14. Рыбы не говорят, а пароходы по ним не плачут
21 мая 2026 г., 01:08
Никогда в жизни я не испытывал подобной боли. Потери близких, война, предательства, да даже собственная смерть — всё это не стояло даже рядом с тем, что я чувствовал, когда возвращался с работы в пустой дом на Гриммо. Когда смотрел на вешалку в коридоре, на которой не было важного элемента. Когда слушал песни в плеере, каждая из которых теперь резала ножом, но я почему-то не мог остановиться в этом бесконечном акте чистого мазохизма. Когда задыхался и душил в себе слёзы в ванной. Когда смотрел на фотографию на заставке мобильного телефона. Когда читал наши переписки. Когда садился в машину и сжимал в руках руль, глядя пустыми глазами на пассажирское сидение. Когда слышал их шаги в коридорах, а их там не было. Когда заходил в комнату Драко, снимал с вешалки его рубашку, садился на пол и дышал тонким ароматом его парфюма, ещё оставшегося туманом на воротнике. Когда поднимался в комнату Джима и перебирал его рисунки, садился на его кровать, гладил подушку. Я больше не спал в своей комнате — только в комнатах Драко или Джима. Потому что «здесь твой запах».
Смерть казалась мне избавлением. Но судьба пока держала меня над пропастью, и я понимал её отчасти, потому что ещё оставалась надежда, что Джим вернётся, что Драко вернётся, и что боль моя станет меньше, рассосётся, затянется, хотя шрамы всё равно останутся — их уже не свести ни одним заклинанием. Мне не помогут в Мунго, не помогут никакие колдопсихологи, потому что единственное, что меня спасло бы — это жидкая ртуть с пятнами бензина в глазах Драко. Я осознал, о чём они оба говорили: это действительно наркотик. Я был на игле с конца ноября, чёртовых три с лишним месяца, и сейчас, оставшись без поддерживающих доз, испытывал натуральную, самую настоящую ломку. Я ужасно спал, то и дело просыпаясь от кошмаров. Меня било жаром, кожа покрывалась испариной, временами я и вовсе обливался потом с головы до ног, и меня трясло, как в лихорадке. Казалось, что все мышцы выкручивает в жгут. Особенно тяжело было по ночам — тогда не помогал ни душ, под струями которого сидел часами, ни холодный пол, на котором я находил себя в почти бессознательном состоянии. Меня тошнило по несколько раз в день. Мой организм напрочь отказывался от нормальной еды, допуская лишь что-то лёгкое и неплотное. Я старался поддерживать себя тренировками, но они давались как никогда тяжело. На работе Невилл смотрел на меня с тревогой, отмечая, что я побледнел, а под глазами залегли синяки, так что я стал носить тёмные очки, прямо как Драко, только по другой причине. Мне предлагали взять больничный, но работа была единственным, что хоть как-то отвлекало.
Я понимал Джима отныне. Если ему было вот так же херово, как мне, когда Драко прекращал общение и сеансы, неудивительно, что малой решился вскрыть себе вены, потому что словно бы мало было душевной боли — к ней примешалась физическая, настолько невыносимая, что я мечтал сдохнуть в этой ломке, уснуть и не проснуться.
Все зависимости одинаковые по своей природе. Алкоголь, никотин, наркотики — они привязывают тебя к себе по большей части не химически, а психологически. Но мне кажется, что все остальные зависимости точно такие же. Или даже хуже. Взять вот эту одержимость творчеством. Джим мог на целые сутки засесть в своей комнате: не есть, не пить, не спать, вообще не выходить, а когда я поднимался наверх, он даже не обращал внимания. Да, это определённо хуже. Потому что химическую зависимость можно ещё как-то объяснить, и с ней всё же проще бороться, потому что ты хотя бы знаешь, с чем именно борешься. Известно, что нужно просто пережить ломку. Но как быть с ломкой от творчества, скажем? Или с ломкой по другому человеку? Можно ли пережить вот это? Я слишком слабый, чтобы справиться. Может, стоило бы приковать себя к батарее, чтобы не пытаться постоянно написать Драко сообщение, сорваться к нему домой или позвонить. Что ж, здесь хотя бы я мог оставаться достаточно сильным. Пока что. Надолго ли?
Пока я писал этот дневник, произошёл ряд событий — до них дохожу только сейчас, когда уже поздно, но я всё-таки допишу, дойду до конца.
Больницы молчали, зато из Тринити поступали тревожные звонки. Однажды я даже съездил в школу лично, чтобы упросить директора Белла закрыть пока глаза на болезнь Джима — конечно, сфабрикованную, я даже с помощью магии создал поддельную справку, чтобы убедить его в своих словах. На моё счастье, сработал диагноз Джима — мне поверили.
Новости от Рона были неутешительные. Джима сложнее найти, потому что он не волшебник: не оставляет магических следов, не пользуется палочкой, не аппарирует, не пульсирует энергией. У него документов с собой не было, так что мы не смогли пробить перемещения даже маггловскими способами — наверняка Джим передвигался зайцем на электричках и автобусах или ловил попутки. Мысль о том, чем могло кончиться его путешествие пульсировала в моей голове красной лампочкой, как на тонущей подводной лодке, из которой нет выхода. Десять тысяч лет под водой.
Я даже обратился к Реджи. Единственный человек, которому рассказал, зная, что болтать он не будет. Он подсказал, что Джим может найтись в притонах или стоянках бездомных, но явно не в Лондоне, а по всей Англии их были сотни, если не тысячи. Однако Рон отправил Финнигана (единственного мракоборца, которому мы могли доверять) прочёсывать и их. Также мы подключили Сашу. Но это не давало результатов. К концу первой недели я так отчаялся, что решился лично присоединиться к процессу, даже несмотря на своё самочувствие. Навесил на дом заклинания, которые бы сообщили мне о появлении Джима на Гриммо, и связал их с артефактом — кольцом, которое мгновенно запульсировало бы при нарушении целостности барьера.
Начал с окрестностей Лондона — прочёсывал их после работы, ночами, закидываясь бодрящими зельями. Я увидел столько пьяных, обдолбанных, грязных, покарёженных лиц, что потерял им счёт, и в какой-то момент они слились в одно целое. Я побывал в десятках заброшек, притонов, пристанищ бомжей и отбросов общества. Я спрашивал, умолял, угрожал, кому-то даже давал деньги, на ком-то даже применял Империо, но никто не видел Джима. У Финнигана и Саши результаты были теми же. Однако мы продолжали поиски. А в свободное время — буквально во всё свободное время, даже в Отделе Тайн — я писал, писал, писал этот чёртов дневник, перепроживая заново всю историю и задыхаясь от отчаяния.
Десятого марта, бухой, я бросил гелик где-то в подворотнях и брёл по дворам пешком с наушниками в ушах, еле передвигая ногами. Обнаружил себя на качелях перед домом Драко. Сидел, курил, смотрел в тускло горящее окно на тринадцатом этаже. Так и не поднялся.
Тринадцатого марта ко мне пришёл Рон. Мы пили на кухне (да, я пил много и часто, потому что не мог прожить это самостоятельно), и он смотрел на меня так, будто я больной раком на самой последней стадии.
— Дружище, так не может продолжаться. Ты должен рассказать опеке. Ты должен отпустить. Что если мы не найдём его? Что если он уже передознулся где-то или…
— Я не могу, Рон! Не могу оставить это. Их нет в этом доме, и я погибаю. Я даже не знаю, что хуже: быть без Джима или без Драко. Или без них обоих.
— Я предупреждал: ты слишком привязался к этому пацану. Но Малфой… ты не говорил мне никогда, что всё так серьёзно. Я догадывался, что вы спите, но чтобы вот так… Как тебя угораздило? Что ты в нём нашёл?
— Причину жить.
Больше Рон не задавал вопросов. Обещал продолжать поиски, но я видел в его глазах: он не верил в успех.
К концу второй недели я был выжат. Ломка, безуспешные старания, бесконечные страдания — всё это сжигало меня изнутри, я выглядел и вёл себя, как живой труп. Тогда я решился написать Драко.
Гарри: Меня ломает. Сильно. Ты мне нужен.
Он не отвечал около часа. Я мерил шагами гостиную, наливался виски и даже подумывал о том, чтобы повторить сценарий Джима и закинуться чем-нибудь, что найду в его тумбочке, а если не поможет, то найду какого-нибудь дилера и возьму что покрепче. И я бы так и сделал, однако телефон всё-таки пропищал о входящем. С сигаретой в зубах, трясущимися руками я открыл диалог.
Драко: Не вздумай ничего принимать. Не остановишься.
Гарри: Мне нужны твои глаза.
Драко: Я знаю. Прости. Дай мне ещё неделю.
Гарри: Неделю? Я СДОХНУ ЗА ГРËБАНУЮ НЕДЕЛЮ!
Драко: Возможно, я тоже.
Я затушил окурок в пепельнице, сделал большой глоток виски и хотел подлить себе ещё, но бутылка оказалась пуста. Отшвырнул её в стену — звон битого стекла оказался даже приятным.
Гарри: Я ищу его. Но могу не найти. Это не может продолжаться вечно. Мне тоже хуёво, я не могу есть, спать, дышать, блять, не могу, и нам ПРИДËТСЯ что-то с этим делать. Я не готов выбирать. Но я выберу. Если ты дашь мне хотя бы один грёбаный шанс, я выберу. Тебя. Нас. Будет тяжело, но мы переживём. Без Джима будет дерьмово, да, но хотя бы с тобой явно станет легче.
Драко: Неделя. Гарри, пожалуйста.
Гарри: Хорошо. У тебя неделя. Выбирай.
Гарри: Тебе придётся выбрать, Драко.
Писать это было больно. Даже думать об этом было больно, но я был так счастлив, что он хотя бы ответил мне! Если он написал, значит, не всё потеряно. Значит, у нас есть шанс. Крошечный, угасающий с каждым днём, но я не собирался его отпускать. Может, время нас, переломанных, когда-нибудь вылечит.
Для себя я решил. Если я не найду Джима и не обрету Драко, мне незачем будет жить. Я молил судьбу вернуть мне хотя бы одного из них. Хотя бы одного. Лучше, чем ничего. Достаточно, чтобы продолжать дышать.
