12. Ни берега, ни дна
16 марта 2026 г., 20:13
Что же ты наделал, солнышко?
Не знаю, что меня сильнее всего в этой ситуации раздавило. То, что Джим убил двоих волшебников? То, как легко он это сделал? То, что дети едва не стали жертвами чужих разборок? То, как я холодел от ужаса, когда первый волшебник его заметил, потому что думал, что ублюдок кинется сейчас на пацана, хотя и знал прекрасно, что он в порядке, ведь уже лично убедился, но всё равно сама мысль об этом заставляла сердце заходиться в припадке? То, что я мог потерять его? То, что я сам во всём виноват, потому что оставил их на неделю? Всё это — одинаково здоровенные камни, что летели мне в голову.
Не помню, как дошёл домой утром того четверга. Было около восьми часов. Тихо закрыл за собой дверь, повесил куртку на вешалку в коридоре. Голова пустая, как ржавая бочка. Из гостиной вышел Драко — судя по виду, сам не спал ни минуты. Он открыл было рот, но я поднял вверх левую руку.
— Ничего не говори.
Поднялся на второй этаж, разбудил себя струями холодной воды из душа. Вот так хочешь чего-то, ждёшь, рисуешь себе приятные картинки и надеешься, что реальность окажется даже слаще, а потом она валит тебя на пол и бьёт ногами, пока почки не откажут. Совсем не таким видел возвращение домой. Обернулся белым полотенцем и вошёл в свою комнату. Джим спал на моей постели, отрубленный нейролептиками. Или притворялся, что спал. Не знаю, мне было плевать. Переоделся во второй комплект формы, думая, что первый, пожалуй, сожгу к чертям (так и не сделал этого, конечно, но до сих помню, какая из мантий — та самая, за которую Джим цеплялся руками в истерике). Спустился вниз, молча вышел из дома и аппарировал в Министерство. Всю ночь прокручивал возможные варианты диалога с Роном, хотя и знал, что это бессмысленно — всё равно никогда не бывает так, как представляешь, хоть целый год готовься. Меня ждали километровые отчёты о командировке, Невилл наверняка уже поминал недобрым словом, но всё это было неважным, потому что обстоятельства покусились на моё.
В отделе магического правопорядка на меня все смотрели. Они всегда смотрят, но в то утро казалось, что они всё знают — они все в курсе, все до единого, вот и пялятся, осуждая, перешёптываясь за спиной, бросая бомбы сплетен в затылок. Разумеется, никто ничего не знал, потому что Рон не дурак трепаться о подобном, но паранойя шептала иное.
Положил пальцы на дверную ручку. Никогда прежде не заходил в этот кабинет вот таким: убитым, провинившимся, без сердца. Заходил с опущенной в пол головой, готовый к тому, что Рон её отрубит.
Он поднял глаза от каких-то бумаг и откинулся в кресле. Боже, да не смотри на меня так, ну ты-то куда? Осталось только дрель достать, приложить к моему лбу и нажать на кнопку. Я молча закрыл дверь, сделал несколько тяжёлых шагов, потому что на щиколотках звенели гири, и сел в кресло напротив. Нас разделял не рабочий стол, а бездонная пропасть. Он смотрел на меня, а я — куда-то в листы пергамента, и они расплывались перед глазами.
— От тебя перегаром за метр несёт, — нарушил тишину Рон. — Крокер с тебя шкуру спустит, если заявишься в Отдел Тайн в таком виде.
— Похуй.
Он ещё какое-то время глядел на меня, а потом призвал бутылку джина и разлил по мутным стаканам. Через стол протянул один мне. Я выпил залпом. Немного полегчало. Рон сделал небольшой глоток и сложил руки на столешнице, придвигаясь ближе.
— Что-нибудь скажешь?
— Рон, не души меня, — поднял на него пустые глаза.
— Да я ещё не начинал.
— Молчанием не души. Чего ты хочешь?
— Чего я хочу? — он удивлённо вскинул брови. — Я хочу проснуться! Потому что это, блять, никак не укладывается в моей башке, и я уже четвёртые сутки в полном ахуе, а ты заявляешься и спрашиваешь, чего я хочу? Найти хоть одну причину не отправлять вас под суд — вот чего я хочу, потому что даже то, что ты мой лучший друг, пока не спасет!
Очень злой. Рон в гневе опасен — мы с ним и в школе, бывало, ругались в клочья, да взять хотя бы тот случай, когда он оставил нас с Гермионой в поиске крестражей, и если уж друг начинал точить меч, то маниакальность, с которой он это делал, превышала все мыслимые пределы. И это был именно такой случай. Я сидел перед ним, собирая слова в башню из деревянных блоков, но они рассыпались, потому что найти подход к Рону в таком состоянии сложнее, чем засунуть голову в пасть ко льву. Но мне придётся.
— Рон, он защищал твоих детей. Перегнул палку, перешагнул черту, я знаю, но он сделал это, чтобы уберечь Рози и Хьюго. Я видел. Его ведь в колонию отправят. Не в приют, не на исправительные работы — его будут судить, как взрослого, и посадят. И меня заодно, потому что он под моей ответственностью, блин, ты это понимаешь?
— Я понимаю! — он стукнул рукой по столу. — И именно поэтому ты сейчас сидишь у меня в кабинете вместо того, чтобы стоять с ним за руку перед Визенгамотом! Потому что это ненормально, Гарри, это абсолютное безумие, когда шестнадцатилетний пацан потрошит кухонным ножом двух мужиков, кем бы они там ни были!
Я отвернулся, как от пощёчины. Знаю. Всё это знаю, и всю ночь это в голове крутил, пытаясь хоть как-то пристроить, но оно всё никак не сходилось, и хуже всего — самым ужасным — было то, что я любил Джима, и не мог позволить протянуть к нему лапы никому, даже лучшему другу. Но я понимал Рона. Каждое его слово было логичным, правильным, хоть я отказывался это проглотить, потому что, как и сказал Драко, мне придётся быть плохим человеком. Нет. Я уже был плохим человеком. Отрицательный герой, антагонист этой истории.
— Ты же знаешь, чей он сын. Помнишь, каким чокнутым был Орсон?
— Не смей давить на жалость! — он плевался в меня, навешивая новые пощёчины словами, и меня молотило в этом кресле, и я нихера не мог сделать даже с собственной реакцией на происходящее. — Убийства, совершённые руками Орсона, можно по пальцам пересчитать.
— И ни одно из них не появлялось на ровном месте?
— Он был мракоборцем!
— И всё-таки порой он превышал полномочия, и для него ты сделал пару исключений. Помнишь тот случай, когда Орсон довёл до обморока тёмного мага под Круцио? Как его там звали… Неважно. Джим его сын. Он такой же.
Рон взвыл и схватился за волосы, оттягивая их от корней и поднимая голову к потолку.
— Гарри, да что с тобой? Ты ведь всегда меня поддерживал в этом, ты всегда был холодным голосом справедливости. Очнись, блин! Неважно, что он сын Орсона. Неважно, что он защищал моих детей, потому что, будем честны, можно было бы обойтись не так жестоко, а ещё лучше — просто дождаться нас.
— Я думал об этом. Но признай: ты ведь представлял, что случилось бы, найди их чернокнижники. Вот эти несколько минут могли бы стать решающими. Мы могли бы сейчас искать детей по всей Британии. И, кто знает, нашли бы вообще или нет, потому что уж кто-кто, а тёмные маги умеют мстить.
— Конечно, я думал. И всё-таки это не причина для жестокости, братан, это перебор. Ты бы видел… У одного все кишки вспороты, у другого горло перерезано и дыра в груди. Ты ведь в курсе, сколько силы нужно чисто физически, чтобы такое провернуть, не говоря уже о звериной ненависти. Признай: пацану нужны радикальные меры, потому что я знаю, и ты знаешь, что такие, как Джим, никогда не останавливаются. Он мне очень нравится, он классный пацан, и в подвале он круто держался, хотя уже тогда меня это насторожило, и я потом много об этом размышлял, потому что мне этот взгляд кое-что напоминал. И ты прекрасно понимаешь, что именно — мы уже не раз такие глаза видели. Сколько мы таких посадили? Они не меняются. Эти пацаны из подворотен, убитые жизнью — она их уже прожевала, и там нет света в конце тоннеля. У всех одна вшивая душераздирающая история. Ты знаешь, во что он вырастет. Знаешь, что рано или поздно тебе самому придётся толкнуть его в Азкабан и выбросить ключ. И чем раньше мы это сделаем, тем больше людей спасём. Это вопрос не только конкретной ситуации: я пытаюсь предотвратить необратимые последствия.
Я помотал головой. Он был непоколебим — уже принял решение, а я лишь пытался бороться с ветром, но даже не мог ухватить его руками. И всё-таки не остановлюсь. Пока я жив, этого не случится. Костьми лягу, но не дам бросить пацана в камеру. Пытался найти хоть что-то, хоть какую-то слабую ниточку, чтобы переубедить, но Рон твердолобый, и я всегда его за это любил, но вот прямо сейчас — ненавидел.
— Рон, меня будут судить, как его опекуна, ты ведь в курсе?
— В курсе, — он достал сигарету и кинул пачку на стол, прикуривая себе палочкой. — И ты белым из этого дела выйдешь — вот это могу пообещать. Пацану — справедливое наказание, которое поможет ему не вырасти в гниду, — нет, нет, всё не туда идёт, блять, не туда! — А для тебя я всё сделаю. Твоё имя останется чистым.
Меня взорвало.
— МНЕ НЕ НУЖНО ЭТО ГРËБАНОЕ ИМЯ! ХОЧЕШЬ ОТЫГРАТЬСЯ НА КОМ-ТО? ОТЫГРАЙСЯ НА МНЕ! СВАЛИ ВСË НА МЕНЯ, МЕНЯ ПОСАДИ, НО ЕГО, СУКА, НЕ ТРОГАЙ, ИНАЧЕ Я ЛИЧНО ТЕБЕ ПОЗВОНКИ ПЕРЕСЧИТАЮ!
Он застыл с сигаретой у лица. Хлопал на меня глазами, осознавая что-то в своей рыжей голове. Ну какая же поебень, нахрена меня вообще туда понесло? Хотелось себе язык отрезать. Я вздохнул, успокаивая прилив норадреналина. Запустил пальцы в волосы, продолжил уже более сдержанно.
— Рон, я тебя умоляю. Пожалуйста. Что угодно, но не трогай его. Хочешь, на колени встану?
Я дёрнулся с кресла. Правда собирался это сделать.
— СТОП! — он ошарашенно отодвинулся от стола. — Гарри, ты еб…
— Да, да, знаю, я ебанулся, — я упал головой на стол и трижды стукнул лбом о дерево. Поднял на него глаза. — Он классный парень, он не такой, я тебе клянусь. Ты ведь его знаешь, и Гермиона его знает — спроси у неё. Он талантливый, у него большое будущее, он загнётся в колонии.
И это я ещё молчал про наркотики, ведь их за решёткой легко достать — Джим сдохнет там от передоза, без вариантов. Рон пялился на меня во все глаза, и я понимал, как жалко выгляжу, но мне было плевать, потому что Драко даже не нужно было просить — я бы сам разбился до мокрого пятна на асфальте, лишь бы отвести беду.
Рон думал. Он вспомнил о сигарете, зажатой между пальцев — затянулся, рвано выдохнул. Стучал пальцами по столу.
— Когда он успел посадить тебя на поводок?
— Давно, — я упал спиной в кресло, растекаясь по коже, полностью лишённый всяких моральных сил.
— Тебе не кажется, что это ненормальная привязанность?
— Мне кажется, что я сдох ещё двадцать первого ноября, вместе с Орсоном, когда поставил проклятую подпись на бумажке в службе опеки. Меня больше нет, Рон. И я ничего не боюсь, кроме того, что вот этот пацан исчезнет из моей жизни вместе со своими рисунками и стихами. И если ты надумаешь его посадить, клянусь, буду рвать и тебя, и весь твой отдел, и Визенгамот. Пусть я аморален в твоём безупречном справедливом мире, но если я для тебя хоть на один жалкий грамм ценнее проклятых принципов, ты никому ничего не скажешь и позволишь этому делу быть навсегда стёртым с лица земли.
Был ли прав Джим, когда решился на двойное убийство? Был ли прав Рон, утверждая, что малой уже потерян для общества? Я не знал. До сих пор не знаю. Возможно, правы они оба. Возможно, никто из них. Я никогда не был ни в чём уверен, когда дело касалось Джима. И вот это вот слово — грань — мне казалось совершенно неподходящим, потому что она размывалась, как пятна фонарей, когда я смотрю на них без очков. Единственное, что известно наверняка — Джим никогда не будет «нормальным человеком». Потому что творческие люди, по-настоящему творческие, которые отлетают, когда берут в руки объект воздействия на людское сознание, будь то карандаш, кисть, перо, камеру да хоть татуировочную машинку — все они психи. Они убиваются от гениально написанных текстов, считая их ничтожными, режут свои шедевральные картины, удаляют с носителей файлы, достойные выставок и наград, убивают себя на репетициях ради нескольких минут на сцене, бьются головой о мрамор, из которого лепят живые и дышащие фигуры… Никто из них не укладывается в норму. Джим не укладывается в норму. А законы существуют для нормальных людей.
