13. Круги на воде
5 апреля 2026 г., 02:58
Все красные флаги, которые я устал считать ещё на первых страницах, давно уже превратились в ковёр, по которому иду. Иду и изо всех сил пытаюсь распутать клубок, в который закрутило. Привык, что все мои догадки, предположения и даже полные абсолютной уверенности суждения с треском разбивались о полы нашего дома, и в какой-то момент удивляться почти перестал, как будто просто сталкивался с очередным: «Да, снова всё совершенно не так, как казалось на первый взгляд». Люди только думают, что всё про себя знают. Я думал, что всё про себя знал. Типа могу предугадать собственные реакции на события, типа могу с уверенность заявить о собственных принципах и убеждениях, типа достаточно взрослый, опытный и повидавший дерьма, чтобы верить хотя бы себе. Я, чёрт возьми, войну выиграл с целой ордой тёмных волшебников. А вот с самим собой так и не смог. И даже война не готовила меня к тому, что есть в жизни вещи куда более простые и камерные — они помещаются в несколько комнат в доме, а, может, даже способны уложиться в кармане — которые, тем не менее, влияют на тебя куда сильнее, чем масштабные катастрофы. Они прогрызают в тебе дыру постепенно, как когда животное лижет рану и делает себе этим только хуже, превращая незначительную царапину в огромный нарыв. Я думал, что всё про себя знаю. Я был уверен, что зализывать рану — это хорошая идея.
Поскольку Джима отстранили от занятий до конца недели, он торчал дома, пока я был на работе. В основном с Сашей. Иногда с Драко, однако после того, как малой отдал мне стихотворение на кухне утром тридцать первого января, тот вёл себя немного прохладнее. Поскольку мы обсудили, что будем продолжать в том же духе, плана придерживались. И это работало. Вот только… работать стало иначе. Не так, как раньше. Вещи менялись постепенно, незаметно, как это всегда и бывает, и сейчас мне даже сложно отследить, в чём конкретно оно проявлялось, но я постараюсь сделать это чуть дальше.
Примерно в том же ритме прошла и следующая неделя, когда Джим вернулся в школу. Вёл себя, как хороший, примерный, даже послушный ребёнок. Учился, рисовал, не истерил, посещал занятия в автошколе и живо рассказывал, как ему нравится практика.
Иногда после работы я мчал домой к Драко, где мы очень громко занимались охуенным сексом. Иногда мы прятались в его спальне на Гриммо, пожирая друг друга в украденных поцелуях. Чувствовали себя подростками, которые вынуждены скрываться, но это добавляло своего шарма. Я обожал каждый миг рядом с ним, я обожал его всего. После одного из таких поцелуев за закрытой дверью он оторвался от моих губ и посмотрел в глаза очень серьёзно.
— Давай расскажем ему.
— Как мы ебались прошлой ночью? — я не смог удержаться от смеха.
— Блять, Гарри! Как ляпнешь какую-нибудь фамильярную чушь, так уши в трубочку сворачиваются. Вы с Джимом друг друга стоите.
Мы свели это к шутке, а ведь то была, на самом деле, разумная мысль. Стоило бы с ней согласиться, и стоило бы рассказать, пока не стало слишком поздно. Но мне тогда казалось, что всё хорошо. Зачем портить такое прекрасное, светлое время? Вот мы и не стали портить. И это сделало всё только хуже.
Вечерами мы втроём смотрели фильмы на ноуте, готовили ужины, слушали пластинки на проигрывателе или ездили кататься на гелике. Я давал Джиму порулить на пустых дорогах. То была какая-то другая, лучшая жизнь. Сейчас она кажется мне сном. Мы прекрасно держались. Мы были нормальными. Это были самые спокойные две недели на Гриммо.
Однако вот что стало работать не так, как раньше. Я говорил, что превратился в канат между этими двумя, и все две недели оно ощущалось дьявольски сильно, как будто этим канатом меня и душило, пусть и никогда не проговаривалось вслух, лишь искрило в микродвижениях, в коротких взглядах, в оборванных фразах. Они как будто начали бороться за моё внимание. Рвать меня на части, заставляя ежеминутно выбирать, кого из них я люблю больше. Странно. Неприятно. Ново. Скользко. Липко. Тревожно. Особенно в этом плане меня пугал Драко, потому что от Джима можно было ожидать чего-то подобного, но он-то куда погнал? Например, когда я готовил, Джим подходил ко мне со спины и выглядывал из-за плеча, ударяя леденцом о зубы, и я чувствовал запах карамели со вкусом колы, и он зависал так, опаляя мою щёку своим дыханием. Подобное он делал и раньше, но только теперь я начал по-настоящему понимать, зачем и почему он это делает. Как и начал замечать, как реагирует на это Драко: или как бы случайно толкал, или что-то рычал себе под нос, или громко ронял что-то на пол, хотя неуклюжестью никогда не отличался, и нам всем было понятно, что он делает это специально. Или, например, когда мы смотрели какой-нибудь фильм на диване, и Драко падал головой мне на плечо, а Джим вдруг смотрел на него волком, а то и вовсе поднимался, закрывал крышку ноутбука и, ругаясь, что фильм отстойный, уходил к себе в комнату. Я чувствовал, как вот эта обоюдная и совершенно новая ревность затягивает наш корабль в шторм. Тучи клубятся, молнии сверкают на горизонте, волны вздымаются. Но я же капитан, верно? Старался вырулить. Я спрашивал у Драко прямо, но увиливал от любых попыток поговорить на эту тему, отвлекая поцелуями или пустой болтовнёй. Что же касается Джима… что ж, Джим решил ситуацию по-своему. И канат к ебеням разорвало. И мачта сломалась, и волны пробили днище, и вода стала заливаться в трюм.
Это случилось в ночь с двенадцатое на тринадцатое февраля. Да, именно тогда всё изменилось. И здесь я должен оставить для вас последнее предупреждение, короткое и простое. Перестаньте читать, пока не стало слишком поздно. Пока вы не утонули вместе с нами.
В тот день Драко до позднего вечера работал, так что на Гриммо не явился, но мы с Джимом провели неплохой вечер вдвоём. Правда, малой странно на меня косился за ужином, когда я выпил в одно лицо бутылку вина, но вот такое было настроение: на работе устал, закружился в собственных мыслях и хотел куда-нибудь спрятаться. Мне было тревожно от происходящего, да и в целом эти две недели спокойствия казались затишьем перед бурей, и здесь чутьё в очередной раз не подвело.
Было уже за полночь, а я всё ворочался в кровати. Даже приличная доза алкоголя не давала уснуть. Я думал. Обо всём, что вам рассказываю, в общем-то, и думал. В голове роилась куча мыслей, беспокойный мозг не давал провалиться в благословенную темноту. И почему это серое вещество иногда оборачивается против нас самих?
Я услышал тихие шаги босиком по паркету на этаже. Удивительно, как мы даже на слух можем определить и запомнить походку человека. Даже глаза не нужны: всего пара шорохов, и ты точно распознаешь те самые, даже если вокруг будут ходить десятки других людей. И иногда эти звуки — осторожные касания ступней, шуршание пальцев по стенам, тихое дыхание — до такой степени впиваются в память и остаются выжженными на подкорке, что даже когда человека уже давно нет, ты всё равно слышишь его шаги. Ложишься спать и вот — показалось, всего на секунду — что он топает по коридору из ванной в свою спальню. Или сидишь в кресле в гостиной и читаешь книгу, а он вроде как прошёл за спиной — наверное, на кухню. А потом вспоминаешь, что его не может быть в этом доме. И каменеешь от ужаса, потому что готов поклясться: слышал ведь только что. Но мозг тебя обманывает, разуем подводит — вот такая забавная шутка, от которой хочется взвыть. Я наизусть выучил звук, с которым Джим перемещался по дому — могу воспроизвести его в своей голове с точностью, потому что я чувствовал даже вес, с которым его тело давит на пол. И я до сих пор слышу его шаги. Мне кажется, что он дома. Мне кажется.
Он приближался к моей спальне. Я уже знал, что это значит, поэтому откинул одеяло ещё до того, как он перешагнул порог. Запереживал, что причина его появления — очередной приступ (они случались в последнее время нечасто, но всё-таки примерно раз в неделю бывало).
— Не больно? — тут же спросил, чтобы знать, к чему готовиться.
