевёл взгляд за моё плечо. — Ты ему ещё не сказал? — Нет. Пацан взвыл и упал мне на грудь, хватаясь за распахнутые полы плотной мантии. Меня уже трясти начинало. Ощущение, что кто-то умер — не меньше, а они всё держат меня в неведении, в намыленной петле, не отбрасывая стула из-под ног, оттягивая момент устрашающей истины, которая нас всех похоронит. — Гарри, пожалуйста, — он тёрся волосами о мою рубашку. Слова размазанные, едва срывающиеся с кончика языка. — Пожалуйста, не бросай меня. Я не переживу. Я всё сделаю, клянусь, я всё для тебя сделаю… — Джим, — грубо зарычал Драко за моей спиной. Пацан его проигнорировал. Он обессиленно упал на колени и опустил голову, как будто готовясь к собственной казни, и я просто охуел — стоял и пялился на его пальцы, оттягивающие синюю ткань — еле сжимающиеся. Что вообще на этом свете (кроме Драко Малфоя) может заставить Джима Кэрролла встать на колени? — Пожалуйста. Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста… Перепутанные слова, извивающийся позвоночник, напряжённое дыхание. Смутная догадка постучалась в мозг. Я обернулся к Драко. — Ты чем его накачал? — Нейролептики. Мы договорились, что он будет пить их хотя бы до твоего возвращения, пока ты сам не решишь, что со всем этим делать. — Да с чем делать-то? Кто-нибудь может объяснить, что происходит? Я опустился на колени рядом с Джимом и взял его руки в свои. Холодные, дрожащие. — Солнышко, я с тобой. С чего вообще взял, что я тебя брошу? Он вяло мотал головой. — Ты не знаешь. Просто ты пока не знаешь, о чём он скажет, вот поэтому не страшно, тебе не страшно. — Мне плевать, что он скажет. Я с тобой. Он упал лбом мне на плечо, и я отпустил одну руку, чтобы погладить его по волосам. — Заканчивай представление, Джим, — зарычал Драко. — Пустые попытки. — Драко, — я оборвал (слишком уж грубо, пожалуй), и он начал срываться на мне. — Хватит! Наслушаешься ещё этих слёз — я ими уже трое суток наслаждаюсь, сыт по горло. Бери Омут и пошли вниз. Я вздохнул. В одном он прав: нужно понять, что к чему, а они ничего толкового не скажут, пока сам не увижу. Я оттянул от себя Джима и встал, потянул вверх за плечи, но он обхватил в кольцо мои ноги. — Поклянись! Поклянись, что не оставишь. Поклянись, что ты со мной, что бы он тебе не показал. Я не успел даже рта открыть. Драко оттолкнул меня, резким движением оторвал пацана от моих ног, грубо потянул за руку и заставил подняться. — Ты что, блять, делаешь? — агрессивное змеиное шипение. — Хватит выводить на эмоции! — Драко, успокойся. — Это манипуляция! — он огрызнулся на меня с такой яростью, что я невольно сделал шаг назад. — Никаких клятв, пока ты всё не узнаешь. — Я не собираюсь никого бросать! Успокойтесь оба! Джим вырвался из рук Драко, злобно сверкнул глазами и рухнул на пол, прибитый лекарствами, опираясь спиной о кровать и подтягивая к себе колени. Стало понятно, почему Драко не давал ему говорить со мной последние три дня — столько эмоций, что можно ладонями с пола соскребать. — Делай. Руби. Похер. Пусть так. Я не мог смотреть на это, тут никакого терпения не хватит, а у меня с ним и без того проблемы. Стянул с себя мантию и кинул Джиму. Прошёл к комоду, по пути достал палочку из кобуры и открыл нижний ящик, выливая в комнату серебристое свечение. Осторожно левитировал крупную неглубокую чашу из латуни, в которой пенилась газообразная жидкость. — Пошли вниз, — махнул Драко, выходя из комнаты. — Ты не с нами? — я поглядел на Джима. Он сжал мою мантию на коленях и помотал головой, глядя в стену. Я ещё не знал, что меня ждёт, но уже прекрасно понимал, что легко точно не будет. Мы спустились в кухню, я аккуратно опустил Омут памяти на стол и положил палочку рядом. Драко сел и кивнул на соседний стул. Я опустился напротив. Ждал, пока