* * *
Семнадцатого марта. Уже почти в полночь. Мне пришло сообщение. Нет, три сообщения. Не сразу заметил — телефон был на журнальном столике в гостиной, а я заливал в себя с горла джин на кухне, едва не падая на пол от боли и бетонной усталости. Я думал, что ломка переживается быстрее, что она должна слабеть со временем, но сука лишь усиливалась, с каждым днём всё больше превращая меня в отбивную. Пару часов назад вернулся с очередной бесполезной вылазки — не успел даже раздеться, всё ещё был в джинсовой куртке, которую подарил мне Джим, и купался в остром чувстве вины, пытаясь заглушить синдром отмены алкоголем. Вернулся в гостиную, и мобильник разразился короткой трелью. Я моментально схватил его, скользя пьяными глазами по буквам на экране. Драко: Он у меня под дверью. Я не знаю, что делать. Драко: Я выбрал. Ты мне нужен. Драко: Гарри, пожалуйста. Твою мать. Я видел, как падает бомба, как врезается в землю, как вздымается облако чёрного дыма, как разрастается в гриб с оранжево-алой шляпкой, и как меня сносит ядерной волной. Руки задрожали. Пробило ледяным потом. Слишком много мыслей: Джим жив, он нашёлся, Драко выбрал меня, у нас есть шанс, мы всё исправим… Одновременно: и облегчение, и страх, и всепоглощающая ярость. Я боялся того, что могу увидеть. Но я должен быть там немедленно, пока этот малолетний ублюдок не выкрутил Драко все нервы, нанизав на палец, как спагетти на вилку. Алкоголя в крови было слишком много, я рисковал быть расщеплённым аппарацией, но времени не было, да и садиться за руль в таком состоянии ничем не лучше. Так что я глубоко вдохнул, собрался и трансгрессировал прямо в подъезд к Драко. Зелёная дверь. 165. И Джим, сидящий прямо на пыльном полу, кричащий: — Драко, ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ДРАКО! Он орал, скулил, плакал, тёрся щекой о тёмно-зелёную дверь и царапал металл ногтями. Старые найки, разодранные на коленях джинсы, бордовая грязная футболка (вся в каких-то пятнах), зелёная куртка и чёрная шапка бини. Весь в слезах и соплях, тонкая ниточка слюны стекала по подбородку в длительном крике. Он поднял на меня глаза и перестал реветь. Отпустил дверь. Я знал, что Драко сидит по другую сторону. Страшно даже подумать, как долго это продолжалось. И всё-таки он не открыл. Спасибо. Спасибо, что не открыл. Спасибо, что выбрал. Я сократил расстояние между нами за пару больших тяжёлых шагов, подхватил Джима подмышки и резко дёрнул вверх, поднимая на ноги и оттаскивая от двери. — Отпусти меня! — заорал пацан, упираясь пятками в пол и выворачиваясь из хватки. На моей стороне было преимущество: сила, крепкие мышцы (даже несмотря на то, как мне было хуёво, потому что ему-то явно хуёвее), не убитые наркотой, и небольшое преимущество росте. Я старался обхватить его покрепче, чтобы аппарировать, но когда он так метался, это было опасно — могло расщепить. — УБЕРИ СВОИ ЛАПЫ! Он всё-таки вывернулся: скользкая куртка прошуршала в моих руках, и я его упустил. Зарычал от гнева, перехватил за шкирку, когда Джим уже собирался понестись вниз по лестнице, рванул на себя. Он закричал. Я ударил кулаком в нос. Он закричал матом. Истошно, по-звериному. Как подстреленный волк какой: при смерти, но ещё кусающийся. Я притянул его к себе и постарался взять руками в кольцо. — СУКА! Отпусти меня! ОТПУСТИ МЕНЯ! Он ударил меня коленом в бедро (хотел в пах, но промахнулся), я выкрутил ему руки. Для подростка, который почти не может терпеть боль, он неплохо справлялся со сломанным носом. — Драко, ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ДРАКО! Я обхватил его покрепче. Нет уж, Джим. Драко тебе не откроет. Хлопок. И мы оказались на Гриммо. Я выпустил его из захвата, и он отскочил на пару шагов, резко развернулся, дёрнул полы куртки. Кровь хлестала по лицу и капала на пол. — УБЛЮДОК! МРАЗЬ ПОГАНАЯ! Орал на меня матом, а в нос мне бил запах: сигареты, спирт, рвота, металл, пот, кислота. Я протрезвел немного от адреналина, а вот его херачило по-страшному: обдолбанный, слюни текли по подбородку, сопли и слёзы застыли на лице грязными полосами, белки глаз красные, зрачки с игольное ушко, всё лицо похудевшее, щёки впалые, цвет кожи серый и больной. — Успокойся, твою мать! Он тяжело дышал, глядя на меня волком. Резко развернулся и хотел было рвануть в сторону выхода, но я схватил его за руку и повернул к себе. Встряхнул за плечи. — ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ! Я С НОГ СБИЛСЯ ИСКАТЬ ТЕБЯ! — НА ХУЙ! ИДИ НА ХУЙ! УБЕРИ РУКИ! — Джим, пожалуйста, — я пытался успокоить как будто не столько его, сколько самого себя, — пожалуйста, солнышко, остановись, давай поговорим. — Поговорим? — он продолжал отбиваться. — О чём? Предатель! Я любил тебя! Я ЛЮБИЛ ТЕБЯ! Нож под рёбра. Он крутил лезвие, добирался до моего сердца, рвал и кромсал, а я разваливался, пытаясь обнять его, потому что я был так счастлив хотя бы просто видеть его лицо, хотя бы знать, что он жив, и он дома, так что пусть материт меня, пусть орёт, пусть ненавидит, но лишь бы живой и дома, господи, лишь бы живой и дома. — Если любил, почему так поступил со мной? Я с ума сходил. Я думал, ты умер! — ЛУЧШЕ БЫ Я УМЕР! Лучше бы ты не забирал меня! Лучше бы я сгнил в приюте, сторчался, да что угодно лучше, чем видеть теперь твоё мерзкое ебало! Больно. Больно. Больно. — Не говори так. Солнышко, не говори так. — Ты ведь тоже так думаешь! Лучше бы не было меня в твоей жизни, и никто бы не стоял между тобой и Драко, правда же? Лучше бы я сгнил! Исчез, испарился, сдох! — Нет. Нет, солнышко, никогда. — Не смей называть меня так! ОН называл меня так! Ты не имеешь никакого права… Его срывало в новые рыдания, и я резко притянул его к себе и прижал к груди так крепко, как только мог. Положил ладонь ему на голову и чувствовал, как сам дрожу крупно и всем телом, как слёзы жгут глаза, как что-то скользкое и липкое, как пуповина, обматывает шею мою и душит. Я обнимал его и гладил по голове, и он перестал брыкаться, но отдался истерике слёз и агонии — я слышал её хруст, как хруст ломающихся костей и ещё чего-то важного в наших телах. И всё, что у нас было — это вот эта чёрная, душераздирающая, ножевая рана в груди, огромная настолько, что лёгкие должны бы уже давно отказать, но всё хрипло свистят на вдохе. У него подкосились ноги, и я опустил его на пол. И мы оба сидели на ковре в гостиной и плакали, как два дурака, не обладающие силой справиться со своими чувствами. — Я так боялся тебя потерять. Я люблю тебя, солнышко. — Никогда ты меня любил, — рыдает мне в плечо, и я чувствую горячее и мокрое сквозь джинсовую ткань куртки — кровь из разбитого носа, слёзы из пылающих глаз. — Если бы любил, не поступил бы так со мной, не предал бы. — Я этого не выбирал, солнышко, я не выбирал. — Ты выбрал молчать. Ты выбрал лгать. Ты выбрал это! Ты сделал это со мной! Привязал меня к себе, обещал быть честным, обещал мне… ТЫ МЕНЯ ПРЕДАЛ! — Я дурак. Прости меня. Ты же умный, ты же понимаешь, почему мы это сделали, почему смолчали. Мы хотели тебя уберечь, солнышко. — Я ненавижу тебя. — Хорошо. Хорошо, ненавидь меня, бей, спускай собак, поливай говном, я заслужил. Только не уходи. Не пропадай. Не исчезай. Ты мне нужен. Нам нужен, нам обоим. — Дерьмо собачье. Всё дерьмо, дерьмо, лживое дерьмо! Он кричал злые слова мне в плечо, а сам хватался за меня руками, и я чувствовал, что слова мои всё-таки работают, потому что он всё ещё здесь, тянется ко мне, сидит в моих объятиях и не вырывается. И я был готов всё стерпеть, лишь бы он просто был здесь. Я гладил его по спине, пока сердце рассыпалось сухим глиняным крошевом от бьющего в нос запаха, напоминавшего мне, где он был эти две недели и как пытался себя убить эти две недели из-за моих ошибок. Мы сидели так бог-знает-сколько минут, я потерял им счёт, облегчённый осознанием, что он дома. Он затих в моих руках совершенно, лишь цеплялся пальцами за куртку, которую мне подарил. Когда он перестал плакать, я поднял его на ноги и медленно отвёл в ванную. Стянул с него шапку, куртку, футболку — всё грязное, всё бы сжечь к чертям собачьим. — За что, Гарри… Почему? Я даже не понимал до конца, о чём он спрашивал. Почему мы так поступили? Почему вообще он оказался в моём доме? Почему жизнь к нему так жестока? Почему Драко не открыл ему дверь? Я не знал, на какой из этих вопросов отвечать. Молчал. Гладил его руки, алые точки с кровоподтёками и синими вздувшимися венами на сгибах локтей. Точка невозврата. Он отвёл глаза. Я опустился на корточки, чтобы развязать его кроссовки. Шнурки такие каменные, что узел едва поддался. Он сел на бортик ванны, и я снял с него найки. Потом стянул джинсы с бельём, включил тёплую воду и помог забраться внутрь. Его трясло и шатало, да и меня тоже. Он сидел, обхватив колени руками, пока я мыл ему волосы, замечая, как вода становится буро-красной, потому что на голове у него запёкшаяся кровь. Залечил ему нос палочкой — он шипел от боли, но ничего не говорил, полностью отдаваясь моим рукам. В какой-то момент его затрясло сильнее, и он подорвался с места, надеясь вырваться, а я запихивал его обратно в ванну, и сам весь промок, когда он пытался выхватить у меня душевую лейку, чтобы, очевидно, как следует ей отпиздить. Плюнув на всё, я залез в ванну прямо в одежде и ботинках, обхватил его со спины и усадил обратно. И мы сидели так, все мокрые, пока я качал его в объятиях, и снова плакали. Нам обоим казалось, что мы это не переживём и время нас не вылечит. Мне и до сих пор так кажется. Он всё-таки позволил мне себя вымыть, и я был счастлив, что этот горько-кислый запах, наконец, исчез, и осталась свежая чистота, хотя так было лишь снаружи, потому что всё у нас внутри уже гнило, покрывалось толстым слоем пушистой зелёной плесени, а потом чернело, сочилось и воняло, хлюпая гноем. Я вытащил его из ванны, укутал большим белым полотенцем и вывел в коридор, да только завис, не зная, куда дальше. Как будто на развилке оказался. Он сам за меня решил. — В мою комнату. Если она ещё моя. — Она всегда твоя. Не знаю, почему меня этот выбор расстроил. Не в мою спальню. Не в спальню Драко. В его спальню. Как будто мы вернулись к самому началу. В памяти пронеслась ночь четырнадцатого декабря, когда я забрал его из квартиры Драко и умывал, стирая рвоту от алкоголя и наркоты. Вспомнил, что тогда делал и понял, что нужно делать сейчас. В комнате залил его в горло зелье, и он снова рвался и брыкался, покрывая меня волнами отборного мата, и потом его тошнило в наколдованное мной ведро, а я жмурился и кусал губы, чтобы снова не разрыдаться, как последний слабак. Когда его перестало рвать, я уложил его на кровать, накрыл одеялом и обнял со спины. — Гарри, мне больно. — Я знаю, солнышко. — Почему любить так больно? — Быть человеком в принципе неприятно. — Преврати меня в муху. Ты разгонишься, и я разобьюсь о лобовое стекло твоей тачки. Я закрыл глаза и поцеловал его в затылок. — Прости нас. Прости меня, — умолял шёпотом. — Я прощаю. Обними меня крепче. И я сжал крепче, и так держал, пока он не уснул, а я так и лежал, моментами проваливаясь в прозрачный сон сам, да постоянно выныривая в панике, проверяя, что он всё ещё здесь, в моих руках, никуда не делся.* * *