— Нет, всё отлично. Просто соскучился.
Соскучился. Такая причина его появлений была наиболее частой, так что я не удивился.
— Иди сюда.
В темноте, к которой глаза уже давно привыкли, он забрался под одеяло и уткнулся носом мне в ключицу, как обычно делал, и я обнял его за плечи. Тепло. От его размеренного дыхания стало спокойнее. Мысли начали растекаться в стороны, беспокойный мозг присмирел. Я уже как-то упоминал, что мы нередко спали в одной кровати, и этот раз не был каким-то особенным: он всегда зарывался в меня, как в кокон, я накрывал его одеялом, обнимал, и мы вырубались — крепко и без сновидений, потому что нам обоим вместе было спокойнее. Иногда перед тем, как уснуть, мы подолгу болтали — разговор мог затянуться на час или даже больше, и темы всегда находились самые разные: воспоминания (его — о детстве, мои — о войне), искусство (биография Энди Уорхола, которую подарил ему Драко, зачаровывала, когда Джим пересказывал в красках, приправляя собственными рассуждениями), творчество (он объяснял мне принцип золотого сечения или смысл «Божественной комедии» Данте), машины (я делился впечатлениями о разных моделях, на которых успел покататься)… В общем, темы никогда не повторялись и выбирались нами совершенно случайно, под настроение. Сегодня без разговоров. Так тоже бывало. Я просто был рад, что он здесь.
Мне нравился этот запах: кислые ягоды, карамель, газировка, мятная жвачка, буйная молодость. Упал в его волосы. Мягкие. Приятное покалывание на кончиках нервных окончаний.
Но эта ночь оказалась совсем не такой, как все предыдущие. Когда я уже начал проваливаться в долгожданный сон, он оторвал голову от моей груди, невесомо порхнул пальцами по лопаткам и потянулся к моему лицу. У меня в голове была бутылка вина, но она не являлась причиной тому, что произошло — причиной были мои демоны. Или его демоны. Или наши общие. Он поцеловал меня. А я ответил. И мне понравилось.
У него вкус вишни, колы и сахара. Он пахнет, как прозрение, и ощущается, как эйфория. Каждое его микродвижение — искусство. И уж не знаю, дано ли ему вот это природой, или оно просто следствие большого сексуального опыта, но целовался он где-то на грани между «мне нравится эта сладкая нежность» и «сука, я сейчас кончу от твоего языка».
Он впивался ногтями мне в кожу, прижимая всем телом к себе. Напористый. Наглый. Он брал от жизни всё, что хотел, выбивал дверь с ноги, забирал и молча сваливал. И сейчас он хотел меня. Это чувствовалось в жадном поцелуе, который он вырывал клешнями, а я отвечал, не в силах остановиться — заплетался в его языке, покрывался мурашками от настойчивых пальцев, что пересчитывали мои рёбра. Меня в нём выключило. И он всё контролировал, каждый мой вдох и выдох, а я не контролировал ровным счётом ни-ху-я.
Опустился к моей шее. Бесконечно долго целовал, лизал, кусал, сосал, заставлял меня биться в его руках, подставляться и тонуть. У меня сердце колотилось отбойным молотком, и я не сдержал тихого стона, и его это завело, и он брал глубже, перемещался дальше, сильнее прижимал меня к себе, обхватив за задницу, извивался о мою грудь, откровенно ловя кайф от управления, от моей кожи, от моего тела, и в нём кипела какая-то безумная сила, и он вёл меня за собой, потому что он был здесь главным, а у меня, блять, стоял на него! Пиздец? Пиздец. Пиздец, да куда ты гонишь!
— Стой.
Задыхаясь, я выгнулся, вырываясь из его рук, но он молча забрал обратно, потому что он рулил, а я не мог сопротивляться — рассыпался в его уверенности и какой-то неадекватной властности. Он переместился от моей шеи к ключицам, рисуя по ним языком и пробивая меня дрожью, а потом провёл влажную раскаленную линию вверх, к подбородку, и снова впился в губы, и это было совершенно нелегально, потому что для того, что он делал своим ебучим языком, нужно письменное разрешение, как на хранение самого страшного темномагического артефакта. И даже бог не в курсе, каких усилий мне стоило разорвать этот поцелуй, хотя я-то знаю, потому что где-то уже на границе с тем, чтобы полностью отдаться ему в подчинение, задался вопросом, как Драко вообще это удалось в своё время, и вспомнил самое драгоценное лицо на свете. Вспомнил бензиновые глаза, которые просверлили осуждением. И это отрезвило, как поток ледяной воды, вылитый прямо в кровать.
— Стой, блять!
Он разочарованно застонал мне в губы.
— Да брось, это всего лишь секс. Расслабься и кайфуй.
— Нет, Джим, не всего лишь, — я отодвинул его от себя, пытаясь отдышаться. — Мы, блин, живём в одном доме, я старше тебя вдвое, и я твой грёбаный опекун. Тормози.
Я отодвинул его от себя, стараясь восстановить дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце. Он разочарованно фыркнул.
— Хуйня. Самому не смешно? Кончай ломаться, ты давно уже влип.
Да. И нет. В смысле, я влип, конечно, и вот сейчас окончательно это понял: я влип, мне пизда, меня накрыло, я ёбнутый, меня надо изолировать от общества или пристрелить, как больное животное, чтобы не мучилось. Осознание припечатало к кровати с такой силой, что я заистерил, заметался в собственной голове, пытаясь перекричать бред вопящих мыслей, и это был настоящий кошмар, а я всё никак не просыпался. Господи, я до сих пор не проснулся!
— Завязывай, Джим. Грань.
Я пытался удержать его в ладонях, а у самого мозги плавились от запаха колы, потому что в этом пацане плескалось столько секса, что можно было брать стакан и заливать себе в глотку. Но это не помогало. Даже это грёбаное стоп-слово не сработало, и я вдруг понял, что применяю его не только к Джиму, но и к самому себе, и оно на меня не действовало! Он уже понял, что у меня предохранители горели.
— Га-а-рри-и-и, — он снова придвинулся, растягивая моё имя, как ежевичную жвачку. Нашел губами ухо и опустил руку на мучивший меня стояк под тканью боксеров, сжимая под пальцами. Пробрало до самых костей. Даже не заметил, как толкнулся навстречу. Какая же сука. — Ты хочешь меня.
Всего лишь констатация факта, но эти быстрые слова шёпотом обожгли. Куда я вляпался, твою мать, куда вляпался…
— Нет. НЕТ!
Я подорвался, откидывая одеяло, стянул с тумбочки очки и пачку сигарет.
— И куда ты? — он сел на кровати.
— Буду спать в другой комнате.
— Блять, да хватит уже корчить из себя обиженную невинность! У тебя, блин, стоит на меня. Отпусти. Потрахались — забыли.
— Джим, — я резко развернулся к нему, кровь пульсировала в висках. — Мы. Никогда. Не будем. Трахаться.
— Даже если ты сам хочешь?
Насмешливый тон бил по мне волнами стыда. Сам же виноват. Сам же поддался. Сам же ответил. Сам же извивался в его руках, подставляя шею. Я мог сколько угодно убеждать себя, что это неправда, что это минутное помешательство, что я якобы не хочу. Я мог сколько угодно искать причины, но все они всё равно свелись бы к одной: я, блять, хотел этого. Спорить бессмысленно. Но падать обратно в его запах — фатально.
— Да, даже если я сам хочу.
— Да в чём проблема-то? — он уже откровенно злился. — Я хочу. Ты хочешь. Нахрена останавливаться? И не заливай мне эту хуйню про опекунство, возраст и что ещё там придумаешь, потому что ничего из этого списка не мешало тебе любоваться тем, как я сосусь с Драко, или самому пару минут назад засунуть язык мне в рот по самые гланды!
Да, давай, мочи. Из дробовика с расстояния вытянутой руки: на нахуй, прямо в живот, жри дробь и метал. Жёстко. Как пощёчина. И всё-таки правда: никакое это не оправдание. Лишь остатки принципов, в которых я некогда был так уверен, за которыми так отчаянно пытался спрятаться.