Рон курил. Я молчал. Всё, что мог сказать, сказал. Потом уже с ужасом осознал, что угрозы не были пустыми: я был готов землю жрать за этого пацана. Землю, в которую сам себя давно закопал.
— Ты уверен, Гарри?
Я кивнул. Он тяжело вздохнул и затушил окурок в пепельнице.
— Никто не знает. Кроме Финнигана, потому что я попросил его помочь мне избавиться от тел, но он не в курсе всех подробностей.
Искра надежды зародилась в груди. Крохотная, хлипкая, и всё же я ухватился за неё с отчаянием утопающего. Глядел на друга полными веры и мольбы глазами.
— Не смотри на меня так. Это большая ошибка, Гарри. Не какой-то мелкий косяк. Этот пацан опасен для общества, и что-то мне подсказывает, что для тебя он опасен в особенности.
— Ты прав. Но за себя уж как-нибудь решу, да и больше никуда не уеду, глаз с него не спущу. Я его даже из дома не выпускаю, Рон. Не заставляй меня реально на колени перед тобой вставать.
— Это нам аукнется.
Господи, спасибо. До самой этой фразы я не был уверен, что Рон согласится замять дело, и в моменте испытал глубочайшую благодарность напополам с облегчением. Как там говорят? Камень с души упал? Типа того, хотя я бы сравнил с растаявшим снегом по весне, под слоем которого прятались подснежники.
— Это не из-за тебя, Гарри, — добавил Рон. — И не из-за Джима. Это из-за Рози и Хьюго. И из-за Гермионы, которая умоляла меня не сдавать пацана. Вы все на нем помешались.
— Тебе он тоже нравится. Сам сказал.
— Правда. И мы все поплатимся.
Рон, конечно, не пророк, но попал точно в десятку. Ожидал ли я другого? Нет. Тогда уже понимал, что ничего у нас хорошо не будет, но меня это перестало пугать. Я принял полностью: в нашей истории будут ещё десятки, если не сотни подобных потрясений, и я к ним готов, и я их переломаю раньше, чем они переломают меня, потому что до такой степени уже подсел, что слезать без вариантов, даже если придётся продать своё имя за дозу.
Слишком, сука, сильно, даже чтобы признать, что это он нас туда толкнул, это он направил нашу лодку на скалы.
Да, как-то так. Давайте ещё раз.
Я отдаю себе полный отчёт в собственных словах сейчас. Я, конечно, считаю себя психом, но, тем не менее, голова моя работает, и я в адеквате, и слова эти взвесил.
Драко не виноват. Это я согласился. Это я подписал. Это я дал амнистию на всё. Это. Моя. Вина. Давайте на этом зафиксируемся.
Единственное, о чём думаю: стоило ли вообще рассказывать вам об этом разговоре? Было бы легче, если бы я этого не делал. Было бы легче, если бы вы не знали, что Драко утаил от меня пиздец какую ценную информацию о последствиях подписанного уговора. Но я обещал быть честным. И за свою честность прошу одного.
Примите мою вину.
Это ясно?
Теперь можно вернуться в ту ночь. Мы поднялись в мою комнату, обвесились заглушающими заклинаниями и утонули друг в друге. Драко любил потрошить меня своей магией, но тогда особенно сильно разошёлся, доводя до исступления глазами, руками и проклятыми энерговолнами. Мне даже показалось, что он сам таким образом глушит в себе чёрную тоску. Это подкрепилось картинками, в которых я в ту ночь купался, как в реке нефти: горящие угли под босыми ногами, отравленный страстью воздух, лопающиеся звёзды под потолком, вихри сверхмассивных чёрных дыр, в которые нас затягивало между стонами от горячего секса. Он, наверное, думал о том же, о чём я сам думал, но редко делился тревогой в принципе. И я хотел бы спросить, что его так расшатало, но не успел, потому что он, как специально, выключил меня после оргазма одним из своих запрещённых приёмов. Помню только, как его глаза стали абсолютно чёрными: зрачки расширились, забрали себе радужки и белки и расплылись под веками. На этом и вырубился.
Проснулся утром на животе от того, как он целовал меня в поясницу. Я застонал, кажется (сквозь ещё не отступивший глубокий сон слабо понимал). Боже, как приятно. Мурашки разбежались по всему телу.
Губы скользили выше по коже, обдавали тёплым дыханием по позвоночнику, и я окончательно проснулся, моментально находя необходимость впиться в Драко губами и сказать, как сильно люблю его. Резко развернулся, схватил его в охапку и перекинул через себя, укладывая на лопатки и подминая руками. Прошелся ладонями вверх по бокам и понял, что это другое тело. Это не Драко. Открыл глаза.
Твою мать.
— Джим, какого хрена?
Он лежал подо мной в одних трусах, растрёпанный, совершенно довольный и широко улыбающийся от уха до уха. На удивление бодрый для того, кто вчера вырубился от количества алкоголя в крови. Чёртовы подростки.
— А кого ты ожидал увидеть? — засмеялся пацан.
— Уж точно не тебя! Не вздумай больше так делать.
— Блин, этому кому-то очень повезло.
Он с дьявольской усмешкой залип на моём стояке под боксерами. Чёрт. Я перекатился на спину и встал с кровати. Надел очки, которые всегда лежали на тумбе. Чуть не вляпался. Как же глубоко чуть не вляпался.
— Никого я не ожидал увидеть. Я просто спал, Джим!
— Да брось, ведь и сквозь сон наверняка подумал, что тебя целует объект влажной фантазии. Колись, давай. Кто он? — пацан приподнялся на локте и закусил губу.
— С чего ты взял, что это парень?
— Потому что на девушек ты никогда не смотришь.
— Иди в жопу.
— Ладно, я угадаю с одного раза. И если я угадаю, мы едем на взлётку сегодня.
— Удачи, — махнул рукой в полной уверенности, что выйду сухим из воды. Огляделся в поисках одежды.
— Драко.
Я поперхнулся воздухом. Развернулся к Джиму, наклонив голову.
— Драко?
— Конечно, — он пожал плечами, подмял под спину подушку и устроился на ней поудобнее, глядя на меня снизу вверх. — Боже, Гарри, не строй из себя обиженную невинность. Ты хочешь его. Это глупо отрицать. Но я тебя понимаю полностью: когда он входит в комнату, возникает желание встать на колени и открыть рот пошире.
— Джим!
— Гарри! — перекривлял пацан, хищно ухмыляясь. Настоящий дьявол. — Хочешь сказать, что я ошибся? Лгать грешно.
Я смотрел на него, думая, что сказать. Отпираться? А какой смысл: Джим умный и сам всё видит. Но Драко говорил, что секс для пацана мало что значит. Может, если так, появился повод прятаться меньше? Самую малость. И хотя бы быть с ним честным. Потому что мне и правда становилось тошно его обманывать. Я решил свести всё в шутку, просто прощупать почву между нами как между двумя соседями по дому. Сел рядом с ним на кровать и запустил пальцы в волосы, вздыхая от того, как чертовски неправильно началось это утро. И я даже не знал, от чего трясло больше: от похмелья, от последствий того, что ночью сделал со мной Драко, или от того, что Джим вскрыл меня, как ореховую скорлупу.
— Ладно, ты попал. Я бы его трахнул. А кто бы не трахнул?
— Абсолютно верное замечание, — кивнул Джим. Что ж, моя догадка подтвердилась: этот лёд достаточно крепкий, чтобы ступать по нему без опасений провалиться.
— И абсолютно неуместное, — послышался холодный голос за спиной.
Мы синхронно повернулись в сторону двери. Чёрт, и давно он там стоит?
— А вот и Экскалибур, — просиял Джим, глядя на Драко. — Кто вытащит тебя из камня?
— Никто из присутствующих в этой комнате, — фыркнул Малфой.
— Этим ты и ценен.
Драко, видно, только вышел из душа (на бёдрах полотенце, капли воды стекают с платиновых волос), направлялся в свою комнату напротив моей, но нарвался на наш диалог. Прелесть. Можно смело ставить это утро в список самых мерзких в жизни. Он прошёл по комнате и опёрся на комод, скрещивая руки на груди. Холодно смотрел на Джима на моей кровати.
— Ты опять тут прописался?
— Что-то имеешь против?
— У тебя есть своя комната.
Ого. Драко чертил линию между мной и Джимом с таким мраком в глазах, что даже мне стало не по себе. Но это логично: он боялся повторения истории. И не беспочвенно, судя по поцелуям, которые всё ещё осадком горели на моей пояснице. Мне не хотелось перепалки с утра, поэтому поспешил разрядить обстановку.
— Можно обойтись без выяснения отношений сегодня? Голова раскалывается.
— Поддерживаю. Кстати, Драко, ты никогда не говорил, кто оставил тебе эти шрамы, — оглядел его Джим.
Драко посмотрел на меня и выгнул бровь, как бы спрашивая, стоит ли рассказывать. Я нахмурился, залипая на белые линии на его коже, полосами рассекающие грудь. Как ни странно, они казались красивыми. Джим заметил наши взгляды и запросто смог сложить их в единую картинку.
— Да ладно? Это ты его разукрасил? — он толкнул меня в бок локтем. — За что, блин?
— И правда, Гарри: за что? — как-то грустно улыбнулся Драко.
Я заскрипел зубами. Неприятно вспоминать.
— Старая история. Мы тогда на шестом курсе учились, Драко стал Пожирателем смерти, и я… ну, бесился от этого. Дико.
— Так бесился, что порезал его? Вот откуда эта любовь к ножам, — засмеялся Джим. — Оказывается, вы так баловались ещё до меня?
— Это была не шутка и не баловство, — тяжело вздохнул, бросая полный вины взгляд на Малфоя. — Я тогда использовал заклинание, настоящей силы которого даже не знал. И за это поплатился. Хороший урок от жизни, кстати.
— Ты меня чуть не убил, — справедливо заметил Драко.
— Ты знаешь, что я этого не хотел.
— Вы и правда враждовали, да? Типа не просто школьные склоки, а прямо ненависть.
— Даже не представляешь, как сильно мы друг друга ненавидели, — покачал головой Малфой.
— А теперь мы можем резать друг друга с другими подтекстами, более приятными. Иронично, правда? — смеялся Джим.
И правда иронично. Хотя Малфоя мы никогда не касались лезвиями, потому что он был нашим медиатором, но сама суть того, что когда-то я порезал его, а теперь он резал меня, пушистыми перьями щекотала в груди. Мы все психи, определённо. Наглухо отбитые.
— Перестань паясничать, Джек, — осадил Драко.
Джим вдруг посмотрел на него долго и в упор. Как будто увидел что-то странное в глазах, да потом я и сам заметил: бензиновые радужки расплывались и искрили, разноцветные пятна вихрями забирали в свою бездну. Я зависал на этой картине со стороны, пока Джим тонул там, куда Драко его погружал. Всегда странно смотреть на процесс, не принимая участия. Пацан стал совсем серьёзным. Проморгался, помотал головой, сгоняя гипнотические картинки, и оскалился.
— Ты так со мной не шути.
— Я не шучу, — покачал головой Малфой. — Да или нет?
Джим прямо замёрз на кровати. Приоткрыл рот, не моргая пялясь на Драко. А я вдруг почувствовал себя лишним: эти двое только что о чём-то поговорили без слов, и меня в суть тайны не посвятили. Неприятно. Не в первый раз, но в каждый, блять, неприятно.
— Что с тобой и куда ты дел моего колдопсихолога?
— Это простой вопрос, Джим. Да или нет?
— Ебать, ты спрашиваешь? — взорвался малой, и я не мог понять, рад он чему-то или пиздец как расстроен. — Это очевидно!
— Тогда почему ты не отвечаешь?
Я уже совершенно закипал от странного разговора, в котором ничерта не догонял. И, знаете, так забавно оглядываться на ситуацию, которую в моменте упустил, потом, когда уже в курсе. Вот как сейчас. Я смотрю на этот диалог со стороны и всё понимаю. О, боже, как же хорошо понимаю, какую именно картинку Драко показал Джиму, и какого ответа пытался от него добиться. Однако тогда я чувствовал себя ребёнком, который не улавливает умудрённого диалога взрослых.
— Вы не хотите пояснить, о чём речь? Бесите.
Драко выгнул бровь.
— Мы хотим пояснить, Джим?
— Нет! — рявкнул малой. — Нет, мы не хотим ничего пояснять, потому что пояснять тут нечего! Драко надо мной сейчас просто прикалывается.
— Я не прикалываюсь.
— Хватит морочить мне голову! Выйди на хуй из этой комнаты!