он собирался с мыслями. Дико хотелось курить, нервы сдавали. — Ты меня пугаешь. — Да уж, прости, но подсластить пилюлю нечем, — он провёл рукой по волосам. — Помнишь, я говорил, что мы проверим, куда нас приведет та ночь в подвале? Вот и проверили. Всё очень плохо, Гарри, мы в полной жопе. И я не преувеличиваю, потому что Рон ждёт тебя у себя на ковре. Не как друг, а как капитан мракоборцев. Я уговорил его дать нам время, чтобы сначала сам мог всё объяснить тебе, и он согласился на отсрочку, но время уходит, и завтра ты с самого утра пойдёшь к нему. По спине пробежал холодок. Нет, они не поругались и не переспали, как я уже успел предположить — тут было что-то куда серьёзней, раз в деле каким-то боком оказались замешаны авроры. Драко взял меня за руки и поймал глаза. В серебристых радужках появились бледно-зелёные отблески, напоминающие чешую. Теперь я знаю, что это значит: страх. — Гарри, послушай меня. Очень внимательно. Ты должен уговорить Рона. Не знаю, как ты это сделаешь, но хоть голову о пол разбей — мракоборцы не должны его забрать. Ты меня слышишь? — он встряхнул мои руки. — Потому что мы нахрен все ко дну пойдём, если это вскроется: и ты, и я, и он. Ты должен нас вытащить, чего бы это ни стоило. Я цепенел, покрывался коркой льда до самых кишков, потому что уже осознавал, в какой же глубокой мы яме, раз даже Драко Малфою страшно, но всё ещё не догадывался, что именно нас в эту яму свалило. — Я сейчас сам тебе в голову залезу, если не объяснишь, в чём дело. Всё думал, почему он тянет, почему не покажет сначала, чтобы я хотя бы понимал, о чём речь, а потом уже объяснит подробно. Сейчас понимаю, конечно: он знал, что я уже ничего не услышу и не пойму в состоянии аффекта или как там это правильно называется на его профессиональном языке. Колдопсихолог хренов. — Я не могу объяснить, — он отпустил мои руки, — но могу показать, — достал из кармана брюк фиал, в котором плескалась серебристая жидкость. — Это воспоминание Джима. Я взял его сразу же, как только это случилось. — Когда? — Вечером в воскресенье, когда мы были дома у Уизли. Я хлопнул глазами. Да он издевается! — СЕГОДНЯ, БЛЯТЬ, СРЕДА! — Я ЗНАЮ! — заорал в ответ Драко. — И поэтому у нас уже нет времени. Ты думаешь, я мог бы рассказать об этом по телефону? Мы просто молились, чтобы ты вернулся раньше. — А если бы нет? Если бы я завис там ещё на неделю? — То Рон бы отправился к тебе. Но в понедельник ты сказал, что осталась пара дней, и мы решили подождать. Всё хуже и хуже. Что там — в этом воспоминании? Что меня вот-вот погубит? — Гарри, — он снова взял меня за руку, — ты меня услышал? То, что ты сейчас увидишь, должно остаться между нами. А завтра ты пойдёшь к Рону и уговоришь его поступить не как мракоборец, а как друг, потому что мои попытки полностью провалились. Дай мне слово. Я скривился. Какой-то абсурд. — Ты только что говорил Джиму, что клятвы — это манипуляция. — Да, — он кивнул. — Потому что если после этого ты отправишь его в приют, я пойму. Ты будешь иметь полное право вообще никогда больше с ним не разговаривать. Но не к мракоборцам. Я готов больше ничего никогда у тебя не просить, но сделай это для меня. Для нас. Тебе придётся быть плохим человеком, придётся поступить неправильно, но не дай Рону вынести это за пределы нашей общей памяти, потому что оно нас всех закопает в сырой земле. Я покачал головой, переплетая наши пальцы. — Драко, тебе не нужно просить моего слова. Я. Вас. Не оставлю. Никогда. Мы всё решим. Показывай. Драко отпустил мою руку, открутил крышку и вылил воспоминание в дымящийся Омут. И я погрузился. Пишу точно с того, что увидел. Потому что, блять, пересмотрел уже трижды, и каждый раз меня едва наизнанку не выворачивало. Меня окунуло в воскресный вечер