Утром я осторожно выбрался из кровати, проверяя, что Джим мерно дышит во сне. Спустился в гостиную, написал письмо в Отдел Тайн и попросил больничный. Никогда этого не делал за последние… сколько? Лет пять точно, может, даже больше. Там никто не был против — они все видели, как паршиво я выглядел последние дни. Потом написал Рону и Саше — отчитался, что Джим дома, поиски завершены. Рон прислал ответное письмо с просьбой заглянуть к нему завтра хотя бы на несколько минут. Следом прилетела ещё пара пергаментов — мне нужно было поставить подписи на бумагах о больничном, и я почему-то долго с ними провозился. Рутина. Казалось бы: зачем об этом говорить? Но на деле оказалось важно, потому что те два с лишним часа, которые я потратил на почту, оказались достаточным сроком для неприятного события. Когда варил кофе, услышал шаги в коридоре, и вздрогнул. Сначала подумал, уже по привычке, что мерещится, но через секунду выдохнул. Настоящие. Господи, настоящие. Повернулся к выходу, такой обезбашенно счастливый и заряженный, да только улыбка с моего лица сразу слетела, сука, моментально. Джим стоял на пороге в мягких серых трениках, босиком, хмурый и мрачный, с заплаканными красными глазами, а в поднятой к лицу руке держал блокнот в чёрной кожаной обложке. — Что это такое? Дневник. Мой дневник. Вот этот самый. — Ты был в моей комнате? Не знаю, почему этот вопрос взволновал меня в первую очередь — как-то само вырвалось. Итак, за те пару часов, что я возился с почтой внизу, малой успел найти дневник и открыть для себя его содержимое. Это было нетрудно — он у меня на столе лежал, в конце концов. — А не поебать, где я был? Что это? — он встряхнул блокнотом в руке. — ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО? ОТВЕЧАЙ, БЛЯТЬ! Я поправил очки и выдохнул. — Это страховочный трос. — Страховочный трос? — перекривлял Джим. — От чего страхуешься? Ты в курсе, что его посадят за то, что ты здесь пишешь? — Я не собираюсь никому это показывать. Пишу, чтобы… — О, конечно, — он опустил дневник, хлопая им по бедру, и закатил глаза. — Чтобы убедиться, что ты не спятил. ХУЙНЯ! ЭТО СЕКИРА! — Это. Не. Так, — я зарычал на него, зверея и делая несколько шагов вперёд. — Отдай. — Стоять, — он снова поднял руку вверх. — Ещё шаг, и я сожгу это к херам собачьим. Я остановился. — Как много ты прочитал? — О, я я не читал. Затошнило, знаешь ли. Но полистал. Весьма занятная литература. Вот этот момент особенно… — он открыл блокнот и нашёл нужную страницу, — вот, четырнадцатое декабря: «Он поцеловал меня. А я ответил, — он зажмурился, а я чуть не сдох на этой кухне. — Не знаю, это был рефлекс, или истончённая психика сдалась, или… Я потерялся. И мне понравилось!». Прелесть! То, за что Драко СНЕСУТ НАХЕР ГОЛОВУ! Конечно, это не так. Конечно, всё совсем не так! Джим перелистнул страницу. — Вот это ещё нравится: «Он оторвал подбородок от плеча и ластился щекой к моей щеке. И меня плавило всего, когда я едва касался губами мраморной скулы. «Куда нас несёт?» — его тихий вопрос на ухо. «Не знаю», — мой честный ответ шёпотом». Как романтично. А как на счёт этого? «Я хочу вернуть тот январь. Я хочу вернуть то, что было между нами». — Джим… — Нет, подожди! Вот, — он полистал ещё и остановился. — Моё любимое. «Последнее, чего хотели — это делать Джиму больно. Особенно после того, что случилось в моей спальне. Мы любили его слишком сильно, чтобы разбить ему сердце». Он скривился и бросил дневник в меня. С силой, яростно, как будто надеялся, что тот в полёте обратится в кирпич и пробьёт мне голову. Я поймал, всё-таки с облегчением выдыхая, что он не читал полностью. — Я никому это не покажу, клянусь. Ты ведь тоже ведёшь дневник. — Я в нём ни к кому не обращаюсь! — он раскинул в стороны руки, сверля меня злым взглядом, а потом указал пальцем на блокнот. — Это не дневник. Это ебучее чистосердечное. Я вздохнул, сжал пальцами переносицу и прикрыл глаза, пытаясь собраться. Возвращение Джима домой не могло быть простым, я и не надеялся на это. Я был перед ним виноват, и эту вину собирался заглаживать до последнего, пока ещё остаются силы. — Эти записи не покинут стен Гриммо. По крайней мере, пока ты дома и в безопасности. Он выгнул бровь, как будто что-то в моих словах сильно удивило. таращился на меня с минуту, а потом… рассмеялся. Сначала тихо и коротко, но потом его накрыло, и он заржал в голос, поднимая лицо к потолку. Хохотал громко, но как-то совершенно безрадостно, даже со злорадством. Подошёл к столу, схватился за спинку стула и согнулся пополам, давясь истерическим приступом смеха. Он смеялся. И смеялся. И смеялся. А я стоял, как идиот, который не может понять очевидную шутку. — Господи, Гарри, — он пытался выровнять дыхание, глотал ртом воздух и кулаком стирал слёзы из уголков глаз. — Ты вообще нихера не понимаешь, да? Ты реально во всё вот это, — он снова указал пальцем на дневник в моей руке, — веришь? — Что ты имеешь в виду? Джим кисло усмехнулся, выпрямляясь. — Это же всё хрень. Я гадал, что из происходящего ты можешь оценить здраво, но теперь вижу, как плотно он обосновался в твоей голове. Эмоции на его лице и в голосе было дьявольски сложно считать. Губы растянулись в улыбке, как будто он насмехался надо мной, а вот в глазах и интонации гулял ледяной сквозняк, смешивая коктейль из раскаяния, боли и сожаления. — Ты ничего не знаешь, — добавил Джим почти шёпотом. — Блять, ты вообще ничего не знаешь. Мокрые щупальца понимания хватали меня за шиворот. Подсознание пыталось что-то кричать, как будто на мониторе перед внутренним взором горела ошибка с предупреждением о фатальном сбое в системе, но сознанием я до неё ещё не добрался и не мог понять, где именно поломка. — О чём? — О том, что происходило в этом доме последние три с половиной месяца. О том, как сильно Драко запудрил тебе голову. И о многом другом. Вообще. Нихера. Ты. Не знаешь. Последние слова он отчеканил сквозь зубы, до побелевших костяшек сжимая спинку стула. А до меня, наконец, начало доходить, кажется. И я разозлился. Всерьёз. Основательно. Так, как злился, когда мы с Джимом ругались ещё в декабре. — Хочешь сказать, он не любит меня? Что всё это постанова? — Нет. Ты вообще меня слушаешь? Я хочу сказать, что… Но меня уже понесло в этой бурной алой реке, потому что Джим ступил на опасную дорожку — он решил тягаться со мной в том, в чём тягаться был не в силах никогда. Я перебил его резким и жёстким вопросом, который, как и всегда, когда я злился, сам сорвался с языка. — Знаешь, почему он не открыл тебе дверь? Джим застыл, глядя мне в глаза. Аквамариновые радужки наполнялись страхом, как вода наполняет стакан. Я усмехнулся. — Потому что он сделал выбор. Господи, зачем я это сказал? Кто тянул меня за язык? Ведь бывает так: понимаешь, что именно сорвалось с губ лишь тогда, когда оно уже слетело, и назад не вернёшь — только память стирать разве что. И я даже грешным делом подумал: может, и лучше было бы даже стереть Джиму память? Вернуть всё в утро третьего марта, когда не взорвался ещё наш дом, когда мы все ещё любили друг друга так чисто, тепло и искренне, и были счастливы? Конечно, я не сделал этого. Это было бы подло. Потому что даже если бы я починил таким образом Джима, лишь сильнее сломал бы себя — не смог бы смотреть ему в глаза, не смог бы держать в себе столь сильный груз вины и стыда, и рано или поздно он всё равно бы понял, что я его обманываю, и тайное стало бы явным, и всё обратилось бы ещё более убийственными последствиями. Пока он дома, пока я могу ещё хоть что-то исправить, пусть и смотрю, как глаза его становятся злыми и убитыми, и понимаю, как сильно он меня ненавидит и даже хочет убить (да так мне и надо, уёбку), буду стараться. Правда, старания сам же и похерил одной лишь этой фразой. Но это я сейчас так здраво рассуждаю, конечно. В моменте… в моменте мы все бываем так глупо ослеплены своей яростью, что делаем любимым больно неосознанно, лишь потом понимая, что вообще ляпнули. — Что значит «сделал выбор»? Вы… Вы решили «выбирать»? Нет, не так, — Джим замотал головой. — ТЫ заставил его выбирать? Толпа. Площадь. Палач. Плаха. Секира. И голова моя катится к его ногам. Стоял, захлопнув, блять, наконец, варежку, потому что долбоёб редкостный, и думал, что теперь делать, какие слова меня спасут. Он смотрел на меня и ясно видел, как я пытался подобрать ответ, и выражение его лица за это время менялось от яростно-ненавидящего до убито-принимающего. Пока, наконец, он первым не нарушил молчание. — Ясно. Можешь не отвечать. Вообще, знаешь, — он усмехнулся и пожал плечами, — знаешь, забей. Может, это я ничерта не знаю. В конце концов, объективность жизни — лишь вопрос субъективной точки зрения. Нам кажется, что мы всё знаем про своих близких, но на деле владеем информацией даже меньшей, чем о незнакомцах на оживлённой улице. Позже, когда я перелистывал дневник, обнаружил там пару посланий от Джима. Он чёркал на моих страницах злые слова, а я смотрел на них, и глаза щипало. — Думаю, этот кофе лучше не пить. Джим развернулся и пошёл наверх, а я был так озадачен его предыдущими словами, что смысл последних долетел с опозданием. В нос вдруг ударил запах чего-то горелого — я обернулся на плиту и увидел, что на ней шипит сбежавший из турки кофе, давно уже, видимо, затушивший газ. Чертыхнулся, выключил и скинул безобразие в раковину. Оставил блокнот на столе. Пошёл за пацаном. Обнаружил малого в его комнате. Он переодевался в джинсы. — Куда это ты собрался? — я скрестил руки на груди и прислонился плечом к дверному косяку. — Какая тебе разница? — Ты прикалываешься? Я чуть с ума не сошёл, когда ты сбежал! — Потому что переживал за свою шкуру? — он резко дёрнул молнию на ширинке и снял с вешалки в шкафу красную футболку. — Потому что боялся, что служба опеки нагрянет и обнаружит, что меня нет уже две недели? — Дело не в этом! — Конечно, именно поэтому ты начал записывать всё, что произошло с двадцать первого ноября. Страховочный трос, да? — он натянул футболку через голову и одёрнул её за нижний край. Я расцепил руки и со стоном провёл ладонями по лицу. Как же, блять, сложно с подростками. Неужели я сам когда-то был таким же невыносимым? — Нет. Я переживал, потому что люблю тебя. — Ага, — безразлично кивнул пацан. Он вышел из комнаты, по пути намеренно грубо толкая меня плечом, и спустился вниз. Пошёл в ванную. Я за ним. Остановился, наблюдая, как он оглядывается. — Что-то потерял? — Где мои вещи? Куртка где? — Кикимер наверное забрал в стирку. — Там мои вещи. — Какие? — я прищурился, потому что догадывался об ответе. — Плеер. Дневник. — А телефон где? Продал? — Да. — А что ещё ты хотел забрать из куртки? Он завис посреди ванной, глядя на меня в упор. — А, подожди, — я полез в карман спортивных брюк с равнодушным видом, хотя во мне черти ламбаду плясали. Вытащил оттуда зип-пакет с порошком. — Вот это? Ты вот это потерял, да? Конечно, я с утра обшарил карманы Джима. Его дневник и плеер вообще-то лежали в гостиной на журнальном столике, но малой туда и не заглядывал, очевидно. А вот героин я извлёк, конечно. Сука. Худшее из возможного. Джим оскалился на меня и сделал два быстрых шага навстречу, но черти в моей голове совершенно распоясались. Я поднял руку вверх и потряс пакетом. — Что, хочешь обратно забрать? Тогда станцуешь мне, можешь? Или стишок расскажешь? Наверняка ведь написал что-то новенькое за две недели. — Дерьма ты кусок, — он остановился передо мной на расстоянии вытянутой ладони. — Роскошно, — я закивал, поджимая губы. — Вот она: благодарность. За всё и сразу, очевидно. Джим завис. Сверлил меня своими аквамаринами, пока его губы не изогнулись в злобной улыбке. — О, конечно. Конечно, извини. Я и правда неблагодарное дерьмо. Прости меня, — он опустился на колени. — Я отблагодарю тебя как следует, — потянулся пальцами к резинке моих брюк. — Как следует. Как пожелаешь, папочка. — Так, стоп! Я отшатнулся назад, но он схватил меня за бёдра и потянул на себя. Открыл рот и прикусил зубами мой член через мягкую ткань. Блять. БЛЯТЬ! — Джим, нет! Тормози! — сжал его плечо свободной рукой и попытался оттолкнуть, но он прикусил сильнее, и я зашипел. — Что такое? — выпустил меня из своих зубов, наконец. — Тебе ведь нравилось. Нравилось меня трахать. В чём проблема? — он снова потянул руками резинку брюк. — Не так. Хватит выворачивать! Мне стало тошно. Как будто он меня помоями с ног до головы облил. Знал же, как сильно это на меня давит, как