Я провел рукой по лицу. Это мне за грехи. За все, что накопились за жизнь, и даже за те, которые ещё не совершил. Он был прав. Как всегда и во всём, что касалось меня или Драко. Он видел нас насквозь. Но этого не будет. Я спятил, но не до такой степени. И я люблю другого человека. И мне ещё предстоит вылить на себя помойное ведро, полное отвращения к самому себе, когда посмотрю Драко в глаза после вот этого. Чёрт, да как я вообще ему в глаза посмотрю-то?
Выдохнул. Надел очки, сжал в руке и пачку сигарет. Покачал головой.
— Да, ты прав. Причина в другом. Для тебя секс — это просто секс. А для меня — нет. Ты мне дорог, Джим, очень дорог. Ты бесценное сокровище. И я не могу переспать с тобой, потому что то, что я к тебе чувствую, в рамки постели не укладывается. И я прошу тебя: не ломай всё хорошее, что успело вырасти между нами.
Я вышел из комнаты, но уже в коридоре услышал, как он зарычал, накрыл лицо подушкой и заорал в неё. И этот крик не был жалобным или полным раскаяния — он был, сука, ЗЛЫМ. И отчаянным. Как последний.
(меня тошнит) «люблю», но он леденел, и у меня всё внутри скручивалось в спираль, потому что о нет, сука, нет, это было другое «люблю». Это было «люблю», от которого, я вам клянусь, мне захотелось разрыдаться, достать из комода нож для писем и вскрыть им себе вены. Это было моё «люблю». То же самое «люблю», которое я сказал Джиму. То же самое «люблю», которое мы с Драко никогда не говорили друг другу вслух.
(господи), хочу, чтобы этот дневник был представлен суду и зачитан вслух. От самого начала до самого конца. И пусть это займёт часы, и пусть у присяжных задницы станут квадратными от долгого сидения на лавочках, и пусть у всех волосы встанут дыбом, но никто, блять, не уйдёт, пока история эта не будет рассказана до конца, а я буду писать, пока ещё могу, и все последующие заметки буду делать уже по свежим следам. И все воспоминания, которые мне покажутся важными, сохраню в Омуте памяти.
И даже если я сдохну, а такой вариант тоже не исключаю, я хочу, чтобы у них всё было в порядке. Вытащите Джима. Вытащите Драко. Он был самым рассудительным из нас троих, он старался больше всех, он искренне хотел помочь, он пытался всё исправить. И если так уж выйдет, что со мной что-то случится, а вы наплюёте на этот дневник и сделаете то, что, вы знаете, будет совершенно несправедливо, я вернусь к вам с того света мстительным неупокоившимся призраком и каждую секунду каждого дня, выражаясь словами Драко, буду превращать ваш мозг в чернослив.
И всё же. Надеюсь, я ошибаюсь. Надеюсь, лет через тридцать, когда мы с Драко и Джимом будем сидеть на вилле где-нибудь в Испании, наслаждаясь закатом, я по приколу вынесу им этот потрёпанный чёрный блокнот и скажу: «Прикиньте, что нашёл? Вот это мы с вами сейчас посмеёмся».
А пока… просто буду записывать дальше. И пытаться хоть что-то исправить. Пока у меня есть руки, не посмею опускать их.
Теперь ни вы, ни я, ни кто-либо ещё на этой земле не знает, чем всё закончится. И я не хотел бы узнавать. Я хотел бы вернуться в тот день, когда мы катались на тележке по супермаркету и орали песни в машине. Остаться в нём навсегда.
Но, как бы я ни кричал, как бы ни бился лбом о пол, как бы ни умолял какую-то неизвестную силу вернуть мне их обоих обратно, ничего не менялось.
Шарф Драко больше не висит в коридоре.
Джим больше не включает мне новые песни.
Мы больше не спорим о книгах на диване.
И мне всё ещё мерещатся их шаги в пустых коридорах.
В ящике храню два портрета: мой и Драко. На прикроватной тумбе лежит «Бесконечная шутка». На заставке телефона стоит наша общая фотография. Висит в шкафу куртка, которую подарил мне Джим. И крутятся наши общие песни в плеере. Это всё, что у меня осталось.
Когда люди умирают или уходят, мы очень много времени проводим не с их трупами и не с памятью о них, а с их вещами. Мы перебираем их, раскладываем по коробкам, подносим к лицу, вдыхаем знакомые запахи и плачем, потому что вот в этой кофте, в этом одеяле, в этих листах бумаги столько жизни осталось… Больше, чем в теле. И тело это или где-то там, в земле, пожираемое червями, или где-то там, далеко от наших объятий, а вещи эти здесь. Казалось бы. Какая-то посуда. Какая-то мебель. Какие-то винтажные шмотки, которые стали мне нравиться. Какая-то тачка, что стоит у дома. Какие-то подарки, что мы делали друг другу. Какой-то виниловый проигрыватель в гостиной. Что нас окружает? Оторванные куски нас самих, при этом никак к нам не относящиеся, но мы придаём им ценность, мы любим их, мы трогаем их руками, оставляя отпечатки пальцев. Что они про нас расскажут? Когда кто-то найдёт мой труп, в моём теле не будет жизни — оно ничего рассказать уже не сможет. Однако за меня говорить будет вот эта куртка с надписями, нашивками и значками, на которой каждое слово важно, вот эта пачка сигарет в моём кармане, вот этот телефон с фотографией трёх счастливых людей на заставке. И вот этот текст, который вы сейчас читаете.
И я снова бросаю монетку.
Молюсь: «Орёл».
Неважно: нож, верёвка, таблетки.
Лишь бы труп мой кто мелом обвёл.
Жаль, удача меня не балует.
Я в этой партии пешка.
Монета крутится.
Со звоном падает.
Опять решка.
* * *
Утро пиздец не задалось. Воспоминания о том, что случилось ночью, давили на виски. Ужасно. Но горячо. Стрёмно. Но охуенно. Со мной случилось ровно то же самое, что случилось тогда с Драко в Мэноре, вот только зашло оно куда дальше, потому что выдержки у меня было непозволительно мало. Спасибо, что хотя бы совсем не сдурел и не перешёл последнюю черту, а ведь она была близко, дьявольски близко, примерно на расстоянии стояка. Придурок. Спал очень плохо (в комнате Драко, к слову), встал косматым волком и был готов убить первого, кто со мной заговорит. Принял горячий душ и даже как-то почистил зубы перед наглухо запотевшим зеркалом, глядя куда-то в стену, потому что перед глазами всё стояли картинки прошедшей ночи. Натянул на себя джинсы и простую чёрную футболку. Спустился вниз, надеясь, что спасёт хотя бы кофе, и затормозил в коридоре. Драко закрыл за собой входную дверь. Ладно, я передумал: если вот он заговорит со мной первым, это утро станет хоть на каплю приятнее. Только в груди на четвёртом ребре неприятно бьётся йо-йо, потому что нужно будет как-то рассказать ему… Нужно ведь? Или не стоит? Нет, молчать точно не смогу. Но, может, хотя бы не сегодня? Сегодня хочу просто любоваться им. Сегодня не хочу рассказывать. Я решил оттянуть момент признания и сделать вид, что всё у нас нормально. Как будто, блять, у нас хоть когда-нибудь хоть что-нибудь было нормально. — Привет. Ты чего так рано? Впрочем, я вспомнил причину: сегодня ведь у Саши внеплановый выходной, а потому Драко хотел побыть у нас, дожидаясь малого из школы. По лестнице застучали шаги: Джим проснулся и на удивление бодро спешил вниз. На него сейчас даже смотреть не смогу. Драко снял тёмные очки и завис с ними в руке. Стоял и пялился на меня. Во все глаза. Во все свои бензиновые, стремительно темнеющие, покрывающиеся ледяной коркой глаза. Господи, что… — Привет, Драко! Вот кто точно выспался. И как ему это удалось вообще? Джим спрыгнул с последней ступени, одетый в свою любимую бордовую футболку и мягкие чёрные треники, да так и замер, потому что наш общий предмет обожания сверлил меня глазами с такой злостью, будто вот-вот достанет палочку и начнет пытать Круцио. Джим посмотрел на меня. Медленно опустил взгляд на мою шею. И поморщился, как будто увидел там по меньшей мере рваную кровоточащую рану. — А-а-ай, бля-я-ять. Ай. Блять. До меня дошло, наконец. Драко сделал три быстрых шага вперёд, и мою челюсть обожгло вспышкой боли прежде, чем я успел заметить летящий в неё