двадцатого января. Дом Рона и Гермионы встретил знакомыми тёплыми стенами: небольшой, но такой уютный благодаря подруге, которая поддерживала не только чистоту и порядок, но и вершила свою нежную магию, не имеющую к волшебству никакого отношения. Развешивала портреты детей и семейные фото на бежево-серых бархатистых обоях, подбирала палитру для наволочек на диванных подушках, прятала детские игрушки и бытовые мелочи по плетёным корзинам, сортировала книги в шкафу по цветам, расставляла на полках серванта фарфоровых голубей, причудливые бокалы и винтажные чайные сервизы. Тонко так, невесомо, как может только женщина: превращала здание в дом. Всего два этажа: столовая, гостиная, кухня и гостевая уборная — на первом, три спальни, гардеробная и ванная — на втором. Маленький задний дворик, на котором летом Рон ставил бассейн и жарил барбекю, приглашая в гости коллег и старых друзей. В прошлом году мы с Орсоном выпили там столько пива, что Гермионе пришлось уложить всех троих на раскладном диване в гостиной. Потом долго извинялись, а она смеялась, потому что я спьяну решил сделать детям качели на здоровенном дереве грецкого ореха, и мы потратили на это почти всю ночь, проверяя конструкцию собственным весом. Я тогда свалился с качелей на спину, резко встал, и мне по лбу прилетело деревянное сидение. Зато на утро Рози и Хьюго были в полном восторге, и это сгладило нашу вину, а Миона залечила мне ссадину с доброй улыбкой. Столько светлых воспоминаний, связанных с этим местом. Джим, Драко (в очках, разумеется, чтобы не пугать новообретённых друзей своими заколдованными глазами), Гермиона и Рон сидели в столовой. Мне всегда нравилось, как от ужина к ужину менялись салфетки в красивых фигурных кольцах на столе. В тот вечер были синие, обёрнутые тонкими серебристыми лозами. Рози и Хьюго лежали животами на молочном ковре с едва заметным цветочным рисунком и рисовали разноцветными карандашами — дети всегда быстро уставали от взрослых разговоров, но никогда не поднимались во время посиделок в свои спальни, им нравилось быть сопричастными. — Мы всю лекцию по литературе потратили на этот спор! Он меня так выбесил! «Человек не может так себя вести, это абсурд, люди такими не бывают», — кривлял какого-то одноклассника Джим. — Что за херня? С чего он решил, что умнее Драйзера? Придурок. Потратили время на то, что не стоит даже минуты. Драко, что ты бы ответил на это? Ну, как психолог. Могут люди себя так вести, как Клайд Гриффитс? — Солнышко, в моём кабинете побывало больше двух тысяч человек, и главный урок, который я усвоил из своей работы: не существует двух одинаковых реакций на одно и то же событие. Все паттерны поведения, которые мы так отчаянно пытаемся структурировать, работают только в рамках одного сознания, и то криво, но их невозможно переложить на других. Люди поступают глупо, нелогично, раздражающе, несоответственно своему возрасту, статусу и социальному положению. Но для кого? Зависит от того, с какой точки зрения посмотреть. По их мнению, они правы. По мнению многих их близких, они правы. И если тебе кажется, что они НЕ правы, то чья это проблема: их или твоя собственная? — Вот именно! — Джим откинулся на стуле. — Господи, как приятно знать, что я ещё не совсем рехнулся и кое-что да понимаю. — Ты уже несколько лет в терапии, из них почти полтора года со мной. И тебе не хватило слов заткнуть его? — Иногда люди невыносимы в своём упрямстве. — Тогда не стоит тратить силы, пытаясь передвинуть скалу на другое место. Гермиона отставила бокал вина, наколола осколок пармезана на металлическую шпажку и окунула в мёд. — Драко, ты меня приятно удивляешь. Даже странно, что мы не подружились с таким рассуждающим и гибким умом в школе. — Если бы не были такими зашоренными в своих