дьявольски я грызу себя за то, что делал, и добивает, добивает, ДОБИВАЕТ. — Брось, ты обожаешь, когда я стою на коленях, — шептал так томно и развратно, что я хотелось зажмуриться, но я держал его взгляд. — Да и мне не впервой. Отсосать за пакет гречки — хуйня вопрос. Он положил руку мне на яйца. Ох, не стоило. Ни говорить этого. Ни делать этого. — Отсосать за дозу? Славно. Хочешь, я даже сам тебе её вколю? Только постарайся хорошенько, ладно? Он выгнул бровь. Не ожидал от меня. Да я и сам от себя не ожидал. — Гонишь, — недоверчиво прищурился. Я наклонился к нему ближе и взял левой рукой за подбородок, пока в правой всё ещё держал пакет с наркотиком у лица. — А ты проверь. Мы уже далеко зашли. Насколько дальше сможем? Я ведь скучал по тебе. Скучал по вот этому, — провёл большим пальцем по его нижней губе. — Скучал по тому, как ты извивался и стонал в моих руках, пока я трахал тебя так, как тебе нравится. У него все руки покрылись мурашками. Честно? Я думал, что издеваюсь над ним, пока не увидел эти мурашки. Меня от своих же слов пробрало. Жарко. — Блять, ты не шутишь, — с благоговейным ужасом выдохнул Джим, подтягиваясь ближе к моему лицу. Я снова очертил большим пальцем его нижнюю губу и протолкнул фалангу в приоткрытый рот. Он смотрел на меня снизу вверх, прямо в глаза. Облизал. Втянул в себя палец до основания. Я залип на этой картине. У меня и сердце не билось, впрочем, ему давно пизда. — Хочешь, мы вместе ужалимся? Он ответил на вопрос глазами, продолжая кружить языком вокруг моего пальца в своём пиздец-каком-горячем рту. — Тогда заменим это, — я освободил его губы и выпрямился, — чем-нибудь поинтереснее. Он смотрел на меня из-под бровей и падающей на лоб чёлки со смесью ярости и вожделения. Где-то на грани, на лезвии ножа. Всё-таки приспустил мои брюки руками, опуская взгляд. Он и правда собирался мне отсосать за возможность уложить его на кровать и продрать иглой вену. — Эй, Джим. Он снова поднял глаза. Я хищно усмехнулся, подкинул пакет с героином в воздух и спалил к чёртовой матери невербальной магией. Вспыхнул, как спичка. И пока пепел с мерзотным запахом падал на пол, а я упивался ненавистью в глазах Джима, размахнулся и влепил ему звонкую пощёчину, да так, что голову назад откинуло. Схватил его за ворот футболки, резко рванул на себя, заставляя встать с колен, и впечатал спиной в стену. — Ещё раз назовёшь меня папочкой, и я тебе так ебало разукрашу, что будешь месяц жрать через трубочку, понял меня? Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Те же крики. Та же ругань. Даже слова, блять, почти одно в одно те же, что и в начале, в далёком таком декабре, разве что тогда я не угрожал ему побоями, да и ещё не было ни попыток показательно отсосать за героин, ни растоптанного сердца, ни Драко между нами. — А теперь слушай внимательно. Это мой дом. Здесь мои правила. И ты под моей ответственностью. Все ещё. Хочешь того или нет. — Я не… — Варежку захлопни свою! Хочешь жёстко? Вот тебе жёстко. Никакого секса. Никаких наркотиков. Никаких ебучих слёз о том, как ты раскаиваешься, потому что это всё поебота, чтобы выклянчить дозу. Никаких встреч с Драко. Пока не станешь полностью чистым. Пока не вернёшь мне того Джима, которого забрал. Я всё для этого сделаю. Я запру себя здесь с тобой, я буду жрать камни, если придётся, я прикую наручниками к батарее нас обоих, чтобы вернуть всё, как было, чтобы заново заслужить твоё доверие. Но пока что. Никуда. Из этого сраного дома. Ты. Не выйдешь. Громко хлопнули все открытые двери разом, сотрясая стены. Джим вздрогнул в моих руках, до усрачки перепуганный. Что ж, зато сработало.* * *
После этого разговора (если можно так назвать) в доме стало поразительно тихо. Джим почти не вылезал из своей комнаты. Спали мы раздельно. Утром девятнадцатого марта я собрался в Министерство, потому что Рон вчера попросил зайти, но не планировал задерживаться там надолго, а потому оделся по гражданке. Надеялся, что ничего не случится за максимум час моего отсутствия. В конце концов, весь дом на заклинаниях, даже окна заблокированы магией. Я уже заканчивал нарезать сэндвичи и даже не заметил, как Джим подкрался сзади и резко прижался ко мне, хватая в кольцо рук. Я вздрогнул от неожиданности. Острое лезвие ножа от этого непроизвольного движения соскользнуло на палец, и кровь хлынула из пореза на разделочную доску. Хорошо хоть, что не отрезал нахрен. — Чёрт, Джим! — Ой. Прости. Ты обычно слышишь, когда я подхожу, — он отпустил меня. Я поднял руку вверх — кровь потекла по запястью. Удивительно, как такой крохотный порез может повлечь за собой такой беспорядок. — Ерунда. Садись пока завтракать. Палочка моя была наверху, так что пришлось подняться в комнату и залечить порез, а потом и стереть заклинанием кровь с рубашки. Когда спустился вниз, Джим уже всё убрал и сидел за столом, откусывая кусок от сэндвича. Поразительная перемена. Я сел напротив и подтянул к себе кружку с кофе. Не верил пока, что всё так спокойно. — У нас всё нормально? Он проглотил кусок и опустил взгляд в стол. — Я хотел извиниться. — Что ж, мне тоже стоит… Я покрутил кружку на столе. Мы сидели молча некоторое время. — Извини. — Прости меня. Произнесли это в один голос и одновременно подняли друг на друга глаза. Я тепло улыбнулся. Он тоже. И в этот момент я был благодарен всему, чему только можно: богу, мирозданию, Джиму, да даже этому дому за то, что мы, наконец, начали выплывать, и первые лучи солнца показались из-за туч после адского шторма. — Мне всё ещё больно, Гарри. Но я… — он замялся, опуская руки под стол. — Мне было плохо без тебя. И без Драко. Я думал, что если так уж случилось, раз вы оба любите друг друга, то без меня вам будет лучше. Вот и всё. Но я слабый. Я не смог без вас. Без тебя. Без Драко. — Солнышко, мы оба готовы были уже хоронить друг друга. Мы не виделись ни разу с тех пор, как ты ушёл. — Серьёзно? — Серьёзно. Я не хочу об этом говорить пока. Давай немного… давай просто постараемся построить всё заново? Ты позволишь нам? Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением: счастье, но тоскливое. Такое чувствуешь, когда получаешь, наконец, то, о чём давно мечтал, но очень большой ценой, и полученные раны от выплаченной этой цены вряд ли когда-то затянутся. — Снова мир на троих? — с надеждой уточнил Джим. — Да. Не уверен, что будет так же, как раньше, уж точно не на все сто процентов, но… — Потому что он любит тебя. — Да, по этой причине в том числе. Он кивнул, глядя куда-то в стену. Потом помотал головой, отгоняя какие-то непрошенные мысли, и снова улыбнулся. — Ты куда-то собираешься? — К Рону. Он помогал искать тебя, так что надо поговорить, отдать должное. Вернусь через час. Не наделаешь глупостей? — Меня скоро ломать начнёт. — Я буду рядом. Он снова кивнул. Уже без улыбки. Я поцеловал его в щёку и ушёл, на всякий случай ещё раз проверяя запирающие заклинания на двери. Рон не стал терзать меня вопросами, но попросил поговорить с Симусом. Я так и сделал: лично выказал ему благодарность, потом без разрешения перевёл приличную сумму на банковский счёт и Финнигану, и Уизли, да и Саше тоже. Они хорошо поработали, и неважно, что Джим в итоге вернулся сам. Я пришёл домой через полтора часа (всё-таки немного задержался). Открывал дверь с дикой тревогой, молясь, чтобы ничего не случилось за это время. Было тихо. И с каким же облегчение я выдохнул, когда обнаружил Джима в гостиной, пишущим что-то в дневник. Он был в порядке. Он был дома. Малой обернулся через плечо и расплылся в улыбке, перекатывая за щеку чупа-чупс. — Папа дома. Я кисло усмехнулся. Чертёнок. Потом поднялся к себе, чтобы переодеться, и написал Драко. Гарри: Всё лучше, чем мы думали. Уже через минуту телефон зазвонил. Драко будто сидел с мобильником в руках, да так, наверное, и было, ведь я ничего пока не говорил о том, что происходит. Должен был сам разобраться. Я поднёс динамик к уху и чуть не растёкся по полу карамельной рекой, когда услышал его. Как же скучал. Как же я люблю его. — Как ты? — Твой голос словно благословение. Теперь точно в порядке. Я прикрыл дверь в спальню. Лучше Джиму пока не знать, что мы разговариваем. Позже. Это позже. Строить дом заново я собирался постепенно, кирпичик за кирпичиком. — Всё до одури… странно. Чувствую себя так, будто по мне каток проехался, — шелестел мягкий голос в трубке. Я чувствовал, как он устал. — Когда он пришёл, меня всего переломало. — Спасибо, что не открыл дверь. — Ты просил меня выбрать. Я выбрал. — И за это я поблагодарю тебя отдельно. — Как он? — Нормально. На удивление нормально. Мы чуть друг друга не разодрали, но потом типа… примирились. — Шутишь? — с недоверием фыркнул Драко. — Нет. Он улыбается мне, ест и даже не сопротивляется вроде своему заточению. — Почему? — Ну, мы поговорили, — я поморщился. — Поговорили? — он неискренне засмеялся в трубку. — И сколько раз он попытался давить на твоё чувство вины сексом? — Всего один раз. — Поразительно, — Драко немного помолчал, потом продолжил. — Слушай, не обольщайся. Ты знаешь уже прекрасно, что он может делать, чтобы получить желаемое. — Мне кажется, сейчас его желаемое — это мы рядом. — Молись, чтобы это было правдой. Но я в это не верю. Давай я приду? Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Я хочу увидеть тебя больше всего в этой грёбаной жизни, детка. Но мы условились, что вы не встретитесь, пока он не переживёт ломку. — Тебе понадобится помощь в этом. — Ну, я как-то справляюсь со своей последние две недели, так что как-нибудь выберемся. — Гарри, тащить себя — это одно, но держать настоящего наркомана над пропастью — совсем другое. Позвони мне, когда станет хуёво. — Я позвоню. Обещаю. — Хорошо. Я переживаю. И… Гарри… Он замолчал, и мне пришлось подтолкнуть. — Драко, я не хрустальный. Режь. Он тяжело вздохнул. — Джим будет говорить тебе много всего. Фильтруй, ладно? У тебя наверняка появятся вопросы, и я на них отвечу при встрече. Просто… не делай поспешных выводов. Я знаю, что в гневе ты любишь рубить с плеча. Когда зайдёт слишком далеко, лучше вообще с ним не разговаривай. И сразу звони мне. Я нахмурился. В голове отпульсировали эхом слова Джима: «Вообще. Нихера. Ты. Не знаешь». — Вы говорите на удивление подобные вещи. — Знаю. И даже знаю, что именно он будет тебе лечить, — резко выплюнул Драко. — Может, лучше ты сразу пояснишь? — Нет. Не сейчас. Не так. Если ты решил уладить всё сам, это подождёт. — Я тебе доверяю в любом случае. Он помолчал. Откуда-то мне словно прилетело немое послание родом прямиком из его мыслей: «Зря». — Я люблю тебя. Звони, когда всё пойдёт по пизде, — на этих словах он сбросил, не дав мне ответить тем же. Вот что важно. Не «если всё пойдёт по пизде», а «когда всё пойдёт по пизде». Да, Драко всегда умел тонко и искусно подбирать нужные слова. Я спустился вниз и сел на диван рядом с Джимом. Он закрыл помятую толстую тетрадь и бросил рядом с собой. — Как дела у Рона? — Всё хорошо. Как ты себя чувствуешь? — Отлично. Я посмотрел на него, и у него глаза блестели. Мне казалось, я смотрю на ангела. Он вернулся одарить меня своим светом, такой яркий и чистый, но такой хрупкий и стеклянный, что хотелось спрятать его от всего мира, укутать в пушистое одеяло и оградить от всего зла на земле. И я даже не видел ни синяков под его глазами, ни впалых щёк, ни следов от уколов на руках, хотя он был в футболке с коротким рукавом — я видел только его улыбку и чувствовал запах вишни и колы от уже приконченного леденца (белая палочка валялась на столе). Джим виделся мне святым. — Я никогда больше не сделаю тебе больно, Гарри, — прошептал он, и я рассыпался перед ним, как влюблённая девчонка. Не могу понять до сих пор, почему так среагировал на столь простую фразу. Должно быть, крыша моя окончательно со свистом улетела, когда этот пацан свалил, когда