кулак. Со стоном поднял руку к онемевшему лицу, а он уже переключился на Джима. Пацан поднял вверх руки и отступал назад, а Драко уничтожал его каждым новым шагом, как если бы накрывал жука куполом стеклянной банки. — Так, спокойно, — пытался усмирить тигра Джим, продолжая пятиться, — не начинай, давай поговорим, как взрослые люди. — КАК ВЗРОСЛЫЕ ЛЮДИ? — взорвался Драко. — Тебе небо не жмёт, когда на такую гору лезешь? Джим остановился, хищно ухмыляясь. — Гора. Охуенная. Ему прилетело кулаком в живот. Я впервые видел, чтобы Драко поднял руку на малого. Никогда раньше не трогал. Он схватил согнувшегося пополам пацана за волосы и потянул за собой в гостиную. Я замер в коридоре, всё ещё держа пальцы на ноющей челюсти. Тяжёлый удар, но заслуженный. Подошёл к зеркалу, что висело у самого выхода, и впервые за утро посмотрел на своё отражение. Пиздец. Джим меня так красиво разукрасил, будто я был очередным листом бумаги под его карандашами. Красные, фиолетовые, багрово-синие — десятки пятен по правой стороне шеи от челюсти до самой ключицы, многие из которых сплывались в одно большое. Никогда в жизни такого не видел. Меня натурально выебали засосами. — Поттер, особое приглашение надо или на своих ногах дойдешь, пока я не выломал тебе колени в обратную сторону? — послышался рычащий крик из комнаты. Господи, дай мне откатить время назад и хотя бы посмотреть в зеркало, прежде чем спускаться на первый этаж — может, я бы успел стереть эту ужасающую картину заклинанием (хотя бы частично) или, не знаю, в шарф замотаться. Хотелось во что-то укутаться, чтобы Драко этого не видел, но он, блин, уже увидел. Жесть, ну какая же жесть. Вот бы сквозь землю провалиться, раскрошить череп о пол или разбить лицом вот это самое зеркало, чтобы острые осколки впились в кожу. Но пришлось принять свою каторжную участь и тащить тело в гостиную. Я сел на диван слева от Джима — тот всё держался за живот с каким-то ужасающим выражением лица: смесь боли и злости. Можно было делать ставки, что произойдёт раньше: он кинется на Драко в попытках разорвать или его стошнит на ковер. В ударе в живот в принципе нет ничего приятного (я-то знаю не понаслышке), а для малого так вообще наверняка ощущалась, как разрыв мягких тканей. Драко резким движением палочки отодвинул журнальный стол к стене, а кресло переместил перед диваном. Сел напротив нас, как судья, убрал палочку в карман пиджака и скрестил руки на груди. — За каждое лживое слово буду откручивать по части тела. Джим фыркнул, упорно делая вид, что боль не имела никакого значения. — Ой, да ладно, как будто первый ра-а-А-АЗ, АЙ, БЛЯТЬ, ТЫ СДУРЕЛ СОВСЕМ? — он подтянул к себе босую ногу и схватился за пальцы. Как только пацан начал говорить, Драко махнул рукой и сжал её в кулак, видимо, как следует натягивая уже прекрасно изученные нервные окончания в теле Джима. Подержал несколько секунд. Отпустил. — Это предупреждение. Жду не дождусь оправданий. Вид у него был такой, что даже мне хотелось вжаться в диван и молча обтекать ужасом, однако я, наверное, храбрость обрёл, потому что слова сорвались с языка прежде, чем успел их обдумать. — А что ты хочешь услышать? Что засосы не нарисованные? Джим заржал, всё ещё держась за пальцы на ноге, а Драко разъярённо уставился на меня. — Я хочу услышать, как так вообще вышло, что у тебя шея расписная. — А ты не знаешь, как это бывает? — откровенно забавлялся пацан. — Драко, ты уже большой мальчик. Хочешь, покажу? — Пасть свою грязную захлопни! Малфой смотрел на меня. Оправданий ждал. А их не было — я хотел в ноги ему упасть и головой биться. Посмотрел в глаза, надеясь, что он чувствует это. И он почувствовал, потому что злость слегка сбавила обороты, а взгляд стал едва ли не умоляющим. — Гарри, скажи, что я ошибаюсь. Как же это было тяжело. Я, конечно, знал, что подобный разговор предстоит, но не с самого же утра! И всё-таки было у меня хотя бы одно смягчающее обстоятельство. — Ты ошибаешься. Ничего не было. Он выдохнул и поднял глаза к потолку. — Спасибо. Не знаю, кому было адресовано это слово: мне, богу, вселенной или всему и сразу. Но всё-таки… Не было секса. Но как насчёт всего остального? Однако объясняться не пришлось — Джим это сделал за меня, вальяжно развалившись на диване, когда боль, наконец, отпустила его. — Ну, «ничего» — это, наверное, ты совсем помелочился, — фыркнул пацан, скрещивая руки на груди. — Такое себе «ничего», особенно если вспомнить стоны в губы и посмотреть на твою шею. Мне нравилась его прямолинейность и честность при любых обстоятельствах, но только не в тот день. Это было слишком. Он палил в Драко откровениями, потому что привык с ним всем делиться, вот только понятия не имел, что каждым словом режет наживую без анестезии. Я видел это по выражению лица Малфоя: закрытые глаза, едва сдвинутые брови, сжатая челюсть, напряжение в скулах. Драко было больно. Он сдавил пальцами переносицу. — Даже не буду спрашивать, кто из вас двоих это начал. — Я начал, — прямо заявил Джим. — Гарри закончил. Доволен? Хотя, судя по крепкому стояку, кончить он предпочёл бы другим способом. Теперь уже я не сдержался: развернулся, схватил Джима за шею и надавил, перекрывая кислород. Он лишь захрипел с дьявольской усмешкой. — Асфиксия, серьёзно? Ты со мной флиртуешь? — перехватил меня за руку и надавил сильнее. — Души. Знаю, что хочешь. — Гарри, отпусти, ты реально сейчас только хуже сделаешь. Да, я уже понял, потому что аквамариновые глаза меня откровенно пожирали. Резко разжал пальцы и сел обратно, встряхивая рукой. Джим смеялся, а я кожей чувствовал, как Драко кроет — из него магия лилась, как парное молоко из разбитого кувшина. — Вы оба такие забавные, — пацан откинулся обратно на спинку дивана. — Отрицаете очевидное, прячетесь за своей правильностью. — Джим, это запретная территория. Хочешь, чтобы нас посадили за совращение малолетки? — А кто узнает? Боже, Драко, ещё раз слушать эту чушь про нашу с вами разницу в возрасте и какую-то там этику уже тошно. Спасибо, избавьте. Сами сначала разберитесь, кто вы мне. Я-то хотя бы могу себе честно признаться, чего хочу, а вы всё бегаете от самих себя. Как же он был прав. И как же это бесило. Драко поднялся с кресла и подошёл ко мне вплотную. Провёл языком по зубам. Взял меня за подбородок (боль прострелила пострадавшую от удара челюсть) и повернул мою голову, разглядывая засосы на шее. Долго смотрел, пристально. Мне стало совершенно не по себе. И вдруг — тихо, но ровно и уверенно, он вынес приговор. — Не своди. Джим удивлённо выгнул бровь, а я поперхнулся воздухом. Драко отпустил мой подбородок. — Что? — Не своди, — повторил всё так же ровно. Волны серой пены в глазах заплескались. Он не шутит. Его это тащит. И если можно пробить в жизни дно, то прямо сейчас мы разъебались о литосферу. — Чтоб я сдох, — выдохнул Джим. — Ты не прикалывался. — Я говорил, что не шучу, — пожал плечами Драко и повернулся к нему корпусом. — Ты так и не ответил. Хочешь? Да или нет? Меня откатило в то утро, когда Джим пришёл ко мне в спальню, и они с Драко разговаривали без слов через его глаза. Вороны осознания бились в стёкла моих мыслей. Я начал понимать. Джим ответил без слов. Придвинулся ближе, снизу вверх глядя Драко в глаза. Ещё ближе. Потянулся к его животу, нырнул лицом в распахнутые полы пиджака, схватил зубами заправленную в брюки белую рубашку и потянул на себя. Я прозрел. Драко повернул ко мне голову. — Да или нет? Простой вопрос. Я открыл рот. Я хотел сказать «нет». Одно моё слово могло это остановить. Они бы послушались, как всегда слушались. Мы бы не стали. Мы бы всё забыли. Но я всё сидел с приоткрытыми губами, пока Джим продолжал оттягивать зубами белую рубашку, и слово «нет» замёрзло на моём языке. Там и сгнило. — Да. Драко взял меня за руку. Я взял за руку Джима. Мы вышли из гостиной. Медленно, скованные цепью, поднялись по лестнице. Вошли в мою комнату. Опустились на незаправленную кровать, в которой я этой ночью не спал. Сели на белое одеяло, образовывая круг. Драко снял с себя пиджак и бросил на край. Потом снял с Джима футболку. Нас всех трясло. И меня, кажется, в особенности: колошматило так, будто в комнате температура была сильно ниже нуля. Они оба словно точно знали, что делают. Откуда они это знали? Я нихрена не знал. Я просто шёл за ними. Позволил Драко снять и с себя футболку. В какой-то момент обрёл смелость и расстегнул его белую рубашку, медленно стаскивая с плечей. Драко потянулся ко мне. И поцеловал. Лёд, кедр, озон, морская соль. Я потерялся в ощущениях. Тело растекалось по кровати, язык едва слушался, но я пил его дыхание, и он пил моё, пока первым не разорвал поцелуй. Он посмотрел на Джима. Слегка дёрнул головой. И потянулся к нему. Поцеловал. Я смотрел на них, пьяный этим моментом, и погибал, потому что мне это нравилось. Они целовались так, будто взлетали. Пальцы Драко скользили по тонкой шее. Он отпустил его из своих губ, повернул его голову ко мне, намекая, и я намёк понял: придвинулся к Джиму, забирая себе. Кола, вишня, жвачка. Драко мягко влился в нас потоком морской воды, и мы расщепились на атомы, все трое, в одном поцелуе, и молекулы наших сознаний перепутались в воздухе, и мы стали одним целым, неделимым настолько, что я даже перестал понимать, где кончается мой язык и начинаются их языки, да и где чей я потерял тоже. Мы целовались и все вместе, и по очереди друг с другом, и в барабанных перепонках у меня шумело, как если бы сразу к обоим ушам приложили огромные раковины. И это было… боже, это было так хорошо. Я бы целовал их вечно. И Драко всё ещё был нашим медиатором: он вёл, он направлял, он подталкивал, и мы отдались ему на растерзание. Я опустился к шее Драко, покрывая её поцелуями, пока он был занят губами Джима. Облизывал ключицы. Окончательно скинул с него рубашку. Прикусил сосок и услышал над головой протяжный стон. И там уже начали сплетаться наши руки, кожа зашуршала о кожу, и моё тело стало их телом, а их тела стали моим, и мы были друг к другу так близко, и это было так тепло, так правильно, так нужно нам троим. Джим ставил мне новые засосы, а мы с Драко ставили засосы ему, и даже голоса у нас стали одним голосом, одним долгим стоном, и наши дыхания стали одним дыханием, горячим и жаждущим друг друга. Мы обожали друг друга. Но мы ломали друг друга. Это не секс. Это естественно, как вдох. Это ярко и светло, как чистый поток вдохновения. Это круги на воде, которые расходятся от лёгкого касания пальцев. Это любовь. Я любил их. Они любили меня. Они любили друг друга. Мы были друг у друга, и нам больше никто не был нужен. Мы превратились в одно большое пульсирующее сердце. Я медленно опустил Джима на кровать, и он вытянулся подо мной. Тонкие ключицы, светло-русые волосы по лбу и по подушке, привычка кусать губы, но сейчас лишь для того, чтобы сдержать очередной стон. Я провёл пальцами по его рёбрам, отмечая шрамы на груди поцелуями. Прохладная рука легла мне на плечо. Я бы узнал касание этих пальцев из тысячи. Оторвался от Джима и повернулся к Драко. Он мягко оттолкнул меня и наклонился над ним. Коротко поцеловал в губы и поднял руку над его грудью. — Готов? Аквамариновые глаза влажно блестели. Мы склонились над Джимом, прекрасно понимая, что будет происходить дальше. Я знал, к чему ему надо готовиться, но Джим не знал, однако он всё равно отдавался нам, он доверял, он хотел, он желал нас обоих. — Делайте. Мне в уши наливало воды. Я больше не чувствовал реальности. Наверное, я никогда её больше не почувствую. Драко мягко положил руку на его грудь. Посмотрел в глаза. И сделал то, что когда-то сделал со мной. Боже, я и не знал, что это со стороны вот так выглядит. Оказалось, я и сам не был к этому готов. Драко пускал по телу Джима волны, и оно откликалось так, будто марионетку тянули за невидимые нити. Едва касался кожи пальцами, а Джима мотало по кровати так, что позвоночник, казалось, вот-вот сломается. Он стонал, кричал, и я видел, как стоит его член под чёрной тканью треников, и под моими джинсами ситуация была не лучше, и под брюками Драко ситуация была не лучше. Меня тошнило, но трясло от жажды. Меня пережёвывало чувство вины, но лизало чистое желание. Я целовал Джима в виски, скользил по его телу руками, пока Драко продолжал гонять по нему волны, и, клянусь, через кожу эти волны передавались и мне, как будто я касался оголённого провода, и нас всех потрошило на этой кровати до полного беспамятства. Кожа покрывалась испариной, стоны стояли в ушах, и я не понимал, как мне это всё может вот настолько нравиться, но меня торкало, и я упивался каждой секундой, голодный до новых криков, до новых прикосновений, до новых поцелуев, до новых раскалённых потоков под кожей. — Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь, — скулил под нами Джим, но мы не тормозили, потому что он уже на это подписался, мы все подписались, и процесс можно было закончить только одним способом, и нам всем предстояло пройти по этой дороге из битого стекла босиком до самого конца. На самом деле, Драко был с Джимом куда нежнее, чем со мной. И всё-таки до него он тоже дорвался, да и я дорвался. Мы пили этого мальчишку, как будто он был сосудом с чистой божественной энергией, будто он спустился к нам с небес падшим ангелом, а мы были потерявшимися в пустыне паломниками, и он даровал нам спасение, вывел к оазису и позволил прикоснуться к чему-то прекрасному, к совершенно неземному чуду. — Драко, отпусти меня, — у него голос хрипел — то опускался до шёпота, то вновь срывался на крик. — Отпусти, твою мать, отпустиотпустиотпусти… Я оторвался от кожи Джима и посмотрел на Драко. — Ты точно не делаешь ему больно? Он только усмехнулся и слегка повернул кисть, заставляя пацана заскулить, как щенка. — А ты не помнишь, как орал, что нахуй меня убьёшь, и что я чудовище? Я правда такое говорил? — Нет. — Ну, вот. Больно было? Не было. Мне было ужасно, охуительно плохо, и я запомнил, каково это, на всю жизнь, а потому знал, что Джиму сейчас хорошо до той же степени полного отрицания. — Я понял. Но сбавь градус. — Не хочу. Добивай его. Этот Драко Малфой был для меня в новинку, и тогда я ставил вот на что: он так быстро сменил гнев на пиздец-какую-милость, потому что мы с Джимом его доконали. И в этом была, конечно, моя вина, ведь я сам согласился, но в то утро, вот теми засосами на моей шее мы с Джимом сломали Драко окончательно. Он сдался. И я позволил ему сдаться. И сдался сам. Я добил. Впечатался губами в губы Джима, глотая жадный поцелуй, непозволительно глубоко погружаясь языком в его рот с привкусом вишнёвой жвачки, и положил руку на его член под тканью треников, крепко сжимая под пальцами. Драко сильнее скрутил пацана магией. И Джима пробило крупной дрожью от оргазма — такого сильного, что я даже позавидовал, пока чувствовал, как ткань под ладонью становится мокрой от спермы. Мы выпотрошили его. Наглухо. — Я люблю вас. На этих словах тихим-тихим шёпотом он вырубился. Но мы не остановились. Принялись друг за друга: тонули в новых поцелуях, в новых горячих волнах, которые Драко дарил своей магией, дрочили друг другу, задыхались губы в губы. Я упал в его безумные глаза и снова вырвал управление, чтобы окончательно расхлестать нас обоих, чтобы рухнуть спиной на раскалённые угли, на битое стекло, в чёрную нефть. Меня забирали тысячи алых демонических рук: рвали кожу когтями, потрошили живот и наматывали кишки на пальцы. Меня било о высокие скалы, мне пробивало голову камнями, меня кружило в бурном водовороте и припечатывало к самому дну океана, и там было темно, и я задыхался от паники, кричал, но был немым, и чёрные бестелесные птицы непроглядной стаей летели над моей головой, хлопали крыльями, забирали с собой и несли, несли, несли куда-то далеко, пока не уронили, и я не полетел вниз, толкаясь спиной в грозовые тучи, пока в одной из них в меня не ударила молния. Мы кончили одновременно, соприкасаясь лбами и впиваясь пальцами свободных рук в шеи, и я смотрел, не моргая, как радужки Драко распадаются на битые пиксели и собираются обратно. Вот они: наши десять баллов в этом шторме. Вот она: гигантская скала, о которую мы разбились. Я не вырулил. Моя вина. Это я позволил нашему кораблю разъебаться о камни, рассыпаться на деревянное крошево. И руль мой, кажется, унесло бушующими волнами. И вода заливалась нам в лёгкие. И вот что самое ужасное: мы были счастливы. Мы тонули, захлёбывались, умирали, задыхались, но были такими счастливыми…* * *