убеждениях придурками, из нас и правда получились бы неплохие собеседники. Особенно с тобой, — он махнул бокалом, и она улыбнулась, закидывая кусочек сыра в рот. — Точно, вы же все на одном курсе учились? — Джим сделал в воздухе круг вилкой. — Драко, ты никогда не говорил. — У нас были очень натянутые отношения. — Рад, что теперь всё иначе. Шестилетняя Рози встала с ковра и подлетела к Джиму. Дёрнула его за рукав светлого лонгслива, заставляя повернуться, и протянула рисунок. — Смотри, Джим, смотри! Это тебе. Пацан взял в руки лист бумаги и вскинул брови. Кривоватый, но всё-таки вполне сносный для руки ребёнка портрет улыбающегося Джима. Девочка особенное внимание уделила его глазам: раскрасила радужки ярко-голубым карандашом. — Ого. Это неплохо, очень даже неплохо, малявка. Она смущённо потянула вниз юбку лавандового платья. Джим поднял рисунок и повернулся к Гермионе. — Вы не думали отдать её в художку? Отличные задатки. — Ой, мы и правда думаем, — кивнула девушка. — У неё хорошо получается, как думаешь? — Рыбак рыбака видит издалека, — улыбнулся Драко. — Кстати, Джим, а где ты учился рисовать? Я, конечно, немного твоих работ видела, но каждая из них невероятна. Он замер. Плечи опустились, и пацан положил свой портрет, сделанный детской рукой, на стол рядом с тарелкой. Вид был какой-то убитый. Драко положил ладонь ему на руку. Джим встряхнул головой и натянул улыбку. — У вас бокалы пустеют. Принесу ещё вина? Гермиона медленно кивнула, и пацан встал, отправляясь на кухню. — Я что-то не то сказала? — слышался обеспокоенный голос за спиной. — Нет, всё нормально. Он просто не любит говорить об этом. Я потом узнал причину. Джима учил отец. Я понятия не имел о том, что Орсон, оказывается, закончил художественную школу, да и пил отчасти от того, что не мог больше рисовать после смерти жены — посвятил всего себя сыну и работе, вычеркнув творчество из жизни и запрещая себе к нему возвращаться. Однако задатки таланта передались по наследству, и он был счастлив, направляя руку Джима, часами объясняя основы перспективы и теории цвета. Учителем был строгим и сильно критикующим: многие рисунки сына, в том числе ещё совсем детские, оказывались в мусорной корзине смятыми или разорванными, но Джим не сдавался: утирал слёзы и пробовал снова, чтобы заслужить скупую похвалу, обычно ограничивающуюся чем-то вроде: «Ну вот, можешь же, когда захочешь. Только линии полудохлые, где у тебя дыхание потерялось?». Джим вынес из кухни пустую бутылку. — А вино всё. — Блин, реально? — обернулся к нему Рон. — Чёрт, я не хочу расходиться, время ещё детское. Давайте схожу — магазин всего в двух кварталах. — Можем вместе, — предложил Драко. — Джим, присмотришь за мелкими? — Без проблем. Они засобирались на улицу. За окнами валил снег, покрывая землю белым одеялом. Завязывая шарф на шее, Гермиона пообещала, что они быстро вернутся. Входная дверь захлопнулась. — Хочу ещё сок, — Хьюго протянул Джиму пустой стакан. — Давай налью. Пацан пошёл в кухню. Не включая свет, достал из холодильника трёхлитровую бутылку и налил апельсиновый с мякотью. Развернулся к окну и замер с наполненным стаканом в руке. Глаза округлились. В темноте он палился за стекло. Там, за летящими хлопьями снега, в тени орешника рядом с деревянными качелями стоял человек. Крупный мужчина в чёрной мантии смотрел в окно кухни. Стакан полетел на пол, со звоном разбиваясь о мраморную плитку и расплёскивая брызги сока. Даже сквозь воспоминание я почувствовал его страх. Но не за себя. Он медленно оглянулся в сторону столовой. Дети. Джим потянул на себя кухонный ящик, скользя пальцами по столовым приборам, и схватил крупный кухонный шеф-нож. Сжал в руке и рванул из кухни, ворвался в освещённую комнату, толкнул рукой стул. Люстра под