Надо же, какой резкий. Джим редко когда вот так срывался на него, а я ведь даже повода не понял. Малфой не расстроился и не разозлился в ответ — просто усмехнулся, пожал плечами и ушёл. Бросил по дороге, что сварит нам кофе через десять минут. А я всё смотрел на пацана, у которого щёки покраснели и едва пар из ушей не повалил, гадая, что же послужило причиной для злости.
Я потом спросил у Драко, что это за хрень была. Он так и не ответил. Дал мне возможность увидеть всё своими глазами, причём довольно скоро. Последствия амнистии.
Тошнит ли меня сейчас? Пиздец как тошнит.
Джим отдышался, помотал головой. Сжал край одеяла в пальцах. Вообще мне дико хотелось в душ и выпить кофе, но я чувствовал, что малой хочет что-то сказать, а потому сидел и ждал. Мне воздалось — он всё-таки заговорил.
— Вообще я пришёл к тебе, чтобы извиниться. Ну, нормально извиниться, как следует. За всё. За то, что случилось у Уизли. И за вчерашнее. Я подвёл тебя. Я так сильно подвёл тебя, Гарри.
Утро становилось всё тяжелее. Мне не нужны были извинения — я знал, что Джим раскаивается. Его убитые глаза тем вечером, когда я вернулся из командировки, говорили обо всём. Его послушание всю прошлую неделю говорило обо всём. И его появление на моей кровати этим утром говорило обо всём.
— Солнышко, всё хорошо.
— Нет. Не хорошо. Я… — он задохнулся, вдруг бросая взгляд на выход из спальни. Туда, куда ушёл Драко. — Блять.
Джим резко встал, пересёк комнату, выглянул в коридор и захлопнул дверь. Я почувствовал себя одновременно до одури счастливым и до ужаса грязным. Счастливым, потому что всего несколько минут назад Драко своими бензиновыми глазами передал Джиму какой-то секрет, в который меня не посвятили, а теперь это вернулось бумерангом. Грязным, потому что эта тайна за закрытой дверью, какой бы она там ни была, казалась равноценной измене. И эти мои двойственные эмоции служили сигналом: наши отношения начали меняться, выходить на новую стадию, и стадия эта, если честно, мне не нравилась. Потому что это было сложно. Потому что я любил их обоих вместе, но каждого по отдельности, и каждого по-своему, и теперь мне как будто приходилось выбирать, хотя выбирать на самом деле было не нужно. Но если не нужно, почему Джим закрыл дверь? О, я знаю, почему. Потому что он хотел показать, что я особенный. Он хотел, чтобы в ситуации реального выбора я начал сомневаться. Он позволил мне думать, будто я в его жизни оказался по важности равным Драко. И я в это поверил. Большая ошибка.
Малой вернулся обратно и сел рядом со мной на кровать. Подтянул под себя одну ногу, вторую оставляя вытянутой к полу. Царапал кожу на икре ногтями. Наверняка больно, но это его способ отвлечься, так что я не стал одёргивать. Залипал на шрамы на его ключицах и предплечьях.
— Ты прав, — начал Джим. — Я хочу выбраться, хочу лучшей жизни, но сам себя в яму закапываю. Я так хотел в лондонский, а вчера взял и похоронил возможность попасть туда.
— Не похоронил. Школьная драка — мелочь.
— Одна — да. Очередная — нет. Ты же знаешь.
— Джим, я куплю тебе хоть весь этот ебучий лондонский, если потребуется.
— Очень смешно. Даже если бы у тебя реально была такая возможность, я бы отказался. Не хочу думать, что меня куда-то взяли по блату, как всех этих придурков. Не хочу быть безмозглым ушлёпком, который не может сам решить своих проблем.
Я понимал. Он гордый. Как я. Из нас троих только Драко умел пользоваться именем, деньгами и положением, но, по иронии судьбы, именно он всё это потерял после войны. Мы с Джимом не умели. Мы были простыми пацанами, которые привыкли забирать у судьбы желаемое голыми руками. И это был ещё один повод для моей личной гордости.
— Так что я не хочу, чтобы ты вмешивался, — продолжал малой. — В смысле, мне приятно, что ты меня защищаешь, никто никогда так мне не помогал, как ты. Но я… хочу сам. Пусть я не попаду в лондонский, и ладно. Постараюсь куда-нибудь ещё пробиться. Но я должен знать, что сделал это сам. Не надо со мной нежничать, не надо давать мне почву под ногами, потому что я расслаблюсь и так и буду ждать, когда ты меня вытащишь из очередной жопы. Хорошо?
Это упорство и нежелание сдаваться вызывали во мне глубокое уважение. В конце концов, самая главная битва, которую может выиграть человек — это битва с самим собой. Для Джима эта битва была особенно сложной, а для меня его победа в ней была особенно ценной. Я верил, что он справится. Он сильный.
— Хорошо. Не могу обещать совсем не вмешиваться, потому что я всё-таки твой опекун, но обещаю делать это по-минимуму. Там, где могу дать тебе возможность разобраться самому, дам.
— Спасибо, — он снова покосился на закрытую дверь, и снова вернул мне взгляд аквамариновых глаз. — Есть ещё кое-что. Я хочу, чтобы ты очень сильно фильтровал то, что говорит Драко. Он тебя боится. Боится, что ты оказываешь на меня влияние.
Вот мы и подошли к тайне, которая вызывала во мне приливы счастья одновременно с липким ощущением предательства.
— Я знаю, солнышко.
— Вы говорили об этом?
— Мы много о тебе говорим. А я оказываю на тебя влияние?
Джим выгнул бровь, будто я спросил что-то глупое.
— Ты сам не догадываешься? Оказываешь. А он не может тебя контролировать, и его это бесит. Я боюсь, что скоро он начнёт перетягивать канат.
Я нахмурился, переваривая смысл слов. Джим пытался сказать, что Драко ревнует. Не прямым текстом, но читалось между строк. Однако Джим не знал, что мы с Драко трахались, и ревность эта если и была, то далеко не такая очевидная, какой казалась. Потому что если Малфой и ревновал, то большой вопрос, кого и к кому.
— Солнышко, ты ошибаешься.
— Он уже начал это делать, — стоял на своём Джим. — Да, я в курсе, что вы знакомы со школы и хорошо друг друга знаете, но я видел его таким, каким ты точно не видел. Никто не видел. И если я говорю, что Драко шатает, значит, его шатает.
Неожиданно. Я был готов к любым выходкам Джима, в том числе и к тому, что он будет ревновать Драко ко мне, но вот это было в новинку. Такого не предполагал. Мы никогда прежде открыто не говорили о чувствах пацана к своему колдопсихологу, и, видимо, время пришло.
— Я думал, тебе нравится Драко.
— Он мне не просто нравится, Гарри. Это даже словами сложно описать. Но не делай вид, будто не понимаешь — ты давно в курсе. Спасибо, что не поднимаешь тему, кстати.
— Тогда почему скалишься на него и говоришь мне, что его надо фильтровать?
— Потому что обстоятельства меняются. Ты меняешь меня и моё отношение к некоторым вещам. Ты заставил Драко делать вещи, от которых он открещивался пиздец как долго. И его это пугает до усрачки. Твоё влияние его пугает. Так что фильтруй. Не дай ему залезть себе в голову.
Джим нередко пугал меня своими глубоко умудрёнными высказываниями. Напоминал в такие моменты обо всех предупреждениях Драко, и, говоря откровенно, если кто кого и пугал, так это Джим пугал меня. Я кивнул малому и потрепал по волосам, без слов обещая, что так и поступлю, и он ушёл, оставив меня вариться в свежих мыслях.
Когда после душа спустился на кухню и сел за стол, а Драко поставил передо мной чашку кофе, я всё ещё думал об этом. Смотрел на уже одетого и собранного на работу Малфоя, пытаясь разглядеть в нём то, что Джиму показалось опасным и подозрительным. В упор не видел. Тогда решил, что дело, конечно, в моих с Драко отношениях — они наверняка где-то проглядывались, и именно это насторожило пацана.
Но потом я заметил.
Джим зашёл в кухню, наклонился ко мне, мазнул губами по щеке и молча положил на стол рядом с чашкой кофе сложенный лист, вырванный из тетради. Сел напротив, пододвигая к себе тарелку с омлетом и спрятал опущенные глаза за чёлкой.
Я развернул разлинованную бумагу и прочитал послание.
Если был бы умнее,
То выкинул бы иглу
И таблетки.
Жаль, что так не могу.
Если был бы умнее,
Оставил бы тень в углу
Свою разлагаться.
Жаль, что опять бегу.
Если был бы умнее,
На колени бы встал
И лбом бился.
И вместо пустых стихов
Тебе подарил бы лодку
Всю из живых цветов.
Если был бы умнее…
Жаль, здесь не повезло.
Жаль, догорает и тлеет
То, что когда-то меня зажгло.
Вот тут мне стало не просто страшно — я оказался в объятиях паники нахуй. Мне в сердце вживили перфоратор, и он дребезжал в груди, раздавая дрожь каждой мышце. Пришлось поспешно сложить лист и убрать в карман халата, а потом и убрать трясущиеся руки под стол, как будто я прятал грязный секрет, да так оно и было. Я никогда не показывал Драко это стихотворение. И никогда его не перечитывал. Вот только сейчас. И до сих пор оно вызывает во мне животный ужас.
Я поднял глаза на Джима, но тот так и ковырялся вилкой в омлете. Тогда я посмотрел на Драко. И он был, сука, в ярости. Челюсти сжаты, зрачки узкие, как два игольных ушка, и радужки тёмные, как свинцовые тучи, что вот-вот разразятся молниями. Его взбесил сам факт этой показательной передачи послания, которое вызвало во мне бурю эмоций, написанную прямо на лице.
И я вдруг потерялся в том, кому верю больше. Они меня путали, гоняли по бесконечному лабиринту загадок, рвали на части — каждый в свою сторону. Когда-то я думал, что канатом между мной и Джимом окажется Драко. Мол, пацан начнёт подозревать нас в образовавшейся связи, будет ревновать объект своего обожания и загрызёт меня от ревности. А оказалось… Оказалось, что канатом этим стал я сам.