Чего вы от меня ждёте? Комментариев? Их не будет. Отъебитесь от меня. Сами комментируйте. Только сначала вспомните, что я просил вас остановиться, а вы сами полезли дальше. Любопытные, блять. — Что мы будем с этим делать? — Мы уже всё сделали. Уже поздно. Мы сидели на кухне. Джим всё ещё спал наверху. Кофе в кружках дымился на столе. Моё тело было чистым после душа, и мысли, как ни странно, тоже оказались совершенно девственными, прозрачными, как родниковая вода. И мы не чувствовали ни вины, ни раскаяния. Хотя сейчас, конечно, я в очередной раз кидаю монету, надеясь, что она, наконец, прикажет мне убить себя, но всё никак не получается, удача от меня давно отвернулась, и всё, что остаётся — забиться в угол, скулить и до боли, до крови кусать руки. Что мы, сука, наделали? Что сотворили? Зачем всё сломали? Но плохо мне до сих пор не от того, что мы сделали. Плохо мне от того, что мы больше никогда не сделаем этого снова. Я ублюдок. Тварь. Мразь. Мне мерзко от самого себя за всё это, и я давлюсь этим чувством, как будто оно живой осьминог, которого я проглотил, и он присосался к моей глотке своими щупальцами и выпустил чернила, и я больше не могу дышать, но всё никак не сдохну. — Ты тоже сейчас это чувствуешь? — Как будто мы совершили большую ошибку? Я кивнул. Я не знал, как к этому относиться. Мы заставили малолетку кончить под нами с криками, а потом отдрочили друг другу на той же кровати. Мы ведь взрослые. Я, блять, человек, которого все считают героем! Драко, блять, терапевт! Мы не должны были этого делать. Это противоречило всем моим принципам и убеждениям до единого, это не укладывалось в моей голове, как будто в меня демон какой вселился, и впору было бы вызвать экзорциста, потому что я никак иначе не мог оправдаться. Я должен был чувствовать себя грязным. Я хотел бы чувствовать себя грязным. Так почему не чувствовал? — Потому что это так. Мы действительно совершили ошибку. Нас сожрут, если узнают. — Тогда почему я не чувствую себя виноватым? Драко посмотрел на меня из-под бровей. Вид у него был такой, будто он пытался придумать хоть одну адекватную причину, хоть одно нормальное оправдание. — Я не знаю, — честно признался он на выдохе и достал из кармана брюк пачку сигарет. — Мы все получили то, что хотели. И мы все от этого кайфанули. — Мы сделаем это ещё раз? Он посмотрел на меня так, будто ждал этого вопроса, но оказался к нему совершенно не готов. Застыл с сигаретой в пальцах. Глубоко вдохнул, но не выдохнул. — Давай спросим у него, когда он проснётся. Он закурил. И я закурил тоже, но никотин мне не помогал. В голову вдруг постучался вопрос, который был очевидным в этой ситуации, однако я до него как-то поздно додумался. — Давно ты знаешь? — О том, что ты в него влетел? — он кисло ухмыльнулся и качнул головой. Я кивнул. — Я понял это раньше, чем ты сам понял. — А что насчёт тебя? Ты говорил, что никогда не хотел Джима в этом смысле. — Я не хотел, — Драко пожал плечами, выдыхая облако дыма в сторону. — Но время тикало. Мы сближались. И где-то мы набрали скорость, набирали её и набирали, и я не мог остановиться, падал всё глубже. Я люблю этого мальчишку, Гарри, и ты теперь меня понимаешь. У меня на языке вкус его губ стоял с того самого момента, как впервые его почувствовал, но я, чёрт возьми, взрослый осознанный человек, терапевт, у которого за спиной серьёзное образование и огромный опыт, который говорил себе, и сам в это верил, что этот поцелуй никогда не должен повториться. Но он повторился. Потому что я терапевт, а не святой. И я бы, может, ещё долго рядом с вами продержался бы в пределах нормы, но ты сам заставил меня поцеловать его. И мне сорвало тормоза. И я разбился на полной скорости. Когда мы делали то, что делали, мне нравилось. И все последующие дни я об этом думал. Так много думал, что, видимо, окончательно ёбнулся, раз сам предложил Джиму перешагнуть черту. И когда я увидел засосы на твоей шее сегодня утром, мне понравилось. Я больше нихуя не в норме. А ты сам-то как? Ты хотел убить меня, когда узнал, что между нами что-то было. Теперь что? — Теперь я тоже нихуя не в норме, — я тоскливо улыбнулся. — Ты предупреждал меня. Ты говорил, что он сделает со мной то же самое, что сделал с тобой. — Или это мы с ним сделали. Я. Ты. Я не знаю. Можно я вообще не буду ничего знать и решать? Я заебался. Мы уже ничего не исправим, назад не откатимся. Я не упрекал и не собираюсь упрекать Драко в том, что он где-то недоглядел или недоработал как психолог, потому что он при этом оставался человеком. Это как упрекать кардиолога в том, что у него заболело сердце. Драко был (и остаётся, слава богу) человеком, который тоже чувствует, которому хуёво, у которого есть желания, у которого есть демоны. Разве что он был единственным из нас троих, кто хотя бы понимал, что происходит. Понимал, но точно так же не мог ничего с этим сделать. Я встал со своего места, затушил окурок в пепельнице, обошёл стол и остановился за спиной у Драко. Склонился к нему, обнял и положил голову на плечо. Он накрыл пальцами мою руку, глядя прямо перед собой. — Я не прошу тебя ничего делать, — прошептал ему в ухо. — Ничего не надо решать. Я сам всё решил, беру на себя ответственность. Единственное, что важно, — я посмотрел на его шею, расписанную нашими общими засосами, — чтобы никто не узнал. — Уж здесь можешь на меня рассчитывать, — фыркнул Драко. — Теперь мы можем перестать скрывать? Скрывать нас от Джима в смысле, — я тёрся носом о его волосы, а он зарылся пальцами в мои. — Нет, — Драко покачал головой. — То, что было наверху — это на троих, Гарри. Только на троих. Ты не можешь быть с ним без меня. Я не могу быть с ним без тебя. Ты не можешь быть со мной без него. Потому что мы, на самом деле, сделали только хуже. Раньше он был влюблён в меня одного, а теперь он и в тебе погряз по уши. И если он узнает, что мы изменяем ему друг с другом… — Ох, чёрт… — Именно. Я ведь тогда уже понял: Драко не мог допустить, чтобы я оставался с Джимом наедине. Он ревновал не меньше. Но знаете, что самое хуёвое? Я был в той же точке. Да, я начал ревновать. Не просто холодно смотреть, как красивый мальчишка забирает внимание парня, которого я любил и хотел, но и наоборот. Когда у них были свои секреты, когда они о чём-то шептались, когда в их речи мелькали непонятные мне шутки… это было во мне с самого начала, и я думал, что оно направлено по большей части на Драко. Но оно было направлено на них обоих. Я бы не пережил, если бы они от меня закрылись в спальне. Безумие. Так что с того дня мы держались этого правила. Драко никогда не был с Джимом один на один. Я никогда не был с