потолком громко хлопнула. Искры и осколки лампы полетели на пол. Рози взвизгнула. Дом погрузился в кромешную темноту. Не дожидаясь, пока глаза привыкнут, Джим подлетел к сидящим на ковре детям, схватил за руки и поднял с пола. — Тише! — зашипел на Рози, и девочка захлопнула рот. — Молча. За мной. Он потянул их из столовой к выходу из дома, но остановился, когда увидел за мутным дверным стеклом поднимающийся по ступеням силуэт. Отодвинул детей за спину. — В чулан, — сообразил пятилетний Хьюго и потащил Джима за собой. Они поспешили за мальчиком и упёрлись в стену под лестницей, ведущей на второй этаж. Хьюго надавил на деревянные доски, и те щёлкнули, открывая потайную дверь в кладовку. Джим затолкал детей внутрь и притянул за собой круглую деревянную ручку, плотно запечатывая укрытие. Усадил детей на пол и опустился рядом на корточки, кидая нож на согнутые бёдра. — Папа скоро придёт, папа скоро придёт, — шептала Рози. — Замолчи. Чернота кладовки не давала им даже разглядеть лица друг друга. Они прислушались. Кто-то вошёл в дом. Грубые ботинки ступали по паркету. Ещё одна пара ног хрустела досками пола прямо рядом с их убежищем — второй вошёл через заднюю дверь. На доме наверняка были защитные заклинания, но для этих людей они не представляли проблемы. — Где они? — приглушённый стеной грубый голос. — Я посмотрю наверху, а ты обойди здесь. Наверняка в шкафу или под кроватью спрятались, — тихо отвечал ему напарник. Шаги по деревянной лестнице прямо над головами. Пыль посыпалась на макушки. Они задержали дыхание, чтобы не выдать себя чиханием. Мужчина медленно ступал выше. Скрип под тяжёлым телом давил на уши. Детей трясло. Джим выдохнул. Наклонился ближе и тихо-тихо, почти неслышно прошептал: — Всё будет хорошо. Сидите здесь. Только молча, ни единого звука, хорошо? — Нет, — прошептала Рози и схватила его за плечо. В темноте он нашёл её дрожащие руки, поднял и приложил к ушам девочки. Потом то же самое сделал с Хьюго. Перехватил в руку нож, медленно встал, пригибаясь под низким потолком лестничной каморки и нащупал ручку. Зажмурился, молясь, чтобы тот, кто остался на первом этаже, не услышал. Надавил. Потайная дверь тихо щёлкнула. Чёрт. Он замер. Прислушался. Тишина. Никаких шагов. Вышел из укрытия и выпрямился, сжимая рукоять в пальцах. В мягких носках тихо ступал по паркету. В коридоре никого. Он осторожно заглянул в кухню. Чисто. Отошёл назад. Спрятался за стеной и скользнул головой за дверной проём в гостиную, кусая губы. Неслышно, поверхностно дышал. Увидел спину волшебника — тот заглянул за диван, безмолвно наколдовал на палочке слабый Люмос и продолжил движение по комнате. Джим закрыл глаза, собирая храбрость в ладонях. Распахнул веки и двинулся в гостиную. На удивление, даже пугающе уверенно. Пригнулся и крался, как кот, подходя к волшебнику со спины. Выпрямился, когда между ними остался всего шаг. И понял, что допустил ошибку. Прямо перед ними было окно — в полупрозрачном отблеске от Люмоса он увидел собственное размытое отражение. И белки глаз, смотрящие прямо на него. Волшебник резко развернулся, поднимая палочку, но Джим оказался быстрее: он сорвался вперёд, сжал нож в ладони и всадил лезвие прямо в мягкий живот. Мужчина ошарашенно замер на мгновение, но его хватило, чтобы пацан обхватил рукоять второй рукой, сжимая челюсти, и надавил глубже, а потом резко дёрнул вниз, потроша кишки ублюдка острым тесаком. Палочка упала на пол, он закашлял кровью. Джим провернул нож на сто восемьдесят градусов и резанул вверх. С усилием повёл к рёбрам. Тело покачнулось. Пацан отпустил рукоять и поймал его, шипя под тяжестью. Кинул хрипящего и булькающего густой жижей в горле волшебника себе на грудь, поддерживая подмышки. Пока держал, кровь из изрезанных кишков лилась