* * *
Они ждали меня домой, как судью, который вынесет приговор — ужин, блин, приготовили, точно последний перед электрическим стулом. А у меня уже никаких сил не осталось: после совершенно бессонной ночи и тяжёлого разговора с Роном весь оставшийся день потратил на отчёты, а потом всё-таки выслушал выговор от Сола Крокера за появление в нетрезвом виде на рабочем месте (он руководит Отделом Тайн сейчас, хотя скоро уже выйдёт на пенсию — вообще нормальный мужик, но чрезмерно дотошный). Они молча ждали, пока я поднимусь к себе, приму душ, переоденусь, выкурю сигарету на крыльце — не лезли, ничего не говорили, только переглядывались. И лишь когда я обессиленно упал на стул в столовой, с отвращением глядя на еду, потому что кусок мне в горло не лез и не залезет в ближайшие пару дней ещё точно, да и никому из нас, Драко первым нарушил тишину. — Понимаю, что ты хочешь на нас отыграться и заставить помучиться, но наори тогда хотя бы, что ли. Я поднял на них глаза. Сидели напротив, плечом к плечу, оба с ума сходили от ожидания спасательного корабля в невесомости. Орать на самое большое сокровище, которое не поместится в банк Гринготтс, я точно не собирался. Просто тяжело было слова подобрать: вроде Джима и приструнить нужно, а вроде и не хочется. В жопу. Делал, как чувствовал. — Ничего не было. Никакие чернокнижники в дом Уизли не заходили, когда вы были там на ужине. Джим не пил. Вы ходили в магазин, пока он сидел с детьми, и это можно подтвердить. По возвращении обратно просто сели вместе за стол и мило поболтали. В какой-то момент заскочил на бокал вина Симус Финниган. Вечер закончился благополучно, и вы вдвоём отправились домой. Драко медленно кивнул, а Джим хлопал на меня глазами с едва приоткрытым ртом. Долгое молчание расплывалось над столом вместе с запахом сливочной пасты с морепродуктами. — И это… всё? — нахмурился пацан. — Вот так просто? — Это было нихера не просто, Джим! Что тебе ещё надо? — Ну… не знаю. Наказание? Я вздохнул и сжал в пальцах переносицу под дужкой очков. Наказание, блин. Мозг отказывался напрягаться и придумывать какие-то карательные меры, на которые мне было откровенно начхать, потому что они всё равно не дали бы никакого результата. — Иди сюда, — я отодвинул стул по правую руку от себя. Джим бросил беглый взгляд на Драко, как будто спрашивая, точно ли стоит послушаться, но тот в ответ только пожал плечами. Пацан поднялся, обошёл стол, опустился рядом и посмотрел мне в глаза. Я повернулся к нему, облокотившись одной рукой на спинку стула. — Скажи мне: почему ты не остался под лестницей? Почему просто не сидел там с Рози и Хьюго и не ждал? Он закусил губу. Бегал глазами по моему лицу, решая в голове непостижимую задачу: стоит ли говорить честно. Я выгнул бровь. — Мне нужна правда, Джим. Или я даже её не заслужил? Он упёрся обеими ладонями в сидение стула между ног, перестал терзать и без того в кровь обглоданные губы и вздохнул. — Заслужил. Это я тебя не заслужил. Опять начинается. — Я жду ответ. — Я считал. Теорию вероятностей. Искал возможные исходы из ситуации, прокручивал их в голове. Мы могли остаться под лестницей — я мог. Но один из чернокнижников мог найти дверь. И если с одним я бы справился, хотя положение не самое выгодное, то что если бы они открыли чулан сразу вдвоём? Или что если бы они услышали, как Драко, Гермиона и Рон поднимаются по ступенькам крыльца, подкараулили их у двери и убили или покалечили прежде, чем они успеют что-то понять? Одного из них? Двоих? Или сразу троих? Я насчитал единственный благополучный исход, и как минимум девять — неблагоприятных. Это всего десять процентов на успех. И наверняка я ещё не всё учёл, наверняка не угадал других возможных результатов, потому что времени было мало. Десять процентов, Гарри. Я не мог позволить жизни дать мне всего десять процентов. Я завис. Размышлял об этом сам последние сутки — обо всех этих исходах. И картинки, которые мне рисовались, были хуже некуда, поэтому я понимал Джима, но только сейчас по-настоящему осознал, насколько одобряю его решение. Поступил бы так же. С меньшей жестокостью, правда, но всё-таки. Я не переставлял удивляться гениальности его ума, потому что за какие-то жалкие несколько секунд в кладовке, в полной темноте, успокаивая едва не бьющихся в истерике детей и слыша над головой шаги двух здоровенных мужиков с палочками наперевес, он умудрялся делать то, что смог бы далеко не каждый взрослый — думать. Считать, блять, теорию вероятностей. Хладнокровно взвешивать «за» и «против». Разве можно вот такое запирать за тюремной решёткой? — Знаю, что это выглядело… плохо, — продолжил Джим. — Это неправильно, я ублюдок, чудовище, меня занесло, я не должен был, никто бы не стал так… Пожалуйста, просто… не знаю, кричи, поливай говном, избей, запри в колодки, я всё сха… Я приложил два пальца к его губам, останавливая заплетающийся поток мыслей. Он замер и испуганно уставился на меня с едва приоткрытым ртом. Тёплое дыхание на подушечках. Запах колы, ягод и жвачки. Я отнял пальцы от его губ и заправил прядь русых волос, что падала на глаза, за ухо. — Пообещай мне кое-что, солнышко. Видел по глазам: он поклянётся в чём угодно. И в тот момент я верил, что он меня любит, и до сих пор мечтаю вернуться в это чувство, потому что мне его не хватает, и этих умоляющих аквамариновых глаз не хватает. Я прочёсывал пальцами пряди его волос. Он молча смотрел на меня, ожидая продолжения: в чём именно требовалось быть твёрдым. Наверное, он ждал, что я скажу что-то другое. — Пообещай, что если вдруг ещё когда-нибудь в жизни случится так, что у тебя останется всего десять процентов и считанные минуты на спасение, ты сделаешь то же самое. Моя рука замерла над его головой. И даже не требовалось быть большим эмпатом, чтобы почувствовать, как Джим и Драко на пару окаменели. Но я был уверен в том, что сказал — да, думал об этом почти сутки. Я хотел, чтобы он всегда мог себя защитить. Я хотел, чтобы он оставался тем Джимом, которого я знал. Я хотел, чтобы никто в этом мире даже не пытался как-то перестроить, переделать, ужать его в какие-то там тупые рамки нормы. Он открыл было рот, но я снова придавил его губы двумя пальцами. — НО. Если вдруг ты поймёшь, что процентов на успех чуть больше, скажем, до пятидесяти, но шансы всё ещё хреновые, ты позвонишь мне. Просто нажмёшь на ебучую кнопку вызова и попробуешь выиграть время — даже говорить ничего не надо, я всё пойму. Он долго смотрел на меня такими широко раскрытыми, оголёнными, честными, полными благодарности и любви глазами, что я только глубже убеждался в правильности, своевременности собственных слов. Джим поднял руку, обхватил мою ладонь и отнял от своего лица. — Всего один звонок. Я помню. — Я не слышу главного. — Обещаю. Я обнял его. Крепко. Сердце падало в пропасть, когда я чувствовал его дыхание в своих руках, и вот тогда понял, чего всё-таки сильнее всего испугался, когда увидел то воспоминание: я боялся потерять его. Это было для меня самым страшным. Страшнее того, что могло бы случиться со всеми остальными в доме Уизли, включая не только детей, но и взрослых (кроме Драко, естественно, кроме Драко). Страшнее того, что он сделал. Это мой пацан. И я скорей в висок себе выстрелю, чем позволю жизни над ним надругаться. Пусть защищается. Пусть будет злым и жестоким, если так нужно. Но только пусть будет.* * *
Наконец, жизнь вернулась к точке до моей командировки. Не могу сказать, конечно, что без изменений, потому что пару дней мы с Джимом ходили по дому натянутыми струнами, а Драко сильно ушёл в работу, не появляясь даже по ночам. Нам его не хватало. Но это он так Джима наказывал. Я не стал, но это не значило, что Малфой собирался делать то же самое. Его оружием было молчание, игнорирование и холод в односложных ответах на вопросы. Я спрашивал, почему он так себя ведёт, и Драко срывался, заявляя, что вся его терапия благодаря мне пошла в жопу. Что ж, тут я срывался в ответ, потому что терапия и без меня, прямо скажем, в жопе находилась уже давно. За эти слова я тоже нёс своё наказание: меня лишили и поцелуев, и секса, и адекватных разговоров. В общем, мы с Джимом оказались участниками какой-то холодной войны, которую объявил нам Малфой, но серый шарф всё ещё висел в коридоре, а это значило, что всерьёз он на нас не дулся. Так или иначе, каждый из нас сделал то, что должен был сделать. Джим защитил себя и детей. Я отмазал его от колонии. Драко пытался вложить в наши головы хоть каплю здравого смысла. И все мы по-своему раскаивались в содеянном. Джим себя жрал. Сильно. Мы правда это видели. Он вёл себя очень тихо, не сказал мне ни одного грубого слова (нонсенс), много читал, много учился и, в целом, стал похож на идеального ребёнка. Он варил мне кофе по утрам и едва ли не на цыпочках по дому ходил. Честно? Мне это не нравилось. Потому что я не хотел, чтобы он себя ломал, чтобы пресмыкался, чтобы боялся меня, как боялся когда-то отца. Я хотел, чтобы он просто был собой. И я сказал ему об этом прямо. Тогда он расслабился, и я расслабился вместе с ним. В понедельник Джим снова пошёл в школу, а уже вечером «обрадовал» новостью: в среду в Тринити планируется родительский вечер. Школа проводила подобные встречи раз в сезон — грядущая связывалась с началом календарного года и обсуждением предуниверситетской подготовки, которую уже активно проходили ученики. Джиму был важен этот вечер, потому что на него заявятся представители нескольких колледжей, чтобы обсудить с преподавателями перспективных студентов, а родители смогут позадавать вопросы о поступлении. До выпуска ребятам оставалось всего полтора года, и я к тому моменту уже прекрасно понимал, как сильно пацан хочет поступить в универ, поэтому, конечно на вечер собирался, пусть и без особого энтузиазма. Однако сильно удивился, когда узнал, что Драко тоже идёт. — А тебе-то зачем? — А как ты думаешь, откуда в магическом деле Джима подробные записи о маггловских школьных драках и копии табелей об успеваемости? В Тринити знают меня как его психолога — волшебная служба опеки отлично мимикрирует под подразделение маггловской. У школы своя бюрократическая возня, администрация со мной не раз лично общалась после некоторых инцидентов. Мне стоит там быть, чтобы отсечь вопросы, которые будут касаться его поведения. У Джима впечатляющие оценки, и эти мозгошмыги из колледжей наверняка их отметят, но тут же зацепятся за кривые движения в личном деле. А я не хочу, чтобы они цеплялись. Справедливо. Я согласился с этим, решив, что присутствие Драко на родительском вечере будет очевидным плюсом. К тому же, он, наконец, начал оттаивать, и даже поцеловал меня после этого разговора. Как будто милостыню бросил, но я и тому был рад. Мне было нужно вернуть наше шаткое равновесие, наше спокойствие в доме на Гриммо, нашу не-семью. Мы словно строили всё заново на мягкой болотистой почве. Тридцатого января, в среду, в три часа дня мы вышли из тачки перед школой (сегодня я дал Саше выходной). Оба в чёрных костюмах и белых рубашках, оба в тёмных очках (день стоял на удивление солнечный). Остальные родители уже стекались в Тринити, оставляя машины по обе стороны улицы. Переглянулись и двинули ко входу в здание. Джим был прав: впечатление мы оба однозначно производили. Уже во дворе ловили на себя пытливые взгляды: мамочки едва ли не облизывали, отцы оценивающе косились. Занятия сегодня завершились раньше, и школа полнилась шумным гомоном, вся искрящаяся изнутри, как стеклянный шар с блёстками, который как следует встряхнули. На стенах пестрели указатели для удобства ориентирования родителей, чтобы те могли найти нужные классы и не потерять своих детей в общей суматохе. Мы обнаружили Джима в кабинете литературы — он разговаривал с высоким худощавым мужчиной лет сорока пяти в простых джинсах, чёрной водолазке под горло и прямоугольных очках на переносице. Волосы у него были тёмные, но с лёгкой проседью, которая даже красила. Заметив нас на пороге, малой оглядел с головы до ног и обратно, а потом присвистнул. — Боже, вы не могли хотя бы в мешках заявиться, чтобы не привлекать к себе столько внимания? Вообще-то мы специально это сделали, и очки эти я специально надел. Нам нравилось, что Джима один наш вид вводит в экстаз. И я стал очень хорошо понимать Драко, который ещё в Хогвартсе обожал производить впечатление. — Мистер Малфой, — улыбнулся мужчина в очках, — давно не видел вас в Тринити. Драко прошёл по кабинету и пожал учителю руку. — Добрый вечер, мистер Пристли. Как поживает наше достояние? — он кивнул на малого. — Недурно. Мы с Джимом как раз обсуждали, что здесь сегодня представитель лондонского университета — нужно будет вас с ним свести. Я понял, что этот тот самый преподаватель литературы, о котором так много говорил малой. На вид оказался весьма приятным дядькой, да и