Джимом один на один. В одном лишь мы были предателями. Мы были друг с другом. Без Джима. И мы оба знали, что это расстреляет его из двух стволов разом. Двойная измена. Такое понятие вообще существует? Не знаю, но я придумал и так обзову. Мы не могли позволить этому случиться. Последнее, чего хотели — это делать Джиму больно. Особенно после того, что случилось в моей спальне. Мы любили его слишком сильно, чтобы разбить ему сердце. ДА ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, ГОВОРИШЬ? УËБОК, ПОСЛЕДНЯЯ МРАЗЬ, ДА ЛУЧШЕ БЫ РЕАЛЬНО ЕБУЧАЯ МОНЕТКА ВЫПАЛА ТОЙ СТОРОНОЙ, НА КОТОРУЮ ДОЛЖНА БЫЛА ВЫПАСТЬ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, НЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕ НАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУ! — Я понимаю. Это неприятно, но пусть будет так. — Иногда нам приходится хранить секреты от близких людей. Иногда секреты нужны, чтобы защитить этих людей. ЗАЩИТИЛИ, БЛЯТЬ? КЛАССНО ПОКАТАЛИСЬ? И мы защищали. И эти приступы ревности полностью слетали с нас только тогда, когда мы были втроём. Когда мы были втроём, всё было правильно. «Как такое может быть?», — наверняка спросите вы. «В душе не ебу», — отвечу я. Потому что мы не выбираем, что чувствовать. И когда мы чувствуем слишком многое, мы даже не можем до конца объяснить, что чувствуем в точности. И я пытаюсь, я правда пытаюсь. И мне бы здесь не помешало красноречие Драко или талант Джима, потому что в моих словах наверное логики пиздец как мало, как и внятных смыслов, но я всё же пытаюсь объяснить вам, что чувствовал сам, и что они чувствовали, и что все мы чувствовали в этом доме. И если вы хотите судить меня за то что, моё сердце колотилось так сильно каждый раз, когда я их видел, или за то, что гормоны какие-то там устраивали целый шабаш вокруг костра в моём теле, или за то, что вся эта череда случайностей заставила меня полюбить сразу двух людей, без которых я больше не представлял жизни, то судите, хули. Судите. Я за этим, собственно, всё и пишу. Но если вы думаете, что то утро было самым страшным и поворотным во всей нашей истории, спешу огорчить. Тринадцатое февраля ещё не закончилось. Естественно, в тот день я не пошёл на работу, а Джим не пошёл в школу. Я взял дела на дом, отправив сову в Министерство, и позвонил в Тринити, лживо сообщая, что малой заболел. Мы провели вместе весь день, и Джим был счастлив — тёрся о наши щёки носом, растягивался между нами на диване с чупа-чупсом во рту, пока я работал, а Драко читал, заваривал нам чай и весь светился. Дорвался до нас. А мы до него. Было ли мне тревожно? Нет. Винил ли я себя? Всё ещё нет. Как будто до этого дня моя голова была заваленным вещами шкафом, а эти двое вдруг провели в нём уборку, аккуратно разложив всё по полочкам. Но если бы у нас дома жила канарейка, которая чует газ, она бы уже разрывалась и трепыхалась в клетке, показывая, в какую тотальную жопу всё превращается. А мы завязали себе глаза тёмными повязками и делали вид, что ничего не замечаем. Мы утопали в этом прекрасном дне. И когда ночью наши глаза уже начали слипаться, поднялись в мою комнату. Все втроём. Так у нас появилась традиция спать вместе. Поначалу это было даже мило. Тепло. Спокойно. Мы обнимали Джима с двух сторон, и вы можете обзывать меня самыми грязными словами за то, как мне было хорошо в этот момент, потому что два моих самых любимых человека на свете делили со мной сон, но все самые гнусные обвинения я в любом случае выдвигаю себе сам. И всё было бы хорошо и так же спокойно, если бы Драко не сдался первым. Драко, блять, Малфой. Начал это. Первым. Нет, я его не обвиняю. Потому что разрешил и продолжил, как всегда, я. — Иди ко мне, солнышко. На это тихое предложение Джим моментально потянулся к Драко, потому что лежал к нему лицом, и, видимо, глазами давно просил разрешения, а я завис в немом «нихуя себе», когда они поцеловались. Однако замешательство моё было недолгим, потому что уже через несколько секунд они протянули ко мне руки и забрали к себе. И очень быстро мягкие, нежные, тягучие поцелуи превратились в жадные, грязные, голодные. Наверное, кто-то заложил тротил под кровать, потому что в эту ночь моя спальня взорвалась. Больше. Горячее. Глубже. Дыхание быстрое, касания рваные. Джим извивался между нашими телами, тёрся о Драко стояком, а о мои бёдра — задницей, и мне срывало крышу. Нас несло, и мы не могли остановиться, мы жрали друг друга, кромсали друг друга, оставляли полное ничто друг от друга, и если во мне ещё где-то тлели остатки самообладания, то когда Джим открыл свой греховный рот, их окончательно развеяло пеплом по ветру. — Хочу ваши члены. Я смотрел на Драко в темноте, молясь, что он это остановит, потому что после этих поцелуев и после этих слов у меня на то сил не было. У меня член горел так, что было, сука, больно. — Нет. Спасибо. Спасибо, Драко, за это слово. Я даже выдохнул, но тут же снова захлебнулся воздухом, потому что между нами лежал дьявол, который взял себе за цель добить нашу волю. — Хотя бы пальцы. Пожалуйста. Джим скулил, продолжая тянуть нас к себе, и у меня внизу живота расползалась густая лавовая река, и я чувствовал, как Драко бьёт крупной дрожью, и это было невозможно остановить, хотя мы всё ещё пытались, клянусь, мы пытались. — Пожалуйста. Иисус умер за своих детей, чтобы те жили в мире, а эти дети превратили мир в Ад на земле. И где там мой судный день? Тринадцатого февраля две тысячи тринадцатого года. — Драко, я сейчас сдохну, — честно признался, потому что пиздец как хотел. Да, я хотел, но пока ещё держал себя на привязи, хотя это сложно так назвать, когда горящим членом упираешься в задницу подростку, а сердце подключено к розетке. — Я знаю, — зашипел Драко, едва отрываясь от шеи Джима, но и сам не остановился. Мы ведь могли встать с этой кровати. Но хер кто из нас это сделал. — Трахните меня. Пожалуйста. Я хочу вас, я хочу вас обоих, пожалуйста. Меня доломало на этих умоляющих стонах. — К чёрту. — Гарри, — попытался остановить Драко, видимо, на последних каких-то проблесках совести и здравого смысла, потому что он не планировал заходить так далеко, но мне уже была такая пизда, что вот эта жалкая попытка не смогла бы исправить ситуацию ни в одном измерении. — Мы уже не выплывем отсюда, и ты это знаешь. Джим как с цепи сорвался, когда почувствовал, что меня окончательно накрыло. Хищник, почуявший кровь. Он стянул с себя треники и дёрнулся мне навстречу. Я облизал собственные пальцы, щедро облил их смазкой с помощью невербальной магии, приставил к его анусу и медленно погрузил первый. Сначала только на одну фалангу, чтобы дать ему привыкнуть. Так узко и горячо… Я знал, что Джим раньше трахался с парнями, и это было, наверное, единственным оправданием, которое я нашёл тому, что делал — слава богу, что не девственности лишал. Блять, даже смешно. Я хотел быть хотя бы нежным, а он взял и насадился на мой палец до основания. И то ли это у меня перед глазами мелькали белые вспышки, то ли в комнате реально сверкали молнии. — Куда ты гонишь… — Выеби меня. — Только пальцы, — предупредил Драко. — Вы не захотите останавливаться, — с вызовом бросил в нас бомбу Джим. И он был прав. Драко дрочил ему, забирая в глаза, пока я трахал его двумя пальцами, и единственное, о чём я мог думать, так это чтобы не заменить их членом. Я вот смотрю сейчас на свои руки и хочу их сломать. Каждый. Сука. Палец. — Да. Боже, да! Он кричал и стонал под нашими ладонями, пока я погружал в него пальцы, и мы сами себе дрочили, потому что горели целиком и полностью, но не могли его трогать так, как хотели бы на самом деле. Не могли. Нельзя. Нельзя. — Гарри, пожалуйста. Я хочу. Я так тебя