я две недели провёл один в доме на Гриммо. Я притянул пацана к себе и обнял, вдыхая запах его волос. Чувствовал себя каким-то блаженным, и вся тяжесть, тошнота, испарина и усталость, что убивали меня последние дни, вдруг куда-то испарились, растаяли, как снег под первым весенним солнцем. Так странно, ведь я думал, что ломало меня без глаз Драко, а Джим стёр все следы заразы несколькими словами. Они так сильно были мне нужны, хотя это мне самому следовало говорить их. — Больше никогда не уйду, — шептал он мне в плечо, — больше никуда не пропаду. — Спасибо. Спасибо, солнышко. Мы были рядом весь день. Он держал меня за руку, укладывал голову мне на плечо, но иногда тяжело дышал и жмурился, содрогаясь. Я знал, что это значит: его начинало ломать. Но мы это переживём. Мы справимся — я был уверен в этом так же чётко и ясно, как уверен был в том, что меня зовут Гарри Поттер. Я старался отвлекать его разговорами, но не смел даже заикнуться о том, где он был. А ведь я хотел спросить. Очень сильно хотел, даже больше того — я должен был, но почему-то язык не поворачивался. Каждый раз, когда я открывал рот для подобного вопроса, всерьёз собираясь его озвучить, губы отчего-то сами схлопывались. А я ведь никогда не отличался способностью держать язык за зубами и лезть за словом в карман. Я знал, что лёгкий тремор в его теле — лишь начало того, через что нам предстоить пройти, но пока Джим был ещё в состоянии воспринимать реальность, я старался подсластить пилюлю. Ближе к ночи мы поднялись наверх. В моей комнате завалились на кровать, и он включил фильм на ноутбуке, который я заклинанием заставил парить на уровне лиц. «Талантливый мистер Рипли». Я его не видел раньше, но особо не вникал в сюжет, если честно, потому что Джим ластился ко мне почти с самого начала: тёрся щекой о грудь, обнимал, рисовал пальцами линии на моём лице. В какой-то момент это стало совершенно невыносимым, и я перехватил его руку. — Что ты делаешь? — Восполняю. — Что восполняешь? — Упущенные моменты. Я скучал. Ты пахнешь счастьем. — Джим, я же говорил: ничего не будет, пока мы всё не восстановим, как надо. — Я знаю. Но можно один поцелуй хотя бы? — Нет, — я сжал его пальцы. — Один. Я задыхаюсь, Гарри, ты слишком глубоко в моих лёгких. Я глубоко вдохнул и понял, что он в моих не менее глубоко. Кола. Вишня. Зубная паста. Я не должен был ему поддаваться. Но я был весь им тотально зачарованный. Он потянулся к моим губам, и я нихрена не смог сделать с самим собой. Я ведь вообще об этом не думал, пока он не начал говорить. Я даже не смотрел в ту сторону. Или так стараюсь убедить себя в этом? Как будто что-то ещё может меня оправдать. Боже, да и какая вообще разница? Что бы я ни сказал, это не имеет никакого ебучего значения! Я никогда себя не прощу. За всё, что здесь написано — от самого первого до самого последнего слова. Я смотрю на себя со стороны: как потянулся к Джиму, как наши губы соприкоснулись, как я падал в самую чёрную бездну, объятую смерчем его запаха. Я хочу перегрызть себе вены зубами, чтобы кровь покинула моё тело вся до последней капли. Я хочу взвыть, закричать, разбить себе голову о стену, уничтожить себя, сжечь себя, чтобы ветер разнёс пепел костей моих по земле, и чтобы я никогда больше не смел отравить собой ни единой молекулы. Я хочу нажраться таблеток и запить их литрами кислоты, чтобы меня всего разъело с шипением изнутри, чтобы я корчился в муках и загибался от боли, пока буду подыхать. Я никогда себя не прощу. Они называли меня героем. Спасителем магического мира. Святым. Избранным. А я мразь. Последняя, убогая, ничтожная, безвольная, недостойная даже дышать с Джимом и Драко одним воздухом. Я вспоминаю слова Драко: «Если ты всё ещё хочешь убить меня, пожалуйста, убей». Как жаль, что мне никто не даст себя убить сейчас. Джим. Солнышко. Прости меня. Прости. Я не хотел этого. Ничего из этого. В смысле… Боже, я хотел, и этим я хуже самых ужасных адских тварей, которых ты мне показывал, когда мы читали «Ад» от Данте. Я должен бы пройти по каждому из кругов, чтобы в итоге быть сожранным в трёх пастях Люцифера вместе с Иудой, Брутом и Кассием, и оказаться погребёнными под толщей льда в его темнице в озере Кацит, ведь я и язычник, и сладострастник, и и чревоугодник, и стяжатель, и гневный, и убийца, и еретик, и соблазнитель, и лицемер, и насильник, и обманщик, и изменник. Я так хочу всё вернуть. Так хочу всё исправить. Прости, что не могу. Прости, что не уберёг нас. Прости меня, солнышко. Я люблю тебя. Джим целовал меня, и я отвечал. Так отчаянно и глубоко, что в ушах хлопали крыльями чёрные птицы, а в груди расползалось круглое, бело-красное и пёстрое, как цветок, желание. Но это был другой поцелуй. Не такой, как раньше. Как будто я был под кайфом: мир стал медленным, каждое касание его языка ощущалось тягучим и долгим, и голова моя плыла куда-то далеко, пока руки медленно считали его рёбра сквозь ткань футболки. Он взял глубже, и я застонал, и звук этот был таким, будто кто-то скрутил его скорость до нуля целых одной десятой. Реальность вся была такой. Ненастоящей. Но не как сон, а как наркотический приход. Джим разорвал поцелуй, перекинул ногу через мои бёдра и сел сверху. Снова накрыл мои губы своими. Изогнулся, потёрся пахом о пах. Меня било током, и это было буквально физически больно. Настоящий разряд — не метафора. И я даже не понимал моментами, что это Джим. Это был то он, то не он, а Драко. И меня несло, и я сжимал его в своих руках слишком сильно, и подавался навстречу, и ни о чём больше не мог думать. Он оторвался от меня и посмотрел в глаза. — Ты хочешь меня? — прошептал в темноте. — Да, — я ни секунды не подумал над ответом, моментально сорвавшимся с языка. Он улыбнулся. — Но нам лучше подождать, верно? Я нахмурился. Я не хотел ждать. Что со мной творилось? Я с ума сошёл окончательно, мне бы провериться — точно справку выдадут. Но в тот момент я не думал ни о чём, кроме его губ и бёдер на моих бёдрах, и мой стояк упирался в его ягодицы, и это убивало. — Не хочу ждать, — сжал его тело в ладонях. — Мы ведь договорились, что у нас всё на троих, правда, Гарри? Он произнёс моё имя так, будто обливал меня не буквами, а свинцом. Однако он был достаточно убедительным, чтобы я одумался. Он сам меня остановил. Поразительно. Он всегда был инициатором, как и в эту ночь, но впервые сам затормозил. — Потерпи немного, — попросил Джим, слезая с меня и коротко целуя в щёку. Он меня испытывал. Это была настоящая проверка для выдержки, но его слова подействовали. Кажется, мы ещё о чём-то говорили, когда он обнимал меня, но я не помню ни слова. Так и уснули. Я много уже говорил про красные флаги, что встречались мне на пути. Но вот этот был чёрным.* * *
Я проснулся уже около полудня. Голова отчего-то раскалывалась, как от жёсткого похмелья, хотя вчера не пил ни капли. Джима в постели уже не было. Я думал, что он внизу или в своей комнате, так что решил сначала привести себя в чувства. Принял душ, оделся (футболка и джинсы висели на стуле, где я их вчера и оставил), размялся, похлопал себя по щекам. Стало полегче. Спустился вниз. Обошёл и гостиную, и кухню, и столовую, но Джима там не нашёл. Тогда я поднялся в его комнату. Но его и там не оказалось. Вот тут сердце моё и провалилось куда-то в желудок. Понёсся в коридор, проверил запирающие заклинания на двери, а их там не было. Не было, чёрт возьми! Дверь открыта, Джима нет дома, на Гриммо тихо, как в гробу, и я поймал такую дикую панику, что был в тот момент полон уверенности: сердце сейчас остановится, меня найдут мёртвым на полу, и я больше никогда не найду этого пацана. Как ему удалось открыть дверь? Кое-как справившись с истерикой, я взял себя в руки. Надо решать проблему. Снова. Поднялся в свою комнату и замер, оглядываясь. Что-то было не так. Интуиция подсказывала — сам я не отследил ещё сигналов. Потом понял: шкаф приоткрыт. Совсем немного, на пару миллиметров, однако я всегда закрываю его плотно. Открыл дверцу и с ужасом белел лицом. Пальцы дрожали. Сейф был открыт. Я заглянул внутрь: и деньги, и ключи от хранилищ в Гринготтсе, и документы — всё на месте. Всё, кроме заколдованного ключа от двери, который отпирает замок даже с заклинаниями. Как Джим узнал код? Я всегда проверял, что его нет ни в комнате, ни в коридоре, когда вводил, да и дверца шкафа надёжно защищала от случайных взглядов. Как он узнал? Я встал и снова оглядел комнату. Прошёлся по ней на негнущихся ногах и остановился у окна. Там, где край ковра был чуть завёрнут. Вот оно. Я откинул ковёр: половица, под которой мы спрятали агимат, была нагло сорвана, а потом вставлена обратно — по краям следы от ножа. Похолодел. Снял её. Шкатулка, в которой лежал запечатанный заклинаниями амулет, мирно покоилась на месте, но я уже чувствовал, что это капкан. Взял её в руки и не почувствовал защитной магии. Ни капли. Открыл запросто, просто щёлкнув кнопкой, голыми руками. Пусто. Пусто, блять. Агимата там не было. Я сидел на полу, сжимал в руках шкатулку и ничерта не понимал. Как Джим открыл сейф? Как взломал запечатанное заклинанием хранилище? Зачем вообще ему чёртов амулет? Куда он пошёл? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Я думал, что делать. Решение было только одно. «Звони, когда всё пойдёт по пизде». И я позвонил. — Драко… — Уже? Сутки прошли всего! — Знаю. Драко, пожалуйста. — Пять минут. Он сбросил. Я кинул телефон на стол в гостиной и упал лицом в ладони, сидя на диване. Упирался локтями в колени, рвал на себе волосы и не понимал, совершенно не понимал, где и как облажался. Думал. Думал. Думал. И не мог понять. Даже моя интуиция, на которую так привык опираться, которая никогда не подводила, не отправила мне ни единого сигнала, ни одного хотя бы призрачного намёка, что с Джимом что-то не то происходит. Почему я не заметил? Я всегда замечал! Всегда, когда ему было плохо, когда он злился, когда между нами висело напряжение — я это видел, научился читать его, как открытую книгу, но вот сейчас… я как будто что-то потерял. Утратил нечто важное в своей памяти. И до сих пор не могу вернуть это обратно. Белое пятно. Щёлкнул дверной замок, и я подорвался с места. Драко вошёл в гостиную и замер на пороге, глядя на меня. Без очков. В упор. И я вдруг ощутил, что хочу пасть перед ним колени. Я не видел его всего пятнадцать дней. Ужасных, долгих, невыносимых пятнадцать дней, которым не было конца и края. Время течёт иначе, когда ты проживаешь его в разных состояниях, и ожидание может быть томительным, радостным, тоскливым, тягучим, но в моём случае оно было убийственным, ведь я даже не знал, увидимся ли мы снова вообще. Мы стояли и смотрели друг на друга, как будто ждали какую-то инструкцию, что делать в этой ситуации, как вести себя после всего страшного, что мы уже пережили, и перед всем ужасным, что нам ещё предстоить пережить. Стояли, зависшие в невесомости, словно между нами простирался открытый космос, а мы смотрим друг на друга из иллюминаторов двух разных спутников. Пока Драко не выдохнул первым. — К чёрту, — он дёрнул головой и перёсек комнату, хватая моё лицо в ладони и впиваясь в губы губами. Это был такой отчаянный поцелуй, будто Драко меня в нём проклинал. Вкус бергамота и моря, его тело под моими пальцами, его язык на моем языке и столько тоски, что заливалась в нашу тонущую лодку грязной водой. Он целовал меня, а я тонул, потому что эти проклятые энергетические волны между нами устроили настоящую бурю, и меня шатало и качало так, что мышцы, кажется, стали жидкими. И через долгих минут пять, наверное, когда мы оба уже начали задыхаться, и нас повело слишком сильно — настолько сильно, что могли бы не удержаться и забыться окончательно, провалившись друг в друга и утянув на самое дно — он отстранился и жадно вдохнул кислород. Я смотрел на него, как на нечто