голос у него какой-то успокаивающий. Наверняка многие ученики от него в восторге — обычно именно вот такие люди, совершенно простые, не прячущиеся за показухой и снобизмом, умеют вызвать искренний интерес у детей к предмету. — А вы, должно быть, мистер Поттер? — он протянул мне руку, когда я приблизился. — Да. Рад знакомству, Джим много о вас рассказывал, — я пожал крепкую ладонь. — Надеюсь, что-нибудь хорошее, — он подмигнул пацану. Мы пообщались об успехах нашего подопечного в языках и литературе, которые Ричард Пристли весьма высоко оценивал, признавая пацана лучшим в классе по этим предметам. Гордость приятно грела нутро, хоть это и не было моей заслугой. После, чего уж скрывать, весьма приятной беседы, учитель повёл нас по коридорам, чтобы отыскать представителя лондонского университета. Мы нашли его в окружении родителей, которые заранее нарисовали на своих лицах самые достойные выражения, широко, но картонно улыбались, с умным видом кивали и тихими голосами, как на светском приёме, расхваливали своих детей. По дороге я коснулся дужек своих очков и сделал стёкла прозрачными. Никто не заметил, потому что у маглов, как я знал, существовали фотохромные линзы, что темнели на солнце. Было бы дурным тоном разговаривать с большой шишкой в тёмных очках, хотя Драко собирался именно так и поступить. Пристли отвёл представителя университета в сторону, вежливо улыбаясь родителям, выражения лиц которых тут же обратились в разъярённые морды. По большей части, взрослые ничем не лучше детей: они играют всё в те же игры, только уровень сложности повыше. Школа, как и любой социальный институт, — это большой зверинец, в котором ты либо лев, либо антилопа, либо навозный жук. Они все виделись мне животными в зоопарке: семьи гиен, шимпанзе, жирафов… Готовы сожрать других в рамках естественного отбора. А некоторые и вовсе спят и видят, как поднимутся выше в пищевой цепочке. Я не собирался участвовать в их спектаклях, не собирался присоединяться к извращённой игре в любезности и показывать, что у меня яйца больше, потому что один хрен они все ползали по земле, а я чувствовал себя парящим в небе коршуном, который может на их головы с высоты птичьего полёта насрать. Кажется, они это тоже почувствовали. Смотрели на нас с Драко так, будто гадали, на кого из них мы набросимся в первую очередь, а мы даже не собирались спускаться с неба. — Мистер Стоун, хочу познакомить вас кое-с-кем, — улыбнулся мистер Пристли. — Это Джим Кэрролл. Я вам о нём уже рассказывал. Представитель университета был высоким мужчиной под шестьдесят: ладный, в дорогом костюме и аккуратных очках, хорошо за собой следил, но весь был какой-то серый. Серые волосы, серые глаза, серое лицо и наверняка такая же серая жизнь. Я вглядывался в него, но никак не мог запомнить ни одной приметной черты. Стоун мне сразу не понравился, но когда открыл рот, и вовсе показался мерзким. После войны я разучился быть приветливым с людьми, поэтому предоставил вести разговор Драко — он, как ни удивительно, эту способность, наоборот, обрёл. В Хогвартсе всё было иначе. Как будто мы местами поменялись. Пристли вместе с Малфоем обсуждали успехи Джима и задавали вопросы о поступлении. Я слушал вполуха: то пускался в разглядывание потолка, то с интересом наблюдал за Джимом (он вёл себя так смирно и прилично, будто оказался каким-то чужим ребёнком, подкидышем в наше гнездо, и это вызывало улыбку, потому что я-то знал, что он просто играет роль милашки). — У Джима потрясающий потенциал, — говорил мистер Стоун своим серым голосом, — но мы вряд ли сможем принять его с таким впечатляющим послужным списком. В личном деле слишком много неприятных заметок. Доверьтесь нашему опыту: тут нужно что-то, что загладит вину. Волонтёрство. Или спорт. Ещё полтора года в вашем распоряжении, так что чем раньше начнёте, тем лучше. В обратном случае, ещё один проступок, и про приличные колледжи можно будет забыть. Драко кивал ему в своих тёмных очках, а я оказался до ужаса утомлённым этим собранием, потому что Джим выглядел очень расстроенным последними словами, хотя виду и не подавал, но к тому моменту я очень уж хорошо научился чувствовать настроение малого. Мерзкие намёки раздражали. Перед их порогом стоит гений, а они хотят закрыть двери лишь потому, что он вырос на улице и умеет постоять за себя. Омерзительный снобизм. Я поспешил прервать этот поток идиотизма, стараясь не звучать слишком резко. — Сколько стоит год в вашем университете? Стоун удивлённо вскинул брови над оправой очков, а Драко незаметно толкнул меня локтем в бок. Ладно, может, прозвучало всё-таки грубо. — Мистер Пристли говорил мне, что Джим рассчитывает на стипендию. — Времена меняются. Так сколько? — У нас большая очередь даже на платные места, мистер Поттер, — уклончиво отвечал Стоун. — Многие родители в Тринити готовы оплатить полную стоимость обучения хоть сегодня, но конкурс всё равно не обойти. Конечно, это повысит шансы Джима, но я всё ещё настоятельно рекомендую обратить внимание на поведение. Слишком уж много случаев, когда потрясающие умы оказались похоронены дурными привычками и дурным окружением. Я хотел было сказать, что если они просто хотят получить сумму побольше, то могут назвать её прямо, но Драко дёрнул меня за рукав пиджака. Это всё меня сильно взбесило. Наверное, дело было ещё и в разговоре с Роном, послевкусие от которого пока не осело. Они говорили одно и то же: Джим подаёт надежды, но на самом деле эхо прошлого эти надежды у него заберёт. Чушь. Я был зол на них. И больше всего злился, наверное, на самого себя, ведь в глубине души знал: они правы. Потому что я слышал слишком много подобных грустных историй. Но была одна, которая являлась исключением из правила. Я уже знал мальчишку, который вырос сиротой, которого с детства считали белой вороной, которого душили и сверстники, и взрослые, однако этот мальчишка доказал, что может быть для мира полезным, а мир в ответ подарил ему горы сокровищ. Этот мальчишка каждый день смотрел на меня из отражения в зеркале. И если вселенная сделала исключение для глупого и дерзкого Гарри Поттера, то для гениального Джима Кэрролла пусть тоже постарается как-нибудь. Лично я собирался сделать всё, чтобы у этого парня было будущее. Пристли утащили в сторону чьи-то родители, так что он нас покинул. Малфой ещё несколько минут обсуждал со Стоуном какие-то детали поступления, в которые я не вникал, потому что Драко потом всё равно переведёт мне с душного на человеческий и назовёт число, которое нужно написать на банковском чеке. Мы переглядывались с Джимом — оба чувствовали себя не в своей тарелке. Выдохнули только когда Стоун вежливо попрощался и отчалил. — Чёрт, предки Баркли на десять часов, — зашипел малой, кивая куда-то вглубь коридора. Мы с Драко повернули головы. К нам направлялась супружеская пара прямиком из рекламы элитной недвижимости. Мужчина в тёмно-синем костюме в тонкую полоску и с забавными усиками, которые были в моде лет тридцать назад. Женщина с высокой причёской, в твидовом костюме от Шанель. Идеально вылизанные, ненастоящие картинки. Та самая примерная семья, которая по воскресеньям ходит в церковь, а после сытного ужина покрывает друга друга матом и делит имущество под угрозой развода. Я хлопнул Джима по плечу. — Иди. Я разберусь. — Ты знаешь, что ты крутой? — Дома поблагодаришь. — Ага, с ножом для писем в руке, папочка. Пацан хоть и съязвил, но с облегчением выдохнул и поспешил потеряться в коридоре за нашими спинами. — Не дерзи только, Гарри, я тебя умоляю, — попросил Драко. — Это уже от них зависит. Малфой прекрасно знал правила этого зоопарка. Ещё бы: он сам в такой семье вырос. Он умел быть идеальным сыном в глазах родителей, идеальным учеником в глазах профессоров Хогвартса и идеальным колдопсихологом в глазах службы опеки. Я идеальным быть не умел, но ради Джима готов был постараться, тем более, когда рядом такой опытный игрок. Чета Баркли поравнялась с нами. Заговорила женщина. — Здравствуйте, мистер Поттер. Амалия Баркли, мать Майкла Баркли. Давно хотела познакомиться с вами. И… — она сделала паузу, останавливая взгляд на Драко. — Драко Малфой, психолог Джима, — представился он, и Амалия с интересом воззрилась на собственное отражение в его чёрных очках. — О, прелестно! Не знала, что у этого мальчика есть психолог, ещё и настолько заинтересованный, чтобы присутствовать на собрании. — Про этого мальчика здесь вообще никто ничего не знает, — я процедил это сквозь зубы, тут же чувствуя, как Драко невербально уколол меня в спину магией. Новые приколы какие-то, но мне даже понравилось. — Да, верно, — вступил в диалог её муж. — Например, мы даже не знали, что у Джима есть опекун. — Его отец умер. Думали, он один останется? — Если честно, мы думали, что его, наконец, отправят из Тринити в какой-нибудь приют, где таким и место, — ехидно улыбнулся мужик сквозь свои усы. Видит бог, я пытался быть милым. — Что ж, тогда большое счастье, что Джим остался в школе. Ведь кто ещё поможет вашему отпрыску успешно сдавать контрольные? Майкл, конечно, дорого платит за помощь моего пацана, но всё лучше, чем самому вылететь из-за недостатка ума. Драко тихо вздохнул и, готов поспорить, устало прикрыл глаза за стёклами очков, считая меня совершенно безнадёжным в тонком искусстве дипломатии. — Прошу прощения? — задохнулась возмущением миссис Баркли. — Прощаю. Вы чего хотели, собственно? Попросить прощения ещё и за то, что ваш сын сказал Джиму? — Джим сломал Майклу руку! — женщина выходила из себя, а я, точно ребёнок, забавлялся тому, как быстро удалось сорвать идеальную сдержанную маску с её лица. — И отправил в больницу с сотрясением мозга! — Их ведь трое было. Трое на одного, Амалия, — я картинно вздохнул. — Вам бы отдать своего сына в какую-нибудь полезную секцию. Скажем, на единоборства. Умом не блещет, но хоть постоять за себя сможет. Раскрасневшаяся Амалия уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но её муж поспешил вклиниться первым. — Директор Белл предупредил нас, что вы непростой фрукт, мистер Поттер, но не сказал, что вы ещё и хам. Смеете заявляться в школу, чинить тут свои порядки, язвить. А ведь дети жестоки, вы знаете? Про Джима ходит достаточно слухов, и мы всё удивлялись, откуда они берутся, но теперь сами видим: пример для подражания потрясающий. Два открытых гея, один из которых даже за языком следить не умеет. Деньги многое решают, но за ними невозможно спрятать дурное воспитание. Мистер Баркли гордо вскинул подбородок, видно, считая, что заткнул меня за пояс. Однако этого дерьма уже даже Драко не стерпел. — А вам, я смотрю, есть большое дело до того, кто с кем спит, да? — У детей свои слухи ходят, у родителей — свои. В Тринити принято участвовать в жизни школы, а вы не участвуете, — хмыкнула Амалия. — Видимо, слишком заняты друг другом. Драко усмехнулся уголком губ и придвинулся ближе, понижая голос до шёпота. — Уж не слишком ли много вы думаете об этом? Или настолько неудовлетворены, что не можете отделаться от мысли о том, чем двое мужчин могут быть заняты в свободное время? — Это омерзительно! — едва ли не заорал мистер Баркли, багровея до кончиков ушей. — Не думайте, что мы станем и дальше молчать! Ещё один подобный поступок от Джима, и он не поступит ни в один колледж в этой стране. Уж я об этом позабочусь. Я схватил Драко за рукав пиджака и оттянул назад, потому что, показалось, ещё немного, и он снимет очки, чтобы скрутить эту парочку в жгут посреди коридора. — Только попробуйте хоть слово сказать в сторону Джима, и я вас лично в задницу выебу, раз вы этого больше всего боитесь. Хотел ещё сильнее закрепить угрозы, чтобы вообще никто в этой школе не посмел на нашего пацана и рта своего поганого раскрывать, но не успел. В конце коридора послышался шум, громко завизжала какая-то девчонка, а потом резко распахнулась дверь с табличкой-указателем мужского туалета. Оттуда буквально вывалился приличных таких размеров парень. Он упал на пол, со стоном перекатился на бок и собирался встать, но над ним навис второй — схватил за ворот форменного пиджака с гербом Тринити, перевернул на спину и крепко припечатал кулаком по лицу. Девичий крик повторился. — Вот и пожалуйста, — не скрывая самодовольства хмыкнул мистер Баркли, пока мы в шоке пялились на картину. — Что и требовалось доказать: абсолютный отброс. — Твою мать, — прошипел Драко. — Джим! Я громко окликнул малого, и он резко вскинул голову. Всё ещё нависал над несчастным пацаном на полу и держал кулак занесённым для второго удара. Посмотрел на меня сквозь падающую на глаза чёлку, потом снова на пацана. Подумал несколько секунд. Родители и дети в коридоре пялились на них во все глаза и в полной тишине. Наконец, Джим отпустил пацана и выпрямился. В этот момент откуда-то примчался директор Белл в своём ярко-красном