ему на одежду, пачкая светлый лонгслив и джинсы. Тихо уложил тело на пол, оглядел в полумраке, разгоняемом лишь тусклыми снежными отблесками из окна, и вытащил нож из брюха. Чёрная, густая, зловонная лужа растекалась по белому ковролину. Джим отступил назад, поднял палочку и засунул в задний карман джинсов. Развернулся, вышел из гостиной и поднялся по лестнице на носочках, молясь, чтобы ступени не скрипели, и удача в ту ночь была на его стороне. Адреналин с такой силой пульсировал в венах, что бьющееся сердце звучало громче его шагов. Больше никакого страха в этом воспоминании: только алые пятна ярости в темноте. Из открытой двери в спальню Рози лился тусклый белый свет. Джим припал к стене и заглянул в комнату. Волшебник открыл шкаф у противоположной стены. Никого там не обнаружив, опустился на колени, упёрся ладонями в пол и заглянул под кровать, освещая пространство заклинанием. Сейчас. Джим обогнул дверной проём, разбежался и прыгнул мужчине на спину, хватая за волосы и оттягивая голову на себя. Лезвие сверкнуло и пронеслось по шее. Свет заклинания погас. Пацан держал мужчину, пока кровь заливала паркет и бледно-розовый коврик у кровати, и волшебник хрипел, падая на живот. Джим перекинул через него ногу и встал рядом, не отпуская тёмных волос. Пнул в бок, заставляя перевернуться на спину. Наступил на запястье, всё ещё судорожно сжимающее палочку, и наклонился к лицу. — Не тот дом вы выбрали. Нож вошёл в грудную клетку, вырывая последний хрипящий звук, и там и остался. Мужчина затих. Джим выпрямился. Оглядел труп. Поднял вторую палочку, отправил в карман к первой и спустился вниз. Его потряхивало от адреналина, но не от ужаса. Огнедышащая уверенность, безразмерная ярость. Открыл дверь под лестницей. — Всё в порядке, выходите. Дети высыпались из кладовки и обхватили его руками, пачкая собственную одежду кровью. Всхлипывали, хватаясь за джинсы. Он гладил их по плечам. — Всё хорошо, они ушли. Он провёл их в столовую и усадил на стулья. Сел на корточки, обтёр окровавленные пальцы о плечи, где не было пятен, и нежно вытер слёзы с лица Рози. — Тише, малышка, вас никто не обидит. Я с вами. — Почему ты мокрый? — шмыгнул носом Хьюго. В темноте дети не видели, в чём именно была перепачкана его одежда. — Решил принять душ. — Откуда этот запах? Как… — Как металл? — Да. — Не обращай внимания. Он сидел рядом с ними ещё двенадцать долгих минут, пока входная дверь не щёлкнула. — Почему открыто? И почему так темно? — это был голос Гермионы. — Стой, — осадил Рон, на опыте догадываясь, что в доме побывали чужие. Джим поднялся и тихо попросил детей сидеть на месте. Вышел в коридор. Рон направил на него палочку с облаком Люмоса на кончике. Пацан поморщился и поднял вверх ладони. — Спокойно, это я. Гермиона вскрикнула и прижала пальцы к губам. Вид у него был тот ещё: растрёпанные волосы, багровые реки крови на одежде. — Блять, что за… — Рон опустил палочку, палясь на пацана во все глаза. Джим облизал губы и посмотрел на Драко. Выгнутые брови, сцепленные челюсти, сжатые в воздухе и медленно опускающиеся вниз кулаки. Вина. Сожаление. Мука. — Гермиона, выводи детей на улицу, — сухо бросил Драко. Ни одной эмоции ни в голосе, ни на лице в тёмных очках. Она с ужасом и сочувствием посмотрела на Джима, на цыпочках попятилась в столовую. Голоса Роза и Хьюго, подскочивших к матери, переливались за спинами. Рон сделал шаг в гостиную, щёлкнул выключателем, резанув светом от потолочной люстры по глазам, и протяжно застонал. — Еба-а-ать… Драко схватил Джима за руку и потащил к лестнице в темноту, чтобы дети, которых Гермиона уже выводила в коридор и одевала, не увидели кровь, хотя та отпечалась у самих на одежде. — Какого чёрта? — зашипел он на пацана, и тот скривился. — Они пришли, чтобы