святое, на божественную скрижаль, на решение невозможной задачи. Воздух в моей атмосфере. — Драко… — Заткнись. Потом будем отношения выяснять. Дай мне… — он снова глубоко вдохнул, — минуту. Драко прошёлся ладонями от моего лица к шее, провёл по плечам, по рукам, потом ощупал рёбра, спустился до бёдер и снова поднялся вверх, накрывая лопатки, как будто проверял меня на целостность, на реальность. Прижался лбом к моему лбу. Я видел, как его накрывало. — Ещё минуту? — Да, — он слабо кивнул и взял меня за руку, крепко сжимая пальцы. — Ещё минуту. Прости, я не могу выдохнуть, кажется, меня сейчас паническая атака накроет. Слишком много тревоги. — Я здесь, — я переплёл наши пальцы. — Ты здесь, — он повторил, как мантру. — Ты здесь, — отодвинулся от меня, заглядывая в глаза. Радужки крутились спиралями. — Блять, а он где? Вот это было последствие выбора. Когда я заставил Драко принять решение, его сломало и вклинило в одну сторону, поэтому я стал первым, что его взволновало, стоило лишь переступить порог дома на Гриммо. Я ценил это. Он любил меня. Это было доказательство. Но стало ли мне от этого легче? Ни-ху-я. — Я без понятия. Я рассказал ему. Про пропавший агимат (и про то, что вообще такое агимат, по крайней мере, известное мне о нём), про взломанный сейф, про отсутствующий ключ, про исчезновение Джима и даже про то, что случилось вчера ночью. Драко хлопал глазами, с каждым моим словом погружаясь в новые пучины охуевания и паники. Когда я закончил и перевёл дух, он долго смотрел куда-то в стену. Потом сел на диван, достал пачку сигарет и закурил. — Дрянь. — Да, дело дрянь, — я сел рядом. — Нет. Он. Дрянь. Я выгнул бровь. Драко выглядел… странно. Я вообще не мог прочитать, что у него в голове, потому что лицо было совершенно ледяным, и то ли он злился, то ли убивался, то ли глубоко задумался, то ли вообще был где-то не здесь. Я попытался вернуть его в реальность. — Всё в толк не возьму: ведь всё было нормально вчера, почему он снова сбежал? Драко повернул голову, но глаза со стены на меня перевёл только через несколько секунд, как будто его мозг был опоздавшим на станцию поездом. — Почему он сбежал? — повторил он эхом. — Да. — Это хороший вопрос. — За наркотиками? — предположил я самое очевидное. — Нет. — Почему? — Зачем агимат? — Продать? — Кому? — он фыркнул, закатывая глаза. — Барыгам сдалась латунь? Джим взял бы деньги. Технику. Он сквиб, Гарри, он рос в окружении маглов и привычки у него в этом плане магловские. Впрочем, он никогда бы не взял у тебя. — Откуда такая уверенность? Наркоманы ведь воруют у близких. Я не понимал, почему Драко так уверен. — Я знаю его, Гарри. Он выносил вещи из собственного дома, но у тебя бы не взял ни кната, ни цента. Разве он что-то ещё забрал? — Нет. — Нет, — снова вторил эхом с той же ровной интонацией, с которой я произнёс это слово. — Он не пошёл за дозой, — Драко покачал головой, затянулся и выдохнул облако дыма. — Я бы предположил, что он пойдёт ко мне снова. — Но ты здесь. Может… — Нет. Он был бы уже на моем пороге, ещё до того, как ты позвонил. Мы поймём, куда он делся, если ответим на один-единственный вопрос: зачем амулет? — настаивал Драко. — Не знаю. Может, всё-таки сбагрить на чёрный рынок? Магам. Или отдать чернокнижникам? Отомстить. — Отомстить, — и снова эхо собственного слова бьёт в уши, и меня всего передёргивает. — Перестань так делать. — Как? — Прекрати повторять за мной. Звучит жутко. — Прости. Я думаю об тебя. — Об меня? — Да. Говори. Ещё предположения, давай. Драко сводил меня с ума каким-то странным, изощрённым способом. — Не знаю я! Даже если он решил отдать амулет чернокнижникам, то как их найдет? — Как их найдет… нет. Нет, в этом мало смысла. Это не месть. Ну, забрал у тебя игрушку, и что? — Это опасная игрушка. Я бы не хотел, чтобы она попала в дурные руки — вот что. Люди убивали за неё. — Люди убивали за неё… Лицо Драко поменялось. Он застыл с сигаретой у губ и сидел так с минуту, пока пальцы ему не обожгло. — Блять, — он с шипением затушил окурок в пепельнице. — Гарри, он разгадал. Он понял, как работает эта штука. Может, даже давно уже, судя по тому, что ты рассказал. — И… как она работает? — Он понял! Не я! Я понятия не имею! — Драко в ярости махнул рукой. Я нахмурился, пока шестерёнки крутились у меня в голове. Как работает агимат? Что он делает? Джим говорил мне: «Грех порождает грех». Но это мало что объясняло. Я так и не смог его активировать, а пацан просил не делать этого вовсе. Так догадался ли он? Определённо. И чем бы оно ни было, ничего хорошего не сулило. — Магические артефакты работают у людей? У маглов? В сквибов? — спросил Драко. — Да, — я кивнул. — Ну, большинство. Они за этим и нужны: наделять дополнительной силой тех, кто силой этой не обладает. Драко оттолкнул ногой журнальный стол. — Дерьмо. Дерьмо! — откинулся назад и ударился головой о диванную спинку на последнем слове. — Но мы даже не знаем, что делает эта штука. И не знаем, как её активировать. — Может, он уже знает. Может, это неважно. В любом случае, мы в жопе. Мы оба. Но ты — в первую очередь, я полагаю. Да, — злость отпустила его, глаза с пустым выражением упёрлись куда-то в каминную полку. — Ты — в первую очередь. В первую очередь. Он повторял это, как заклинание, которое не действовало. Как мысль, которую сам не мог переварить. И вот тут моя интуиция работала прекрасно: она орала, что Драко что-то от меня скрывает. — Я тебя сейчас укушу. — Поттер, если ты пытаешься мне угрожать, то это даже близко не угроза, — он усмехнулся и запустил пальцы обеих рук в волосы. — Ещё отсосать мне предложи, чтобы я испугался. Меня покорёжило. Они были слишком похожи. Я замечал это давно, но иногда они цитировали друг друга едва ли не дословно, и это меня почему-то пугало. Чутьё в такие моменты кричало об опасности, хотя я и не понимал, откуда ей взяться. — Ты говоришь, как Джим. — Или это он говорит, как я. — Что? — я хмурился, пытаясь уловить подтекст, но Драко не дал мне обдумать как следует, не дал зацепиться. — Так, — он резко сел ровно и повернулся ко мне. Да только сразу осёкся. Впился в глаза глазами, и я отшатнулся, потому что на секунду показалось, что сейчас он окунёт меня, и мне бы хотелось, если честно, вот только время не самое подходящее. Он словно прочитал мои мысли. — Успокойся, я не буду тебя забирать. Нам некогда плавать, да и мне нужна твоя холодная голова. И ты не вздумай лезть. — Если честно, хуёво получается, — я облизал губы, не отрываясь от его глаз. — Чувствую себя наркоманом, перед которым лежит горсть таблеток, а взять нельзя. Он пялился на меня и казался в тот момент безумным, дьявольски странным, не удивление взвинченным. Иногда хладнокровный и рассудительный Драко, к которому я привык, превращался в какого-то неадекватного гения, у которого руки дрожат словно бы ни с чего, а глаза бегают по моему лицу, ещё и зрачки расширяются так, что я вижу в них своё отражение до мельчайших деталей. — Блять, — он вздохнул. — Ладно, мы оба слишком долго терпели. Пошли. Он даже не дал мне воздуха в лёгкие набрать. Меня засосало в его глаза, как в трубу, с оглушительным свистом. Драко толкает огромную резную дверь, хватает меня за руку и тащит в собор. Готическое здание с высокими сводами, уходящими в самое небо, протыкающими облака насквозь — они клубятся под потолком и мрачнеют, наливаясь дождём. Я впервые вижу Драко в наших путешествиях. Он весь в белом, и костюм аж светится ангельским сиянием, как блестящий на солнце снег. Залипаю на огромных витражах собора, рисунки которых двигаются: Вергилий и Данте плывут на лодке седовласого Харона по реке Ахерон, хотя они никогда этого не делали — я помню, и эта картина отчего-то пугает, тревожными лапками мохнатого паука забирается в горло. Драко тащит меня дальше, к постаменту, на котором лежит раскрытая книга со священным писанием на латыни. Страницы из чистого золота, и буквы пылают на них, раскалённые. Я слышу хор: тысячи детских голосов возносятся к небу, отрывают меня от пола и несут за собой. «Нет, останься», — Драко дёргает меня за руку, и босые ноги мои вновь касаются холодной плитки. Он впервые говорит со мной в этом плавании. Интересно, могу ли я сделать то же самое? «Куда мы?», — могу. «Нас ждут корабли. В последний путь» «Что?» «Тебя я тоже позже брошу тут, оставлю, знай», — это чужой голос, незнакомый. Чей? Я оглядываюсь в поисках источника, но Драко крепче хватает меня за запястье и кладёт мою ладонь на книгу. Прижимает к пылающим письменам, и они врезаются мне в кожу, ползут муравьями по руке, по предплечью, по плечам, по груди, по спине, по ногам, и я весь ими покрываюсь, и они кусаются, и ладонь мою печёт, и меня засасывает в золотые листы, и я бегу по ним один, перепрыгиваю с одного на другой в полной темноте, как по лестнице, что то ведёт вверх, то закручивается спиралью, то опускается вниз, пока листы не начинают скользить и рассыпаться под моими ногами, и на одном из них я лечу, как на ковре-самолёте, куда-то далеко, пока не вижу серый свет в кромешной тьме, и он увеличивается, надвигается на меня, пока не съедает целиком и не выплёвывает на борт громадного корабля, плывущего в густом тумане, и лишь на корме горит единственный золотой фонарь, а над головой ветер рвёт угольно-чёрные паруса. Меня качает по палубе, и я вижу вдруг Харона: он таращится в мою душу слепыми глазами, седые волосы его липнут ко лбу, лохмотья свисают по костлявому телу, и он улыбается гнилыми зубами с чёрными дырами на месте выпавших или вырванных, и тянет ко мне жилистую руку, когда, за секунду до его прикосновения, меня хватают сзади за плечи и разворачивают на сто восемьдесят градусов. «Не ходи с ним», — говорит Драко, крепко и жадно сжимая меня в руках. «С кем?», — я не понимаю, о ком он говорит, ведь мы здесь одни. Корабль разгоняется и несёт нас по морю с такой скоростью, что в ушах свистит, и фонарь на корме качается, пока не падает на палубу — разбивается, пламя ползёт по дереву, и оно хрустит, трещит, горит, чернеет и ломается. Я поворачиваюсь на Драко — он смотрит куда-то за борт, хмурится, и нас несёт быстрее, и туман вокруг кажется живым, окружает нас и ест, пережёвывает, и мы хрустим на его зубах, и Драко кричит, пытаясь дотянуться до моих пальцев. «Дыши, Гарри, ты не дышишь на втором уровне!» Драко забирает меня в свои глаза. Но мы уже внутри, разве нет? Спасение. Я, наконец, делаю глубокий вдох — в лёгких от этого становится больно, и туман вокруг лопается, как блестящий мыльный пузырь, и мы падаем вниз в окружающей нас светящейся белизне. Я дотягиваюсь до Драко и ловлю его в объятия, смотрю в глаза, а в них синеет страх, и его веки чернеют сильнее: кожу покрывает вязкая и малёваная, как тушь, жидкость и течёт вниз не слезами, а нефтяной пеленой, застилает ему белки, льётся реками по щекам и капает с лица на белую рубашку, оставляя чернильные пятна, которые ползут по нему, как акварель по пергаменту. Он умирает. Меня пугает это до панички, и я прыгаю ему в глаза снова. Тащу нас по кладбищенской земле, а он едва двигается, орёт, а потом лупит по влажной почве руками и ногами, сбивая с неё дождевых червей, его трясёт, ломает, крошит, а я всё ползу дальше и тащу его за собой, хватаясь за руки, за плечи, тяну и тяну в сторону могилы с высоким каменным крестом, а потом обнимаю этот крест свободной рукой и подтягиваюсь вверх. «Нет, Гарри, там пятый, тебе туда нельзя!» «Ты врёшь. Мне нужен детектор лжи с тобой» «Не трогай!» Я поднимаюсь на ноги и тянусь к рубину в центре креста, продолжая держать Драко за запястье, а он пытается его вырвать, но я не отпускаю и не отпущу. Касаюсь камня, и что-то в ушах громко хлопает. «Дрянь», — говорит Джим. «Что ещё он сделал? Расскажи всё», — узнаю голос Рона. «Простите, это тяжело… Можно они хотя бы выйдут?» «Лангарм, останься, пиши протокол. Остальные за дверь» Драко толкает меня в спину и роняет лицом в каменный пол, прижимая к нему щекой, заламывает руки мне за спину. «Нам нельзя сюда», — шипит он. «Драко?», — спрашивает Джим. — «Какого чёрта?» «Что? Не понял, что ты имеешь в виду», — говорит Рон. Драко сажает меня в кресло, упирается ладонями в подлокотники и наклоняется к лицу. «Обратно» «Какого хера ты творишь?