галстуке. Оглядел поле боя и набрал полные лёгкие воздуха. — Мистер Кэрролл! — Да, да, это я, — Джим вздохнул и перешагнул через парня на полу. Двинулся к нам. — Никто не поверит, если я скажу, что он первый начал? Если это был не знак от вселенной, то что? Она продолжала тыкать меня носом в суть вещей, а я от этой сути настойчиво отворачивался. Она хотела уберечь меня, отвести беду, вытащить из шторма, а я прыгал, нырял и глотал мутную воду. Но давайте честно: как часто мы вообще видим и распознаём знаки от вселенной? Я схватил Джима за шкирку, как щенка, и толкнул в руки Драко. Потом достал из кармана ключи и вложил ему в ладонь. — В машину. Оба. Драко придержал Джима за локоть и сжал ключи в пальцах. Окинул взглядом полный изумлённых лиц коридор. Они все для меня были размытыми. — Гарри, мне нужно… Знаю, чего он хотел: присутствовать в кабинете директора как психолог. Но я не собирался этого допускать, потому что не хотел, чтобы всё превратилось в долгое выяснение правых и виноватых. Утащить Джима из школы в этот момент было равносильно выводу заложников из захваченного террористами здания. Они его сожрут. Теперь уже наверняка. И я этого не позволю. — В машину я сказал. Сидеть и ждать меня. Малфой что-то там прикинул в своей голове, посмотрел на директора и всё-таки сдался. Потащил малого к выходу. — Мистер Поттер, вам не кажется… — начал было мистер Белл, но я перебил его. — Не кажется. Говорите со мной, ребёнок для этого не нужен. Мы двинули в его кабинет. Я спиной ощущал десятки взглядов, в особенности от довольной четы Баркли. Амалия гордо вскинула голову, а её муж кивал, радуясь, что справедливость так быстро восторжествовала, что карма моментально настигла нас и наказала за мой длинный язык. Ситуация, если честно, полная хуйня. Пару минут назад я с пеной у рта доказывал, что пацан — святой, а он взял и вылил на меня ведро помоев. Спасибо, Джим. Как всегда вовремя. Директор Белл орал на меня. Я орал на директора Белла. На эмоциях даже самые серьёзные дядьки в костюмах способны брызгать слюной, краснеть от ярости и — бог ты мой — материться. Он себя в выражениях не сдерживал. Мы обсудили (не самое подходящее слово, но назовём так) и все прошлые заслуги Джима, и эту выходку прямо перед представителями колледжей, и реакцию общественности. Родители мальчишки, которого мой малой повалял по полу, ворвались в кабинет и подхватили волну, накидывая ещё говна на вентилятор. Может, стоило бы мне отправить в кабинет Малфоя, а самому отсидеться в тачке, потому что Драко умел спокойно решать такие вопросы, а у меня язык, как помело, и здесь мы с Джимом друг друга стоили (о чём мне поспешили напомнить все присутствующие), но и отсиживаться я не умел. Словом, из взрослых мы все превратились в буйных подростков: на повышенных тонах бросались взаимными оскорблениями и мерились яйцами. А как ещё, если нужно защищать своё? Кончилось дело тем, что Джима отстранили от занятий до конца недели. Впрочем, это мелочи: по-настоящему ублюдской была новая отметка в личном деле и довольные улыбочки голодного до расправы зверья. И это ещё хорошо, что Джим того пацана просто немного помял, а не успел всерьёз отмудохать. Знаю: мне следовало злиться на Джима. Адекватный опекун бы его наказал, но вы ведь и сами уже понимаете, что я нихрена не адекватный, да и опекун только по бумажкам. Сам едва сдержался, чтобы кому-нибудь в кабинете директора не вмазать, хоть самому Беллу. Вышел из школы, когда уже смеркалось. Собрание ещё не закончилось, но нам там делать было нечего. Я бы предпочёл вообще больше никогда не появляться в Тринити, если честно, и в этот момент сам чувствовал себя подростком, который хочет сбежать от ответственности. Не умел я быть взрослым. За тонированными стёклами гелика не видел, что происходило в салоне, но когда подошёл ближе к машине, услышал разговор на повышенных тонах. Хоть кто-то из нас пытался воспитывать пацана. Дёрнул дверь, и оба в салоне замерли и замолчали. Драко сидел на переднем (уже без очков), Джим — на заднем. Я приземлился на водительское и так громко хлопнул дверью, что Малфой вздрогнул. — Пристегнулись. Оба. Они молча и быстро сделали, как велено. Я забрал у Драко ключ, повернул в замке, завёл двигатель. Приоткрыл окно. Закурил. Надавил на газ. Ехали в тишине. Ну, как «ехали»… — Гарри, ты на спидометр смотришь? — спросил малой. — Джим, — Драко посмотрел на него через зеркало заднего вида и покачал головой. Пацан сразу притих. Конечно, я не смотрел. Гнал тачку и всё думал, как так вышло, что я готов был защищать этого пацана, даже не зная, в чём вообще дело. Я ни на секунду, вот буквально ни на одну секунду не допустил мысли, что нужно согласиться с директором, покорно склонить голову и извиниться перед родителями. Потому что на самом деле неважно, виноват Джим или нет — я готов защищать его в любом случае. Перед директором школы или перед авроратом. Перед комиссией университета или перед Визенгамотом. Плевать, перед кем, за что и как. Что бы он ни натворил, я был готов встать стеной и послать на хуй кого угодно — хоть толстосумов в костюмах, хоть лучшего друга. И это страшно. Это по-настоящему страшно. Потому что так нельзя, и я это знал, но ничего уже не мог с этим поделать. Чувства всегда брали власть над моей головой. Ещё я думал, что семейство Баркли теперь может взяться за Джима, и это беспокоило, а потому я решал по дороге, как заставить их замолчать. Деньги им не нужны, богачей не купишь, а я умудрился хамить — словами теперь дело не поправлю. Придётся просить Драко поговорить с Баркли. Придётся заставить его применить свои красивые глазки, если потребуется, потому что палочку мою отслеживают и могут запросто запалить Империо на маглах. Неприятно. Я прикидывал, как нам с этим разобраться. И мне было даже смешно: кто бы знал, что я окажусь когда-нибудь втянутым в школьные разборки между детьми и родителями. Бред, правда? Жизнь такая странная штука. Вот ты волшебник, который не боится самого Тёмного Лорда, а вот ты просто человек, которого трусит перед маглами. Впрочем, это всё совершенно неважно. И Баркли — явно не та причина, по которой Джим мог пролететь мимо универа. Причина — это сам Джим. За последнюю мысль я ухватился с особенным остервенением. Глянул на малого в зеркало заднего вида: тот сложил руки на груди и пялился в окно, как будто это его кто обидел. Показушник. — Посмотри на меня. Он подчинился и поймал глаза в зеркале. — Чего тебе? — пробубнил в нос, чем только больше взбесил. Вот он же знал, что в таком состоянии со мной лучше разговаривать по-другому, а всё равно щетинился. Клянусь, иногда казалось, что это реально мой сын родной, потому что ну вот такое зеркало ещё надо постараться найти. Слава богу, конечно, что не сын. Но зато понятно, чего мы так сошлись. — Какого хрена ты вытворяешь? Сначала кричишь о том, как хочешь в универ, как мечтаешь о хорошей жизни, а потом собственными же руками хоронишь своё светлое будущее. Ты не слышал, что сказал Стоун? Твоё личное дело не спасёт ни успеваемость, ни рекомендации. И что ты сделал? И часа, блять, не прошло! — Ты даже не в курсе, почему я ему врезал! — заорал со своего места Джим. — Я виноват в том, что жизнь постоянно заставляет меня защищаться? — Ты виноват в том, что не умеешь защищаться по-другому. Раз за разом обещаешь мне, что всё будет хорошо, но нихера ведь не будет. Так сложно сдержать хотя бы одно своё обещание? Тебе не придётся строить оленьи глаза и извиняться, если не будешь просто делать то, из-за чего приходится их строить. Можно ведь было хотя бы на этом чёртовом собрании обойтись словами, чтобы не подливать масла в огонь? — А какой именно огонь ты имеешь в виду? — Джим продолжать орать, и меня это взрывало. — Только тот, который вот сейчас загорелся в школе? Или ещё и тот, который полыхал дома у Уизли? — ВЕСЬ, блять, огонь! И тот, и другой! — О-о-о, су-у-упер! — застонал в потолок малой, с силой ударяясь затылком о подголовник. — Я так и знал, что ты ЕБУЧИЙ ЛИЦЕМЕР! «Пообещай мне, что сделаешь то же самое, солнышко». Хуйня! И на самом деле… — Заткни рот свой поганый! Это явно была не та ситуация, в которой нарисовалась большая необходимость махать кулаками! Не смей, сука, даже сравнивать. Я пытаюсь тебя защитить, а ты нарываешься. — Не надо меня защищать. Сам справлюсь. Хочешь, высади здесь! — Джим отстегнул ремень безопасности и дёрнул за дверную ручку. Благо, замки заблокированы. — Тормози ебучую тачку. ОТКРОЙ ДВЕРЬ! — Знаешь, я начал понимать, почему Орсон тебя пиздил. — Да? — он отпустил дверь и стукнул ногой по водительскому креслу. — Так врежь! Останови машину и давай выйдем, раз на раз, хули. — СТОП! — громко рявкнул Драко, и машина слегка вильнула. Я отнял руки от руля на секунду и понял, что дёрнуло нас магией. — Гарри, остынь хотя бы ты, ради бога. — Да ладно, Драко, я его не осуждаю, — не унимался Джим. — Я и отца не осуждал. Я же тварь, я это заслужил. Вот тут я не понял, серьёзно он это говорит или опять издевается. Зато понял, что и правда перегнул палку — не стоило поднимать эту тему. Гермиона говорила, что мы бьём детей, когда не хватает мозгов на правильные слова. Мы лезем в драку, когда не можем найти другой способ разрулить ситуацию. Для меня злость всегда была привычным методом решения проблем. Как и для Джима. Мы были слишком похожи — именно это и бесило. Но на малого я руку никогда бы не поднял. Так, сгоряча ляпнул. — Джим, ты бы послушал всё-таки совет захлопнуть варежку, — вздохнул Драко, пытаясь найти баланс между нами. — Уже пора бы выучить, что злить Гарри — плохая идея. — Забрать меня к себе — вот что по-настоящему плохая идея. Я так резко свернул к тротуару и затормозил, что парней кинуло по салону. Джим выматерился, потому что ремень отстегнул до этого, и его нормально так приложило, ну и поделом. Хлопнул дверью, вышел из тачки и снова закурил. Пошёл пешком по улице мимо ряда домов, мимо спешащих куда-то прохожих, мимо вывесок магазинов. Нужно было выдохнуть, пока опять не сорвался и не наговорил лишнего. Постоянно приходилось напоминать себе, что Джим всего лишь подросток, он говорит гормонами, и мне нужно быть выше и лучше, но хреново удавалось. Может, забрать его к себе — и правда плохая идея. Худшая в жизни. Но куда я теперь без этого безобразия подамся? Зашёл в какой-то небольшой супермаркет, вытащил из холодильника упаковку с бутылками пива, поставил на кассу и попросил ещё пару пачек сигарет. Принял, пожалуй, единственное правильное решение в ситуации: устроить нам всем спокойный вечер. Когда всё идёт по пизде, лучший выход — послать всё к чёрту и сделать вид, что сегодня праздник. Всегда работает. Перебесился. Вернулся к машине. Открыл заднюю дверь, кинул на сиденье упаковку с пивом, ловя недоумённый взгляд Джима. Мы поехали дальше. Драко, видимо, промыл малому мозги, пока меня не было, потому что благодатная тишина наконец-то подарком свалилась на расшатанную нервную систему. Примерно через полчаса припарковал тачку у многоквартирного дома в маггловском районе. Уже совсем стемнело. Джим выглянул из окна. — Где мы? Я не ответил на вопрос. Просто заглушил двигатель и бросил: — Из машины. Оба. Вышел первым, захватив с собой пиво, и они сделали, как сказано. Сейчас я отмечаю, что они вообще всегда делали всё, как я говорил. Если уж совсем откровенно, они оба боялись меня. Это началось ещё той ночью, когда я чуть не убил Драко, да так и продолжалось — он принимал мои слова к действию моментально. С Джимом, конечно, было сложнее — он часто упирался рогами, но в итоге тоже подчинялся, как бы ни брыкался. Забавно, но я не обращал внимания на это безоговорочное послушание, не придавал ему значения. Ведь часто происходящее в жизни кажется нам абсолютной нормой — мы за это не цепляемся, принимая, как данность. Только теперь мне кажется это важным. Они меня слушались. Оба. Всегда. Понимаете? Одно моё слово могло бы всё остановить. И моё же слово всегда запускало двигатель (как требование взять зажигалку и подпалить язык). Сейчас виню себя, что не воспользовался влиянием, не тормознул нас, когда ещё была возможность, но тогда я не осознавал своей силы над ними. Я просто говорил. Они просто делали. И я просто не придавал этому никакого, блять, значения. Жалкое оправдание. Но уж какое есть. Мы вошли в тёмный подъезд и поднялись на лифте до последнего этажа (тридцатого), а потом и ещё выше — уже пешком по лестнице. Я часто бывал здесь после войны, потом реже, но даже в последний год иногда захаживал. Мне нужно было место вне дома, которое позволит повариться в мыслях, и я нашёл его случайно — просто бродил по улицам, пока не захотел подняться куда-нибудь повыше. Так и нашёл. Открыл дверь заклинанием, и мы вышли на крышу. Этот дом стоял поодаль остальных, рядом с железной дорогой, по которой то и дело