отомстить за Нотли. Они бы забрали детей! — он отвечал тихо, но готов был вот-вот сорваться на крик. — Откуда ты знаешь? Лично у них спросил? — Знаю, и всё. Гарри предупреждал, что они это так не оставят. Что мне было делать? — Залезть в самый тёмный угол и ждать нас! — Да что ты? — фыркнул Джим. — И сколько ждать? Пока нас не запакуют в мешки и не телепортируют в какую-нибудь дыру за пределами Англии? Драко взвыл и запустил пальцы в волосы. Глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Чтобы не сорваться на него прямо здесь, чтобы не засовывать руку в улей. Достал палочку и наложил очищающее, но то лишь слабо слизало кровь — винные пятна всё ещё темнели на одежде. — Иди наверх и жди меня. Не вздумай показываться детям в таком виде, — он ударил Джима в грудь двумя пальцами. — Дома поговорим. На этом воспоминание растворилось. Я выплыл обратно. Вернулась тускло освещённая кухня, вернулся дом на Гриммо, вернулось лицо Драко. Это не могло быть правдой. Я отказывался верить в хладнокровие, с которым Джим выпотрошил двух взрослых мужиков. И всё-таки воспоминание чистое, ничем не изменённое — оголённое, как есть. Это было. Это произошло на самом деле. Драко смотрел на меня полными ужаса глазами, ожидая, видимо, что я что-то скажу, может, даже взорвусь, но у меня язык к нёбу приклеился намертво. Из всех ужасных картинок, которые успел себе напредставлять, эта оказалась не то что самой худшей — как она, блять, вообще могла оказаться? Страшный сон. Просто кошмар. Когда я уже проснусь? — Гарри? — Драко положил руку мне на плечо и сжал пальцы, а я вздрогнул, потому что на секунду показалось, будто на моей собственной одежде растеклись алые пятна. — Ты как? Как я? Понятия не имею. Как вообще можно быть после этого? Смотрел на его лицо, не моргая. И не видел. Вообще ничего не видел перед собой. Я ухватился за стол и медленно, в туманном вальсе мыслей, поднял тело со стула. Комната кружилась. Сейчас стошнит. — Гарри, дыши. Ты не дышишь. Следуя за его указаниями, я глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом. Это даже помогло. Вспомнил, как это делается вообще. Пошёл прочь из кухни, едва перебирая ногами. — Куда ты? Он боялся, что я убью Джима, наверное. Но где там — скорей уж себя придушу. Отлепил пересохший язык от нёба. — Хочу посмотреть ему в глаза. Он не стал меня останавливать — вообще с места не сдвинулся. Я поднимался по лестнице, полный ощущения, что меня тянут за цепи на собственную казнь: сейчас выведут на деревянную сцену перед сотней зевак, уложат голову на камень и рассекут топором по шее. Подошёл к двери в собственную спальню на втором этаже, пересёк порог. Джим лежал на кровати, свернувшись калачиком и обнимая мою мантию. Едва увидел меня, весь до кончиков пальцев наполненный ужасом, сел на край, оставив мантию на покрывале. Какое-то время я просто стоял и смотрел. Не знаю, сколько — яблоня посреди комнаты успела бы вырасти. Наконец, сдвинулся с места и опустился рядом. Он молчал, а по лицу разливалось страдание. И во всём: в надломленных бровях, в разбитых глазах, в стиснутых в тонкую линию губах — читалось раскаяние. Он не боялся убивать, не боялся гневных тирад Драко, не боялся никаких наказаний — он боялся только меня. Боялся остаться без меня. Я взял его лицо в ладони. Очертил большим пальцем светлую бровь в попытке разгладить, но не получилось — только новая волна саморазрушения заставила его закусить губу так, что кожа на ней стала белее мела. Он коротко и безжизненно мотал головой, цепляясь за мои ладони. Накрыл их своими, дрожащими. Неозвученный вопрос висел над нами, как лезвие гильотины. Что я буду делать? Какой приговор? Я отпустил его лицо, но он крепче прижал мои пальцы к своим щекам, едва не целуя мне руки, дрожа