«, — орёт на Драко Джим. «ОБРАТНО!», — ещё громче орёт на меня Драко. Я падаю в его глаза, и мы катимся по могильной земле. Драко кричит и ползёт к мраморной плите, на которой написано его имя. И дата. «Не смотри» «Драко, там…» «НЕ СМОТРИ!» Бьёт пощёчину по лицу, и меня откидывает в сторону, числа расплываются перед глазами — я не распознаю их. Драко кладёт руку на могильную плиту, и земля расходится под нами, накрывает, как живая, мои ноги, мой живот, мою грудь, лезет в рот и в ноздри, сыплется в уши, пока не проваливает под свою толщу и не бросает нас в белое бесконечное ничто. Снова. Я уже знаю, что здесь. Я уже знаю: нужно схватить Драко за плечи и прыгнуть ещё раз. Мы приземляемся на корабль, который вдруг сбавляет скорость, и нас шатает, но Драко держит меня крепко, не давая упасть. Смотрит за корму и тащит меня бегом туда, где плещутся волны. Разворачивает к себе и валит нас за борт, прямо в бирюзовую воду, и она плещется вокруг, шёлковой простынью ползёт по коже, пока Драко меня целует, скользит руками по моему телу, такой тёплый, обнажённый, богоподобный, живой пластичный мрамор, жидкий и гибкий, как волна, и солнце искрится на поверхности россыпью янтаря, и я плыву в его водах, такой размазанный и ленивый, смотрю на свои пальцы, а они рассыпаются астральными копиями — разноцветными, полупрозрачными, как тюль, и мне смешно, потому что Драко вливается в меня, щекочет в солнечном сплетении и льётся вниз, к паху, заставляя хотеть его, дрожать, покрываться мурашками, стонать и дышать, дышать, дышать так быстро и скоро, что лёгкие леденеют. «Детка, ты меня трахаешь, ты в курсе?» «Я хочу тебя» «Ты уже берёшь» «Хочу ещё. Ещё» Я задыхаюсь от кайфа, от того, как мой член обхватывают его тугие мышцы, от того, как влажно, сочно, узко, туго, горячо, нужно, много, больше, ярче, острее, и он стонет, выгибается подо мной. Если бы он был Богом, я бы обратился в веру. Если бы он был Дьяволом, я бы умылся грехом. Он улыбается, читая мои мысли, и тянет в свои глаза — витражные, с живым рисунком, и через них светит и преломляется солнце, бьёт в глаза разноцветными пятнами калейдоскопа, кружит. Драко ложится на спину посреди собора, подставляет шею под мои поцелуи, и я трахаю его прямо в безгрешных стенах, и на нас мелким дождём льётся святая вода с запахом ладана. Он рвано дышит, когда я пью его кожу и скольжу по его телу руками, испещрёнными золотыми буквами древних. Он отпускает меня и дрожит подо мной на диване в гостиной на Гриммо — обнаруживаю себя приникшим к его шее губами и не понимаю, как это возможно, ведь, получается, я не смотрел ему в глаза какое-то время. Приподнимаюсь на руках. Мы голые, я в нём, а он весь горячий и растрёпанный, губы у него влажные и блестящие. Лампы на потолке хлопают и рассыпаются дождем из битого стекла мне на спину, и всё погружается во мрак. И я бы ждал, пока глаза мои привыкнут к темноте, но, блять, его глаза светятся. Буквально. Никогда раньше он не исполнял ничего подобного. Радужки — буквально пульсирующие всполохи света, как северное сияние, закупоренное в круглую колбу. — Драко… — Да, светятся, я знаю, — он тяжело и глубоко дышал подо мной. Повернул голову и посмотрел на часы на стене. — Час. И восемь минут. Меня встряхнуло. Шестьдесят восемь минут? Это шутка? Но он не дал мне обдумать. — Мы не закончили, — потянулся ко мне, заставляя двигаться, и я не смог сдержать стон, потому что реальность обрушилась на меня осознанием того, что мы вообще делаем, а я даже мечтать не мог, что мы будем заниматься сексом в первый же раз, когда друг друга увидим. Он скользнул пальцами по моей груди, пуская разряды электричества и заставляя выгнуться в спине, чтобы получить ещё, ещё, ещё, ещё. Потом убрал пальцы с моей груди, но словно бы привязал к ним от моих ребер невидимые нити и потянул на себя. Меня толкнуло в него, впечатало, и я потерялся даже, потому что и в тот первый раз, когда он кромсал меня своей магией, Драко не делал ничего подобного. — Новые трюки? — я задыхался, так что слова получились тихими и придушенными. — Старой собаки, — хмыкнул Драко и потянул сильнее. Горячая пелена желания жрала нас обоих снаружи и изнутри. Я всё ещё был пьян, хотя давно уже вынырнул из его глаз, но осадок остался, как размытые маяки наркотика, которого я так давно не касался губами. — Ты убьешь меня позже, так что пока дай кайфануть в последний раз. Не успел переспросить, что он вообще несёт. Драко тянул меня к себе за ниточки, как марионетку. Я коснулся ладонью его груди и провёл вниз к прессу, и меня тут же едва наизнанку не вывернуло. Не в смысле затошнило, а в смысле буквально, как будто внутренности с кожей поменялись местами. Я захлебнулся воздухом. Он не просто пускал по мне эти проклятые энерговолны — он пускал их через себя. Его выгибало, мурашило, ломало, и я чувствовал, как от его тела к моему идёт какой-то страшный, как стихийное бедствие, поток чистой первозданной силы, которой нет названия, которая существует вне пространства и времени и которая вполне могла бы убить на обоих, без шуток. Он застонал. Протяжно, горячо, а потом ещё, и у меня голова кружилась, в ушах звенело, перед глазами плыло, но я всё ещё видел северное сияние в его радужках. Вот тогда я понял, что весь наш секс ранее был для Драко скорей детской игрой, потому что только сейчас он себя отпустил полностью. Всё это было в нём всегда: кипело, жило своей жизнью. Магия, которую он мне показывал в прошлом, была лишь песчинкой. Меня пугала одна мысль о том, на что он способен. Он мог бы скрутить человека в узел (буквально: перевязать руки и ноги бантиком) одним взмахом руки, одним движением тонких длинных пальцев. Он мог переломать волю и изрешетить сознание одним взглядом в глаза. Со мной он использовал эту силу, чтобы дарить и получать удовольствие. Невероятная какая-то дичь. В этом сексе было всё: его желание размотать нас обоих своей магией, моё исступление и полная потеря собственной личности, наше общее наваждение, глобальная фиксация друг на друге, ослепляющая похоть, дурманящая нежность, пронзительная грубость и море, море криков в темноте, в которых мы тонули, пока я его трахал, а он дарил нам свою силу, и я готов поклясться, что испытывал оргазм, при этом не кончая — долго, невероятно ярко, и меня крыло, и я кричал, что он меня убивает, а он отвечал, что убьёт, и я двигался, чувствуя его тело каждой клеточкой своего — такое желанное, такое распахнутое, такое моё. Он дарил мне оргазм длиной в вечность, и сам бился в таком же. Он дышал так, что мне хотелось взорваться от одного этого звука. Всё, что я знал про секс до этого момента, оказалось хуйнёй какой-то. — Ты не даёшь мне кончить? Драко улыбнулся и влил мне в вены ртуть — это подкосило, я упал на него, и он подался бёдрами навстречу, забирая мой член до основания и откидывая назад голову. И мне было уже физически плохо от того, что он со мной творил. Казалось, что меня сейчас убьёт одной из волн, в которых он продолжал ломать моё тело, которыми заставлял входить в себя быстрее, ебать жёстче, брать грубее. — Твою мать, отпусти меня, я хочу в тебя. — Жадный сукин сын, — выдохнул Драко и положил ладонь мне на спину. Меня накрыло так сильно, что я всерьёз задумался на секунду, можно ли сдохнуть от оргазма. В доме выбило стёкла. Звон крошева стоял в ушах, пока Драко кончал подо мной с полузадушенным криком. Я лежал у него на груди и пытался отдышаться. Меня не выключило — и на том спасибо, но я совершенно не мог собрать себя заново, не мог отделить себя от него, как будто у нас было общее тело, общее сознание, одни глаза. — Что это было? — Я соскучился. Сильно. Я приподнялся на локтях и заглянул в его радужки, полные северного сияния. — Почему у меня было такое чувство, что ты пытаешься оторвать от меня кусок? — И положить себе в карман. Потому что так и есть, Гарри. Я хочу тебя. В смысле… всего тебя. Навсегда. Во всех смыслах. Во всех параллельных вселенных. В каждом изломе времени. В любой точке мироздания. Я даже объяснить тебе этого не могу. Ты не представляешь, каких трудов мне стоило не забрать тебя себе в личное пользование. Это проклятье. Чем больше пользуюсь этой силой, тем больше она требует, но с тобой всё хуже, сильно хуже. Она хочет тебя сожрать. Подчинить себе. Сделать собственностью. — Вряд ли я буду сопротивляться. — И ты идиот, — он ударил меня в плечо. — Это как быть живой куклой в руках кукловода — вот что я могу с с тобой сделать. И я умру за одну даже попытку. Не метафорично. Это обман. Эта сила хочет уничтожить меня. Хочет, чтобы я попытался воздействовать на твоё сознание, но это ловушка. Я держал себя обычно с тобой, потому что это опасно не только для тебя, но и для меня самого. Но сегодня… Мы вышли на пятый уровень. С первого на пятый, твою мать. — Это как? — Это как в Ад. Я нахмурился, вспоминая, что видел и слышал. Сон внутри сна. Он толкнул меня и заставил сесть, а сам огляделся, поднял с пола свою водолазку и натянул через голову. — Мы разговаривали, — отметил одно из важных отличий этого путешествия. — Да. Так можно. — Там было… — Забудь, что там было, — он встал и поднял с ковра брюки. — Я хотел показать тебе второй уровень, но ты как всегда оказался слишком жадным. Когда твой мозг понял, как работает лестница, ты опять забрал у меня управление. — Я не знал, что у твоей магии есть уровни. — Добро пожаловать. Ты не заметил, что мы трахались, пока плавали? — Пока ты не сказал, нет. Драко застегнул ремень на брюках, сел на диван и начал обуваться. Я как будто проснулся и решил последовать его примеру. Футболка, джинсы, ботинки… Так странно всё было. И совершенно темно в гостиной, хотя глаза давно привыкли. Я огляделся и вздрогнул: по стенам, по полу, по мебели — повсюду, словом, исключая разве что потолок, ползли золотые тонки реки. Десятки. Сотни. И блестели отпечатки пальцев: бирюзовые, искрящиеся. Что за чёрт? — Там была твоя могила, — я продолжал вспоминать наше путешествие, хмуро разглядывая странные следы магии в комнате. Они пока не дошли до моего мозга — я не понимал, настоящие они или нет. — Да, на четвёртом. У всех на четвёртом уровне могила с датой смерти. Меня пробило холодным потом. Так и замер со шнурками в руках. Как давно я пытаюсь завязать ботинки? — Предвосхищая твой вопрос: нет, я никогда не смотрел на дату, — пояснил Драко. — Никому нельзя смотреть. Но знаешь, что странно? Мы были в моей голове. Я только сейчас это понял. Раньше мы всегда были лишь в моей — так и работала его магия, она вела нас по моим фантазиям, по моей памяти, а Драко лишь направлял. — Почему? — Потому что ты сильнее меня, — он пожал плечами и закурил. Я закончил завязывать шнурки и сделал то же, что и он, откидываясь на диванную спинку. — Там был Джим. На пятом уровне, верно? — Забудь, — грубо рявкнул Драко. — Хватит со мной обсуждать эту прогулку, она была слишком опасной. Или ты не понял, что было на третьем этаже? О, это я понял. Хоть что-то. — Смерть. — Да. Моя сила пытается убить меня на третьем. И на этом давай закончим. У нас мало времени. — Почему так темно вообще? — я огляделся, только сейчас понимая, что должно быть часа три дня, а в комнате стоит мрак, как будто ночь глубокая. — И что это такое? Следы магии повсюду. Это ты делаешь? Он нахмурился и оглядел пространство, как будто только сейчас замечая и темноту, и странные золотые реки на стенах, и бирюзовые отпечатки пальцев на мебели. Посмотрел