шуршали поезда, и мне нравилось, как в темноте Лондон по кругу рассыпался снопами светящихся искр. Казалось, их можно потрогать руками. Я сел на бетонную конструкцию, что высилась над полом на полметра, поставил упаковку с пивом на пол и вскрыл бутылку. Парни приземлились рядом. — Можно сигарету? — попросил Джим. Надо же, какой сразу добрый, даже не шипит, когда ему надо. Я молча протянул пачку и зажигалку. Драко ничего не сказал. Нас всех нормально так покатало на эмоциональных качелях, так что просто пили пиво и курили в тишине. Они оба ждали, пока я успокоюсь. Я любил их за то, как хорошо они меня знали. Джим достал телефон и включил музыку. «Что-нибудь русское». Это разбавило атмосферу, и мне окончательно полегчало. — Ты расскажешь, что вообще случилось? Хочу хоть знать, справедливо ли я защищал тебя перед директором. — Блин, парни, это такая тупая история! — Джим аж оживился от вопроса. — Это всё Тина. Девчонка из нашего класса. — Та, что верещала? — уточнил Драко. — Да. Я поссать пошёл просто, а она взяла и ввалилась в мужской туалет. Хорошо хоть, там не было больше никого. Ну, она ебанутая, сохнет по мне с начала года. И началось вот это всё: «Я тебя люблю, ты меня не замечаешь, какой ты козёл, бла-бла-бла…». В общем, меня это заебало, и я спросил, чего она добивается. А она сказала, что хочет мне отсосать. И кто я такой, чтобы отказывать? Решил, что хуже от минета этот день точно не станет. Прикиньте, как ошибся. Драко чуть не подавился пивом от смеха, да я и сам заулыбался. Все мы так ошибаемся порой, когда думаем, что несколько приятных минут не будут иметь никаких плачевных последствий. Уже догадывался, куда движется история. — Смешно вам? Подождите, это разминка. Мы закрылись в кабинке. Она на колени, я на небо. Она классная так-то, красивая, и сосёт тоже круто. — Джим, — осадил Драко. — Ой, простите, мистер «пожалей мои нежные уши», — перекривлял малой. — Ты всё равно чисто перед Гарри понтуешься, типа в первый раз с моего языка что-то подобное слетает. — И каждый раз, когда слетает, я хочу тебе рот мылом заткнуть. — Чем-нибудь другим лучше бы заткнул. За эти слова Джим тут же получил от меня подзатыльник, потому что я сидел между ними, и Драко бы с трудом дотянулся. — Спасибо, — кивнул Малфой. — Ублюдки, — фыркнул Джим, потирая голову. — Короче. Это был классный минет. Я быстро кончил. Прямо. Ей. В рот. — Делаю ставки, что произошло дальше, — я улыбался, потому что история реально идиотская. — А дальше заходит в толчок Дэвид. Парень Тины. Собственной персоной. И ровно в этот же самый момент она вываливается из кабинки, вся довольная. И я за ней. Если бы знал, что это он, хрен бы вышел, конечно. Мы с Драко уже в голос ржали, а Джим продолжал рассказывать сквозь улыбку. — Хули вы ржёте? Я, если честно, в этот момент немного пересрался. Вы видели Дэвида? Он меня больше в два раза! Ебанись. И тут здравствуйте. А что бы вы сделали на его месте? Твоя тёлка вываливается из кабинки с парнем, на которого половина школы зубы точит, и явно не закон Ома они там повторяли. — Я бы уебал. — Ну, вот и Дэвид попытался. Точнее, он на меня поначалу быканул, но… Да хватит ржать, Гарри, ты дослушай! — Я не могу, блять, это дичь на уровне сериала про подростков. — А я в этом сериале живу. Короче. Он на меня быкует, а она защищает. Подходит к нему, обнимает, несёт какую-то чушь типа: «Ты что, котёночек, всё не так, я ведь только тебя люблю». И она его целует, прежде чем он успевает моргнуть, но у неё на губе и на подбородке моя сперма! — Фу, блять, ты гонишь! — поморщился Драко. — Я тебе отвечаю! Я ещё хотел ей сказать, но не успел, потому что Дэвид раньше объявился. Прикинь? Он в таком ахуе стоит, но лижет её, даже не замечает. Я чуть не обоссался от смеха, вот как вы сейчас прямо. Но Дэвид, видимо, моего весёлого вида не оценил. И опять начал быковать. — Ну, он прав, так-то это его девчонка, — сквозь смех выдал Драко. — А я её насильно на колени ставил что ли? Она сама захотела! А кто я такой, чтобы отказывать красивой девушке в удовольствии? Они хотят — я даю, я джентльмен и уважаю желание дамы. В конце концов, бог даровал мне это тело, чтобы нести удовольствие в мире земной и делать людей счастливыми. — Ага, только жаль он не даровал тебе ни эмпатии, ни совести. — Ну, никто не идеален. — Так он начал на тебя быковать, и ты ему врезал, — догадался я. — Ну, вообще он первый мне вмазал. Кулаком в живот. Я не ожидал. Пришлось отвечать. Тина вообще-то рада была. Она только делала вид, что пиздец произошёл, а сама вне себя от счастья: пацаны за неё подрались перед всей школой. Вот только я не за неё дрался, а за себя. Сдалась она мне больно. Какой-то катализатор абсурда. Джима могли не взять в универ, потому что ему не вовремя отсосала чужая девчонка в школьном туалете. Нам действительно нужно с этим разбираться? Неужели вот это и правда те самые важные вопросы, которые нужно расхлёбывать взрослым? Если бы в мои семнадцать вот такие вещи были проблемами, жизнь казалась бы ведром с кокосовым мороженым. И вы реально хотите сказать, что я должен его за это наказать? Что я должен напоминать ему про важность будущего? Да он это знал лучше, чем я знал даже тогда, когда из Хогвартса уже выпустился. Я вообще не думал о том, что будет после смерти Реддла. Кто из нас, детей войны, думал? Джим был куда сообразительнее меня в вопросах о будущем. Да, поведение и характер у него не сахар, но я всё ещё был рад, что он умеет постоять за себя. В любой ситуации. Школьная драка — ерунда. — Так и что, Гарри, зря ты мою шкуру перед мистером Беллом защищал или нет? — Не зря. Никогда не зря. Я потрепал его по волосам и прижал к себе, обнимая за плечи. Вот так всегда: сначала наорали друг на друга, потом поржали. И все наши перепалки так решались. Все, кроме последней. Почему с последней-то не вышло? Когда мы отсмеялись и стали просто молча смотреть на город и пить пиво, я вдруг почувствовал очень сильную тоску, на первый взгляд необоснованную. Из телефона заиграла песня Би-2 — я хорошо знал голос вокалиста, потому что Джим и Саша часто их крутили. Конкретно эту песню слышал уже пару раз мельком, но вот сейчас осознал, что она мне очень нравится. Попросил наболтать, и малой сделал громче. — О чём это? Мне было интересно узнать смысл грустной русской песни, как и всегда, а Джим уже собрался рассказать, но Драко почему-то резко остановил его. — Не надо. Мы оба удивлённо повернули на Малфоя головы. — Почему? — я нахмурился. Они никогда прежде не прятали от меня смыслов искусства, которое находили для себя значимым. Драко смотрел на огни Лондона. Затянулся сигаретой, медленно выдохнул. — Тебе не понравится. — Ему точно понравится, — попытался спорить Джим. — Это же его песня. — Вот поэтому и не надо. Я только сильнее нахмурился. Не стоило, наверное, так наседать — сейчас бы так не связывал себя с тем, что услышу и узнаю, но ведь если меня тормозить, разве остановлюсь? Жаль, обратно уже не повернуть. — Это всего лишь песня. — Песня перестаёт быть «всего лишь песней», когда ты надеваешь её на себя, — покачал головой Драко, перебирая сигарету в пальцах. — Музыка обладает силой возвращать тебя во времена, которые хочется забыть. Она может запускать эмоции, к которым ты не готов. Она может заставить сердце биться быстрее или остановиться совсем. — Тогда что значит фраза «это его песня»? — Мы с Джимом так решили, — Малфой пожал плечами. — Но тебе лучше не знать, про что она. Слушай свой Наутилус про апостола Андрея и не бери это в голову. — Знаешь, теперь я только сильнее хочу узнать. Драко встал и подошёл к краю крыши. Борты были ниже колена, и я ощутил невольную тревогу. Джим, видимо, расценил это по-своему. Он включил трек с самого начала и придвинулся ближе. Улёгся головой мне на плечо и пустился в пространные, уже немного пьяные объяснения. — Она называется «Полковнику никто не пишет». Полковник — это вроде солдат, офицер. Он всё время в дороге. Жизнь для него — это бесконечная битва, одна война за одной, без просветов, без надежды. «Большие города. Пустые поезда. Ни берега, ни дна. Всё начинать сначала». У него была любовь. Когда-то. Но война не дала ему вернуться к ней домой. И она от него ушла. Она его забыла. «Полковнику никто не пишет. Полковника никто не ждёт». Я вслушивался в музыку, пока Джим говорил, и по плечам бежали мурашки. Война, которая никогда не закончится. Одиночество в пустом городе. И я вдруг понял, откуда эта тоска во мне взялась: в августе Джим станет совершеннолетним, и моя опека ему больше не будет нужна, и даже если он останется со мной, пока не закончит школу, потом всё равно уйдёт. И что останется от нашего дома на Гриммо? Я мог бы молиться, чтобы в нём навсегда остался Драко, но и такой уверенности не было, потому что сейчас нас держал вместе Джим, а будущего мы никогда не обсуждали. Останемся ли мы, если эти наручники слетят? Мы, покалеченные дети войны, мальчики без выбора, мужчины без будущего? И мы не становимся моложе. И я снова возвращаюсь в пустой дом, как было в прошлом году, или вот на эту самую крышу. Пустые города. И время, как вода. Всё начинать сначала. Да уж. Какая жизнь — такие песни. Я ведь уже говорил, что все строчки, которые попадались нам на пути, были пророческими? С этими словами, пожалуй, не сравнится ни одно из предыдущих и последующих. Мне больше никто не пишет. Ни стихов, ни писем, ни сообщений. Ни берега, ни дна в этом шторме. И вот он я — полковник, которому никто не пишет. Я не хотел в это верить тогда. Мне приходится принять это сейчас. И если «Прогулки по воде», которые мы с Джимом слушали на диване в гостиной в начале этой истории, стали саундтреком моего прошлого, то «Большие города» — саундтреком неумолимо приближающегося будущего. — Мне не нравится эта песня. И мне не нравится, что вы её на меня навесили. — Я же говорил, — тихо выдохнул Драко, отбрасывая окурок с крыши. — Эй, Гарри, — Джим поднял голову и обнял меня за плечи, — я всегда буду писать тебе. — И это всегда будет наша общая война, — Драко повернулся и засунул руки в карманы. — Наши общие поезда. Наши общие города. Я так хотел им верить. Я так хочу им верить. Но рвутся поезда. И я схожу с ума. И мне никто не пишет. И меня никто не ждёт.* * *
В ту ночь мы затащили Джима домой кое-как, потому что ещё на крыше он пришёл в восторг от того, как мне удавалось пополнять запасы пива умножающей магией, и явно перебрал. Ну, или мы не уследили. Ладно уж. Вообще мы все трое были до ужаса голодными, и больше всех об ужине всю дорогу орал Джим, но он вырубился, так что будет теперь спать до утра. Мы уложили малого наверху, прихватили с собой его ноутбук, потому что Драко тоже был на удивление весёлым и изъявил желание слушать музыку, и спустились вниз — на кухню. По пути я скинул с себя пиджак и закатал рукава рубашки. Предпочли не включать потолочную люстру, так что свет дарила только подсветка над столешницей, да монитор. Пока я нарезал нам сэндвичи, Драко расположил ноутбук на столе и наклацал музыку. Послышался какой-то звенящий звук, и я обернулся — обнаружил Малфоя открывающим бутылку бренди. Я улыбнулся, потому что вдруг за собственным лёгким опьянением осознал, что Драко недалеко ушёл от Джима. Он был едва не в стельку, а пьяный Малфой — это всегда представление. Каждый раз в разном жанре. Из динамиков ноута Gorillaz разливали свой легендарный «Clint Eastwood», пока Драко заливал в себя бренди прямо с горла, двигаясь под размеренный речитатив. Я себе чуть пальцы не отрезал, пока пытался не заржать в голос. — I ain't happy, I'm feeling glad. I got sunshine in a bag. I'm useless but not for long. The future is coming on. Он подпевал припеву, а я уже забыл про то, что был голоден, потому что такое увидишь далеко не каждый день. Драко иногда устраивал подобное для нас с Джимом, да и для Джима в частности ещё до нашего знакомства (я знаю — малой рассказывал), но для меня одного — никогда. Так что решил наслаждаться персональным спектаклем. Помните, я говорил, что Драко был самым взрослым из нас троих? Так вот, если бы это на самом деле было так, я бы никогда не оказался на его пороге с вопросом, каким образом его лучше убить. Драко никогда не был взрослым. По сути, мы, все трое, были подростками разного сорта. Джим — творческим, дерзким и бунтующим. Я — злым, наглым и жаждущим адреналина. Драко — меланхоличным и философствующим, тем самым ребёнком, который читал умные книжки и очень хотел казаться взрослее. Он старательно прятался за этой своей маской, но временами она слетала — тогда наш суровый колдопсихолог становился похож на взрывную кисло-сладкую карамель, которая больно лопается на языке. И сегодня была именно такая ночь. — Ты бы отлично заменил 2-D в составе Gorillaz, — сквозь тёплый смех отметил я. — Мечтай, — фыркнул Драко и поставил бутылку