всем телом. А я был весь каменный. Только сердце сурово стучало где-то в затылке. С усилием отпустил его лицо и расцепил пальцы на своих руках. Смотрел ему в глаза. И я так хотел, чтобы он перестал обливать меня свинцовой скорбью. Пусть бы он кричал, матерился и говорил, что ему плевать на это всё, и на меня плевать, и на все наши попытки вытянуть его к свету он бы хер положил. Тогда было бы легко. Тогда я бы смог сделать, как правильно. Но он беззвучно рыдал в меня своими аквамариновыми глазами, и я погибал, потому что мне теперь не суждено когда-либо сделать хоть что-нибудь правильно. И я до сих пор не знаю, верно ли тогда поступил, потому что на самом деле не имеет значения, какое решение я бы принял — все они были равноценно роковыми. Я поднялся с кровати. Он держался за меня взглядом, но я старался не смотреть на него, потому что это было больно — куда больнее, чем когда он разрезал мне грудную клетку ножом для писем, ведь на этот раз он воткнул мне лезвие под рёбра и дотянулся до беззащитного сердца. Приоткрытые губы хотели мне что-то сказать, взмолиться о прощении. Я отвернулся и вышел из комнаты. Спустился вниз. Стянул с вешалки кожаную куртку, задев взглядом серый шарф Драко, накинул прямо на рабочую рубашку и вышел в улицу. Нужно было проветрить голову. Нужно было понять, что мы будем со всем этим делать, а вариантов критически мало, и я вообще сомневался в том, что хоть один из них осуществим. Два трупа. Джим убил двоих волшебников. И как мы от этого отмажемся? Рон не любил трупы. Он сам старался никого не убивать и всем мракоборцам запрещал, каждого ослушавшегося безжалостно приставляя к суду за превышение полномочий. Рон не прощает смертей. Так как он сможет отпустить целых две, вдобавок впитавшихся в стены его родного дома, в память его жены и детей? Это был не вопрос нашей дружбы. Это был вопрос принципов. Они должны были сидеть там. Джиму следовало бы оставаться с детьми в чулане под лестницей — просто дождаться, пока вернутся Рон, Гермиона и Драко, и они бы всё решили, потому что Рон, блин, аврор, он бы вырубил этих двоих парой заклинаний, и всё было бы нормально. Но что если… Полупрозрачная, пугающая мысль закралась в голову. Что если нет? У чернокнижников в запасе поисковые заклинания и артефакты, так что если бы они обошли дом и использовали их? Я живо представил, как дверь в кладовку открывается и две палочки направляются на детей. Что случилось бы дальше, боялся даже представить. Может, мы все сейчас беспокоились бы совсем о другом: о полученном письме с угрозами, о том, где вообще находятся дети. Я бы успокаивал бьющуюся в истерике Гермиону, и сам бы с ума сходил, потому что из-за этой проклятой командировки позволил случиться страшному, непоправимому. И неизвестно даже, удалось бы нам их спасти, успели бы мы вовремя. Я шёл пешком по ночному Лондону, пока не добрался до какого-то бара и не выпил столько рюмок текилы, что в итоге проблевался в туалете. Кажется, бармен пытался со мной разговаривать, но я ничерта не слышал. Думал об этом всю ночь. Я дал им обещание: всегда рядом, что бы ни случилось, при любых раскладах. Может, проще перерезать себе горло. Бар закрылся на рассвете, и я завис у выхода, втоптанный в асфальт. Курил уже хрен знает какую сигарету, потому что пачка опустела — это была последняя. Что для человека страшнее всего? Стоять у стрелочного перевода на рельсах и выбирать: дать поезду переехать любимого человека и понестись дальше или убить всех пассажиров в вагонах, развернув их к бездонной пропасти. А себя порешить нельзя. И пусть мы не были семьёй, и он не был мне сыном ни в одной из доступных трактовок этого слова, мне всё-таки интересно: что бы сделал родитель, если бы его ребёнок убил человека? А что бы вы сделали?