на меня изучающе. — Боже, Гарри, да ты прикалываешься что ли? — он зажал сигарету между средним и указательным пальцами и схватил моё лицо в ладони. — Вылезай оттуда, блять! Выходи из моей головы! Его громкий, срывающийся в крик голос, напугал и заставил вздрогнуть. С хлопком я вернулся обратно. Свет полился мне в зрачки: в комнате было светло, солнечный день разливался над Лондоном. Я зажмурился. — Ебать, а если бы ты мне не сказал? — Драко отпустил моё лицо и затянулся никотином. Его трясло. Я проморгался, привыкая к свету. Оглядел гостиную, как в первый раз: следы исчезли, стёкла в окнах были выбиты, осколки рассыпались по ковру, да и люстра на потолке была в том же состоянии, а диван весь покрыт стеклянной крошкой. Я скинул её на пол ладонью и снова затянулся сигаретным дымом. Его сила уже совершенно не поддавалась никакому объяснению. Мы были одним целым, я будто видел его глазами, но почему было так темно? — Ты объяснишь, что это было? — пробубнил себе под нос на выдохе. — Нет. У нас мало времени. Прости, что отнял так много, но… я просто так сильно хотел себя отпустить… настолько, насколько это возможно. Потому что не знаю, будет ли ещё шанс. Он продолжал говорить загадками, а я уже устал пытаться в них разобраться, потому что голова пульсировала от непозволительного долгого контакта с его магией, но предпринял всё-таки ещё одну жалкую попытку. — С чего бы у нас не быть шансу ещё раз поплавать и потрахаться? — Джим разгадал агимат. Он будет использовать его против тебя. Не знаю, как, потому что без понятия, как эта штука работает, но он это сделает. — Почему против меня? В смысле… прости, что говорю это, но он любил тебя. Он рассыпался, когда понял, что ты изменил ему со мной в каком-то извращенном смысле. Не логичней было бы… ну, на тебя собак спустить? — Что он тебе наплёл? — Драко усмехнулся, выдыхая в потолок новое облако дыма. — Что любит меня? Что прощает тебя? Что мы снова сможем быть втроем, как раньше? — Да, именно это. Знаю, я дурак, что повелся. Он докурил и затушил окурок в пепельнице. Я сделал то же самое. Мы молчали какое-то время, пока он не покачал головой. — Ты не дурак. Это моя вина. Мы знали, что так будет. — Да, помню, ты говорил не доверять. — Нет. Я не об этом. Мы знали. Боже, Гарри, с чего бы начать… — он вздохнул. Достал телефон из кармана брюк. — Давай вот с этого, пожалуй. Полюбуйся. Драко достал телефон из кармана, нашёл что-то в галерее и протянул мне. Фотография на экране. Я сразу узнал стену в подъезде по одному лишь цвету зелёной краски, местами облупившейся. Чёрным маркером на ней было написано: Рыбы не говорят, а пароходы по ним не плачут. На шее тащу якоря, а ты — корабельная мачта. Я где-то внизу, у ног Твоих разбиваюсь, вою. А ты, полумёртвый бог, Стелешь красный ковёр герою. Твою мать. Твою же мать! Нихрена Джим меня не простил. Он врал мне, и сейчас это было ясно, как день, потому что он не простил и Драко, очевидно, судя по этим строчкам. Месть ждала меня: притаилась за углом, дышала в затылок, заносила кинжал над спиной. — Он написал это в ту ночь, когда я забрал его? — Да. — Ты стёр это со стены? — Нет. Рука не поднялась. — Почему не показал мне раньше? Мог ведь отправить эту чёртову фотку! Я взбесился, потому что сгорал в чувстве, будто меня водят за нос, обманывают, вечно что-то скрывают, и всегда это касалось этих двоих и всего, что между ними — Драко не отвечал на вопросы прямо и ясно, только путал своими загадками и подтекстами, и меня это изводило, потому что если уж он меня выбрал, то какого хрена не говорит со мной по-человечески? — Мог. Много чего мог. Я защищал его, Гарри. Я всегда его защищал. — Что это, блять, значит? Он не успел ответить на этот вопрос — в дверь постучали. Я зарычал, вернул Драко телефон и пошёл открывать. В голове мелькнула вспышка надежды: вдруг это Джим. Глупо, конечно, но всё-таки я помолился об этом. — Дрянь, — послышался за спиной голос Драко. Я фыркнул, пылая злостью пересёк коридор и резко распахнул дверь — та ударилась ручкой о стену. На пороге стоял Рон. И два мракоборца. Я весь покрылся чёрным ужасом: от макушки до пяток. Почему они здесь? Что случилось с Джимом? — Рон? Почему ты здесь? Он смотрел на меня, как на мерзкое вонючее отродье. Сморщился, сверлил злым взглядом, обливал ядом. Никогда прежде не видел его таким. Я услышал шаги Драко за спиной. — Знаешь, Гарри, мы ведь и правда верили, что ты святой. Я, блять, верил. — Что? Рон махнул головой, и мракоборцы ввалились в коридор. Я даже рта открыть не успел, когда меня обездвижили заклинанием, прижали лицом к стене и заломали руки за спину. Щёлкнули блокирующие магию наручники. Стандартная процедура задержания. Но какого чёрта меня задерживают? Мой лучший друг, мать его! — Какого хера ты делаешь? — сквозь одеревеневшие мышцы я силился вырваться, но это то же самое, что пытаться проломить крышку гроба голыми руками. — Отойди, Малфой, — зарычал Рон, а я не видел, что происходит за моей спиной. — В глаза мне посмотри, — ледяным голосом процедил Драко. — Я сейчас тебе эти ебучие глаза выжгу, если попытаешься залезть мне в голову. Откуда он знает? Он никогда не видел Драко без очков, он не в курсе о его магии. Какого чёрта происходит? — Уводите его, парни, — приказал Рон. Я взбесился. Этот день окончательно выпотрошил мой ничего не понимающий мозг, покатал на американских горках из отчаяния, чувства вины, облегчения, любви, животной страсти, беспомощности, отрицания, гнева и ещё тысячи чувств, в которых я уже совершенно запутался. — А обвинения и права зачитать не планируешь? Поговори со мной, сука! — орал я в чужих руках. Рон обошёл меня, схватил за волосы и отлепил моё лицо от стены. Приблизился и зашипел с ненавистью. — Хуй тебе, а не права. А если бы это была Рози? Или Хьюго? — он ударил меня головой о стену, и в ушах зазвенело, боль вспыхнула под черепной коробкой. — Уизли, руки свои поганые убрал! — прорычал Драко. — Стой, где стоишь, Малфой, пока я тебя следом не повязал. Ты повестку позже получишь — на суде встретимся. На каком, блять, суде? Хлопком аппарации меня утянуло в темноту.* * *
Думаю, это моя последняя запись. Меня посадили в изолятор временного содержания, и я видел, как трясло Рона, когда он поворачивал ключ в замке. Я спрашивал, какого хера вообще творится, но он молчал. Только спустя два дня со мной начали разговаривать. Когда-то я задавался вопросом: если Джим — первый волчонок из той русской песни, то кто второй? Теперь знаю. Я. Джим всучил меня мракоборцам с громкими обвинениями в совращении и насилии. Такая хуйня. Меня мучили допросами. Рон не появлялся — вместо него работал Цербер Лангарм, его заместитель. Он пробовал быть со мной мягким и добрым, пробовал бить по лицу и орать, чтобы я хоть слово сказал, но я молчал. Молчал до последнего, пока он не взбесился и не оставил меня в покое, обещая, что Визенгамот со мной разберётся. Гермиона приходила. Хорошо, что без детей. Меня всегда на визитах выводили в небольшую комнату с бетонными стенами, единственной дверью, металлическим столом и двумя стульями, чтобы пообщаться с теми, кто навещал меня до суда. Она плакала. Она верила Джиму. И Рон верил. И все верили. Я видел эту ярость, бьющую чёрным крылом, в глазах всех, кто приходил ко мне. Никто из них даже не допускал мысли, что я невиновен. И я был с ними согласен, потому что и сам себя винил каждый чёртов день, на каждой странице этого грёбаного дневника, но всё-таки в глубине души мне было так больно от того, что даже Гермиона и Рон не верили в меня ни на грамм, не допускали и мысли о презумпции моей невиновности. Я сначала отказывался от адвоката, но потом Драко уговорил меня — написал сухое письмо, в котором читался миллиард подтекстов. «Прости, что не успел тебе ничего объяснить. Тебя сгубила моя любовь к тебе в тот день. Я не должен был забирать у нас столько времени. Прости. Согласись на грёбаного адвоката. Я отправляю его к тебе уже в третий раз. Прекрати отказываться. Ни с кем не говори без защиты. Не вздумай ни в чём сознаваться. Не вздумай, блять, я же знаю, что ты попробуешь! Мы со всем разберёмся. Я тебя вытащу. И если тебе хотя бы на каплю на меня не наплевать, согласись, твою мать, на защиту, иначе нихрена у меня не получится достать тебя из задницы, в которой мы теперь все оказались. Я приду к тебе скоро. И когда приду, хочу видеть тебя в адеквате». И мы наняли адвоката, да. Очень хорошего. Но есть проблема. Даже если он поможет мне, даже если вытащит меня из-за решётки, то что будет с самыми главными и важными для меня людьми? С теми, кого я, собственно, и пытаюсь защитить? Я не собираюсь себя отстаивать. Я приму вину полностью и безоговорочно, чтобы спасти людей, которые мне дороги, если этот адвокат хоть на шаг оступится. Этот дневник — самая главная защита на крайний случай, но здесь слишком много личного, поэтому я не отдам его ни адвокату, ни мракоборцам, которые ведут моё дело, ни друзьям, которые в меня не верят, ни службе опеки, ни судье. Я отдам его только одному человеку. И пусть этот человек сам решает, что с ним делать. Потому что я ему доверяю. Итак, Драко должен прийти через час. И пока у меня есть целых шестьдесят минут, чтобы подобрать последние слова, я попытаюсь это сделать. Во-первых, ещё раз: я тебе доверяю. Ты меня понял? И если ты захочешь спрятать этот блокнот и всю эту историю за семью замками и никому никогда не показывать — так и делай. Я готов. Делай, что считаешь нужным. Может, ты захочешь показать это Джиму. Не знаю, хорошая ли это идея, в любом случае, ты разберёшься. Но, пожалуйста, скажи ему, потому что я хочу, чтобы он знал: я люблю его даже несмотря на всё, что он сделал. Даже несмотря на то, что его стараниями я сижу в изоляторе. Потому что я его понимаю. Потому что за тебя я бы сделал то же самое. Потому что мы оба любим тебя так сильно, что потопили нас всех. Мы сами направили наш корабль на скалы, и хуёвый я капитан, раз так и не вырулил, и нас размотало обломками по волнам. Не знаю, получится ли у нас выплыть к берегу. Я уже много чего сказал, конечно. Но если вот это может стать последним, пусть оно будет для тебя. Я так и не успел сказать тебе эти слова. Я говорил их Джиму с десяток раз, но тебе — никогда. Потому что моя любовь к нему лежит сверху, её легко достать с языка, но к тебе… Любовь к тебе нужно вырывать глубоко из груди. Я люблю тебя. Всё, что я к тебе чувствую, и что я испытывал эти несколько месяцев, и как я относился к тебе, и как реагировал на твои слова и действия — всё подробно описано на предыдущих страницах. Но этого всё равно мало. Чертовски мало, чтобы сказать, как много ты для меня значишь. Ты всё для меня. Я отдаю тебе этот дневник и вверяю тебе в руки свою судьбу, и если ты казнишь меня, чтобы спасти себя и Джима, я согласен. Потому что я люблю тебя и приму любое твоё решение. Я уже сказал адвокату, что твоё слово будет решающим. И сейчас я понимаю, что писал это всё, наверное, не столько для того, чтобы оставить нас максимально (ну, насколько это возможно) чистыми в этой истории. Я писал это для тебя. Я хочу, чтобы ты знал. Каждый взгляд. Каждая улыбка. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый стон. Каждая ночь и каждый день. Всё — настоящее. И душа моя утонула в глазах твоих в тот самый день, когда ты впервые снял очки — двадцать четвёртого ноября. И сердце моё оставлено в пепельнице на твоей кухне ночью четырнадцатого декабря. И тело моё расплавлено под твоими пальцами в спальне на втором этаже на Новый год, и навсегда оно тебе принадлежит. А всё остальное — и прошлое, и настоящее, и будущее — тебе я вручаю теперь вместе с этим блокнотом. На этом у меня, пожалуй всё. Осталось семь минут. Надеюсь, смогу поцеловать тебя ещё раз. Я люблю тебя, Драко Малфой.21.11.2012 — 31.03.2013
Гарри Джеймс Поттер