бренди на стол. Пока он снимал с себя пиджак (а я на этом бессовестно залипал, опираясь на столешницу за спиной), песня переключилась, и плейлист Джима обрушил на нас мощные гитарные переливы «Supermassive Black Hole» от Muse. — Бля-я-ять, да ладно? — удивился Драко, узнавая музыку с первых нот и кидая пиджак на спинку стула. Он закрыл глаза, качая головой и изгибаясь всем телом в такт барабанному ритму, а я молча охуевал. Он был похож на обдолбанную рок-звезду со своими чёрными веками, ещё и пьяный вдобавок ко всему. Тусклый голубоватый свет лизал лицо, платиновые волосы подкидывало, белая рубашка облизывала упругие мышцы на каждом движении. Ебучая змея. Но когда Мэттью Беллами зарядил вокал, градус пиздеца на кухне начал зашкаливать, потому что я впервые увидел, что Драко, оказывается, умеет танцевать. И как бы это грамотно и прилично описать… Драко умеет, блять, танцевать. Он знал каждое слово в этой песне, подпевал ей своим тягучим голосом и извивался передо мной, а одежду использовал в качестве реквизита. Развязал галстук и стянул его с шеи, расстегнул верхние пуговицы, не прекращая двигаться так, что у меня в голове ни одной приличной мысли не осталось. Жестикулировал своими длинными пальцами, расставляя акценты в тексте. Кружился по кухне, медленно сокращая между нами расстояние. А я стоял, обтекал и всё думал, какой же он бессовестно, невозможно красивый. — You set my soul alight, — пел для меня, глядя в глаза. Кто ещё чью душу зажёг — большой вопрос. На втором куплете подошёл вплотную, растягивая слова мне в лицо. Перекинул свой галстук через мою шею, ухватился руками за оба конца и выгнулся назад так, что я даже испугался и придержал его под поясницу. Но он, пусть и был тотально пьяным, тело своё прекрасно контролировал. Сполз вниз, скользя пальцами по моим брюкам. Поднялся вверх. Ухватился уже за мой галстук, оставляя свой висеть на моей шее, и потянул на себя. — Glaciers melting in the dead of night and the superstar's sucked into the supermassive, — прошептал мне прямо в губы и тут же отстранился. Дразнил. Отпустил мой галстук и сделал шаг назад. Чувствовал музыку так, будто она была сродни энерговолнам, которые он пускал по моему телу, да так, наверное, и было, потому что суть одна. Танцующий с видом развратной рок-звезды Драко Малфой на моей кухне — это, пожалуй, самое прекрасное, что довелось увидеть в жизни. Шестнадцатилетний Гарри Поттер мне не поверил бы. — Я тебя сейчас трахну, — слова прозвучали, как угроза. А он только отошёл подальше и улыбнулся ещё шире. Продолжал подпевать Беллами, и я бы даже поспорил, кто из них круче. Продолжал танцевать посреди кухни, тотально отбитый и такой непосредственный, что у меня голова кружилась. Продолжал сводить меня с ума своими полуприкрытыми веками и дерзкими взглядами в мою сторону. Я всё-таки не выдержал: сократил между нами расстояние и крепко засосал его под тяжёлые переливы гитары и проклятое «Glaciers melting in the dead of night and the superstar's sucked into the supermassive». Сверхмассивная чёрная дыра. Да, именно так он весь и ощущался. Я скользил руками по его рёбрам под рубашкой, и он выгибался навстречу, такой до одури вкусный, что я бы его целиком сожрал. Мы целовались, пока песня не кончилась. Потом как-то умудрились оторваться друг от друга всё-таки съесть по сэндвичу под «Feel Good Inc». Переместились на диван в гостиной вместе с ноутбуком и уже наполовину пустой бутылкой бренди. Там ещё долго целовались, но был вопрос, который волновал меня уже давно, а потому я (не без усилий) оторвал себя от его невозможно вкусного языка и (не без сожаления) отодвинулся. — О, нет, — покачал головой Драко, пьяно улыбаясь. — Что? Я ещё ничего не сказал. — Тебе и не надо. Я вижу в тебе иногда того Гарри Поттера, с которым учился в школе, — он засмеялся, откидывая волосы с моего лба, и я не смог сдержать ответной улыбки. — Этот Гарри Поттер не успокоится, пока до всех не доебётся. Не успокоится, пока не будет уверен, что люди вокруг довольны и счастливы. — Круг людей сильно ограничился с того времени. — И хорошо. Меня всегда бесило, что ты раздариваешь свою драгоценную солнечную энергию направо и налево. Так что случилось? — Ты думаешь, я неправ. — По поводу? — По поводу всего. Что я не стал наказывать Джима за двойное убийство. Что я не стал наказывать его за сегодняшний случай на собрании. Вся весёлость вдруг слетела с Драко, и мне стало сильно жаль, но этот разговор рано или поздно должен был состояться. — Ты его опекун — тебе решать. — Не надо. Он делал мне больно этими словами. Потому что никакой я не опекун, а Драко никакой не терапевт, а Джим никакой не ребёнок. Это все уже давным-давно понимали, и всё равно он этими словами надавил на больную мозоль, потому что с их помощью показал: «Я абстрагируюсь, мне плевать, делай, что хочешь». Вы ведь знаете, что люди имеют в виду, когда говорят «делай, что хочешь»? «Если ты это сделаешь, я в тебе разочаруюсь» — вот что они говорят. Есть такие слова, значение которых не дано ни в одном словаре, но люди понимают их даже лучше, чем многое другое. Своим «ты его опекун» Драко говорил мне «делай, что хочешь». И он это знал, а потому вздохнул и тихо извинился. — Прости. Да, я думаю, ты неправ. Нам стоило что-то с этим сделать. Но уже поздно. — И что бы ты посоветовал? — То, что я бы посоветовал, уже делаю без тебя. На сеансах. У нас появляется другая проблема. — Какая? — Я уже говорил: он к тебе привязался. Сильно. Настолько сильно, что именно твоё мнение вопросе о чёртовом убийстве было для него решающим. Он ждал, когда ты приедешь. Он запретил мне что-либо делать и даже говорить, «пока не вернётся Гарри», — перекривлял по-детски, а потом сдул со лба светлую прядь. — Ты не понимаешь, что происходит? — Поясни, это ведь ты у нас психолог. — Мы, блять, тонем. Всё становится только хуже, Гарри. То, что я так упорно пытался склеить, ты пришёл и развалил одним тычком пальцев. Как я могу считать, что ты прав? — И чего ты от меня хочешь? — Да ничего, — он пожал плечами. — Ты ничего уже не сделаешь. Будешь пытаться его от себя оторвать — повторишь мою судьбу. Нам ничего не остаётся, кроме как лишь латать дыры в этой лодке, чтобы она продержалась на плаву подольше. Пока ему не исполнится семнадцать и он не уйдёт от нас в свободное плавание. Я задумался. И вот второй вопрос, который меня волновал весь вечер. — И что будет, когда он уплывёт? — В каком смысле? — С нами. Что будет с нами, Драко? Сейчас ты здесь из-за Джима. Что будет, когда он станет взрослым мальчиком и выпорхнет из гнезда? Малфой как будто даже протрезвел. Сверлил своими волшебными глазами, и мне пришлось даже свои отвести в сторону, потому что собственное поплывшее от пива и бренди сознание не способствовало игре в гляделки. — Ты когда это для себя решил? — Что решил? — Что я здесь только из-за Джима. — А я прав? Я вернул взгляд, но лучше бы этого не делал. Потому что в его глазах нарисовался ясный ответ на этот вопрос: в них загорелись алые звёзды. — О, я прав, — я закивал собственной догадке. — Гарри, — он взял меня за руку и надавил магией, заставляя держать зрительный контакт до победного, — я здесь из-за Джима. Это факт. Но не только из-за него. Из-за вас обоих вместе. И из-за каждого в отдельности. Я здесь из-за Джима в той же степени, что и из-за тебя. Просто… это… — Другое, — я закончил за него. — Да. Это другое. Вы разные. Две разные причины, по которым я очень сильно вляпался. — И что будет, когда останется только одна причина? — У тебя стакан наполовину пуст или наполовину полон? Я задумался. Подходящая метафора, да. Чертовски подходящая. Вот только ответа на этот вопрос у меня не было. — Не знаю. — Ну, так ты сам сначала определись, — Драко отпустил мою руку. — Я никуда от тебя не денусь. Ты — моя причина быть здесь. Но я не буду отрицать, что некоторые вещи изменятся, когда Джима здесь не будет. И они изменятся не только для меня, но и для тебя тоже. Хочешь, чтобы я пообещал тебе светлое будущее и чувства до гроба? Боюсь, не могу этого обещать. И ты мне этого обещать не можешь. И пусть я мудак, зато честный. Конечно, я не рисовал себе сказочные картинки с радужными единорогами, в которых после отъезда Джима в колледж мы вдруг станем парой романтиков, которые растворяются в розовых лучах любви друг к другу, как будто бы единственное, что изменится — это возможность не вешать заглушающие на комнату, когда трахаемся, или не прятаться по углам, когда целуемся, или не ждать, пока Джим уснёт, чтобы открыто поговорить. Хер там. Я ни разу не романтик, да и Драко тоже. И оба мы прекрасно знали, что если Джим когда-нибудь исчезнет (неважно, по какой причине), что-то очень важное между нами разобьётся с громким звоном упавшего на мраморную плитку фамильного фарфора. Меня волновало лишь то, насколько крупным будет масштаб повреждений. Ничего больше. Именно этого ответа я просил от Драко. Но он не мог мне его дать, разумеется. Он, чёрт возьми, не пророк. Как и я. — Меня, на самом деле, волнует другое, — Драко поджал губы и закусил щёку изнутри, думая над чем-то особенно дерьмовым, судя по всему. — Делись. — Мы тонем, помнишь? Как залатать лодку? — Какие варианты, господин колдопсихолог? — Одни лишь хуёвые. — Есть какой-то наименее хуёвый? Драко задумался, глядя куда-то в пол. — Наверное. Пока что, как ни странно, твои методы работают. Ну, не считая того случая в подвале. Я про другое, — он помотал головой и снова посмотрел на меня, переплетая наши пальцы. — Мы начали видеться чаще, и это сработало. Все эти твои покатушки на гелике, совместные вечера… Он перестал истерить, стал спокойнее. Никаких побегов, никаких срывов на наркоту. Он улыбается. Так много, как… как никогда, наверное. И я сам чувствую себя счастливее, когда вы оба рядом и светитесь. Это всё, чёрт возьми, работает. — Ну, как ты и говорил, Реджи опытнее нас в этих вопросах. Так что это ему спасибо за совет. — Да, пожалуй. Поэтому наименее хуёвый вариант — это продолжать. Всё ещё хуёвый, подчеркну, потому что жопой чую, что ни к чему хорошему он нас не приведёт, и здравый смысл меня покидает с утроенной скоростью, когда я вижу ваши улыбки, но он хотя бы работает. — Так что? Больше совместных вечеров? Больше игр с острыми предметами? Больше музыки, алкоголя и… — Гарри. — Да, прости, — я засмеялся, потому что выражение лица у него было нереально хмурое и злое, но на деле мы оба понимали, что он тоже этого хочет. — Просто больше времени вместе. — Больше времени вместе, — Драко кивнул. — Ты даёшь разрешение? — А оно нужно? — Да. Я не собираюсь один взваливать на себя ответственность за это решение. — Ты же сам говоришь: оно хорошее. Ну, лучшее из худших. — Ты не представляешь, к чему это может привести. А я представляю. Потому что всё туда уже идёт. — Потому что мы тонем. Да, я помню. Давай наболтаем музыку и потонем хотя бы смеясь и танцуя, что скажешь? У тебя есть моё разрешение. Полная амнистия на всё. Он как-то странно на меня посмотрел. В радужках заплескалась тёмная вода, бирюзово-серая, и мне стало не по себе от этого взгляда. Драко кое-что от меня скрыл. И если бы он тогда напрямую выложил, чем нам может обернуться этот «лучший из хуёвых» вариантов, я бы своего согласия не давал. Драко не был пророком, но он прекрасно знал, куда мы катимся. Сам это сказал. Мог бы, сука, поделиться подробностями. Вот тут мне стоит ненадолго сделать паузу, потому что этот пьяный разговор на диване оказался, пожалуй, самым важным из всех моих разговоров с Драко о Джиме. Малфой не предложил бы то, что предложил, если бы алкоголь не впитался на тот момент ему в мозг довольно глубоко. Однако потом-то он протрезвел, а слов своих не забрал, даже когда сознание оказалось чистым. Соглашение уже было подписано. И он его не разорвал. И это важно, потому что большая доля ответственности за всё, что произошло дальше, висела и на нём. И когда вы увидите всю картину, предполагаю, вы будете его винить. Да, Драко предложил то, что предложил. Да, он не пояснил, что вообще, блять, предложил. Да, он не забрал своих слов после. Да, он не предупредил, куда направит нашу и без того тонущую лодку этой своей идеей. Да, он чёртов психолог, который с самого начала понимал, куда это всё повернётся. И кто бы мне сказал, что психологи — самые отбитые люди на земле, потому что кто может с таким рвением и упорством изъявлять желание копаться в чужих головах? Только тот, у кого со своей непорядок. Но я не хотел бы вешать это на него. Даже после всего… Блять. Одну секунду мне дайте, хорошо? Ком этот в горле сглотнуть, глубоко вдохнуть, глубоко выдохнуть. Позже мне расскажете, какой я идиот, что вот так его защищаю. А я ведь убить его хотел. Стоило бы. Боже, стоило бы… Но я тогда не смог. И потом уже не смог тем более. Я любил его слишком сильно.