хочу. Вас обоих. Да что же ты делаешь, дрянь… Я задыхался. Я взрывался. Я не отдавал себе отчёт в своих действиях, совершенно, тотально разодранный собственными демонами. Драко был там же — в полном, нахуй, невминозе. Где там были и его «нет», и «только пальцы», да и всё остальное? Где та ночь, когда я чуть не убил Малфоя за поцелуй с малолеткой? Где там наши принципы похоронило? Хочется спросить у себя: «Ну чё, как дела-то? Охуительно правильные теперь вы оба, как я погляжу». — Пожалуйста, — Джим скулил в наших руках, и этот умоляющий звук до сих пор стоит у меня в ушах. Звенит битым стеклом. Как пенопластом по школьной доске. — Драко, мне пизда. Полная. — Мне тоже. Мы встретились взглядами в темноте, и я понял, что он даёт разрешение. Бездна взывала к Бездне в мольбах о помощи. Джим ухватился за этот короткий диалог, впиваясь в нас ногтями. — Делайте! Я вытащил из него пальцы. Мы перевернули его на спину и уложили поперёк кровати. Дрожащими руками я залил собственный член новой порцией смазки. И вошёл в него. — Лучший… — он задохнулся от меня, а я думал, что сдохну. Мы брали его вместе. Рвали его вместе. Я трахал его в задницу, Драко — в рот, и Джим стонал так, будто мы отправили его в Рай, но если Ад существует, то я его не боюсь, потому что меня заживо сварило в кипящем котле в этой спальне. Когда мне стало уже совсем хуёво, я вышел из него, но он выпустил член Драко изо рта и так на меня рявкнул, что стало даже стрёмно. — Или ты кончишь в меня, или я тебе член откушу. Я посмотрел на Драко. Он глубоко вдохнул, поджал губы, но кивнул. И мы это сделали. Я кончил ему в задницу. Драко кончил ему в рот. А потом мы вдвоём ему отсосали. Облизывали его член вместе, забирали каждый в себя по очереди, и он стонал под нами, а потом пошёл за нами, заливая спермой наши губы. Как мы оказались в этой точке? Без понятия. Это мы с ним сделали? Или он сделал это с нами? Я говорил, что он ангел, спустившийся с небес. Да, и имя ему — Люцифер. Так что, надо ещё что-то комментировать? Если вы хотите убить меня за то, что я сделал, я лично вложу вам в руку и палочку, и заряженный пистолет, и пузырёк «Маленькой смерти» — выбирайте, что вам больше по душе. Добейте меня уже, пожалуйста. Я обещал быть честным. Я обещал говорить открыто. Но вот это… это у меня под кожей. Я не могу этого объяснить. Это был секс, но это не было сексом. Безумие. Бездна. Без дна. Гроза, которая обрушилась на наши головы, и ни один из нас не вышел из этой ночи прежним. Мы ещё долго не могли отдышаться, пока мазали друг друга прикосновениями с остатками спермы на пальцах. Джим лежал на спине, глядя в потолок, и вдруг прочитал нам по-русски. — Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придёт, у неё будут твои глаза». Это было обращено к Драко, очевидно. Он хотел его сколько там, полтора года? Получил. Всё получил. Все мы получили. Я тогда уже знал несколько русских слов и выхватил из четверостишия две последние строчки. Я мог бы надеть их и на себя. Смерть уже пришла. У неё были его глаза. — Это твоё? — спросил я. — Нет. Бродский, — ответил Джим. Он выскользнул из наших рук, натянул свои треники и открыл шкаф. Достал оттуда мою толстовку с капюшоном, которая была ему велика в плечах. Угадайте, где она сейчас. Там и висит. — Хочу покурить. На улице, — пояснил он, когда укутался в мягкую ткань с моим запахом и заметил на себе наши недоумённые взгляды. Стянул с тумбочки пачку сигарет и зажигалку и вышел за дверь. Когда шаги на лестнице стали тише, Драко коротко поцеловал меня и обречённо выдохнул в губы. Нам не нужно было обсуждать это — без слов понимали и чувствовали друг друга, я по одним его растёкшимся гуашью глазам всё видел. Но мы оба знали, что с Джимом поговорить нужно. Серьёзно поговорить. — Иди ты, — попросил Драко. — Думаешь, это хорошая идея? В конце концов, ты из нас двоих психолог. — Ему сейчас не нужен психолог. Ему нужен ты. Я своими словами всё испорчу. Ты своими — поправишь. Я не мог с этим поспорить. Как-то исторически между нами сложилось, что Драко чаще выводил малого из состояния равновесия, в то время как я в него возвращал. Я знаю, что это вызывало у Драко чувство вины и в какой-то степени даже неполноценности, потому что прошлые полтора года он успешно стабилизировал Джима, а теперь у него этого сделать никак не получалось. Зато получалось у меня. Ещё один повод для ревности. Я поднялся с кровати, быстро оделся, спустился вниз и вышел на крыльцо. Джим в глубоком капюшоне сидел на ступенях, прислонившись виском к кованым перилам. Февраль. Холодно. Я боялся, как бы он не заболел. Как будто простуда была самым страшным из всего, что происходило. Сел рядом и протянул руку. Он вручил мне сигареты. Какое-то время мы оба молча курили, но он был рад, что я здесь. Я нарушил тишину первым. — Всё нормально? — Всё охуенно, Гарри. Правда. Если честно, вы двое меня сейчас куда больше волнуете. Ты как? Я задумался. Как я? КАК Я, БЛЯТЬ? Ну, я со своим бывшим школьным врагом только что трахнул несовершеннолетнего пацана, которого должен был защищать и оберегать, и теперь мы все полегли на дне полного пиздеца, но мне было так охуенно, что я кончил, так что, да, пожалуй, неплохо. — Не знаю. Сложно. — Сопротивляешься? — Думаю, меня накроет диким чувством вины чуть позже. — Не хочу, чтобы ты винил себя. И не хочу, чтобы он себя винил. Это было круто. Я бы повторил. А я вот не знал, хотел ли это повторять. Но я не стал лечить ему за то, что мы с Драко должны быть в адеквате, что мы сделали ошибку, что нам не стоило его трогать… Это оставил для нас двоих. Если Джиму хорошо, пусть будет хорошо. Я приобнял его за плечи и притянул к себе. — Мы всё равно будем себя винить, солнышко. — Потому что вы всё ещё считаете себя очень плохими взрослыми? Терапевт, который провалил терапию. Опекун, который проебал опеку. Вы сделали всё не так, как должны были сделать согласно каким-то там тупым общественным нормам, согласно своим ярлыкам, согласно своим представлениям о ролях, которые должны играть. Он был весь, как рентгеновский луч: видел нас насквозь, но и прожигал до костей. Я вздохнул. — Да. Да, именно так мы и думаем. Джим ненадолго притих. Перебирал что-то в своей слишком уж умной голове, пока не выдал мне очередное стихотворение. Тогда он читал его на английском, чтобы я понял смысл, но приведу для вас оригинал, потому что и его зачитал уже до дыр. — Мать говорит Христу: — Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой? Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой сын или Бог? То есть, мёртв или жив? Он говорит в ответ: — Мертвый или живой, разницы, жено, нет. Сын или Бог, я твой. Это до меня быстро дошло. «Разницы нет. Сын или Бог, я твой». Он спас меня этими строчками. Этот мальчишка спас меня. И он же потопил. — Это кто? — Тоже Бродский. Видимо, ночь сегодня такая. Мы сидели и смотрели в эту ночь. Докурили. И я всё думал: если бы мы встретились при других обстоятельствах, если бы Драко не был его колдопсихологом, а я не был бы другом его отца, и я не взял бы его под опеку, можно было бы назвать нашу связь чем-то более нормальным? Или будь Джим старше хотя бы на год или два? Можно было бы? Сказали бы вы тогда, что эта история — самая заурядная, обыкновенная, ничем не примечательная? Мне нравится об этом мечтать. Но это то, что я не могу изменить. Джиму шестнадцать. А мы долбоёбы. — Гарри, — неуверенно позвал он, и я повернул голову, заглядывая под капюшон. — Вчера ты сказал, что не хочешь портить наши отношения сексом. Ты сказал, что я тебе дорог. — Я не отказываюсь от этих слов. — Я не считаю, что мы что-то испортили. Это было так… не знаю, логично. — Может быть. Я пока не готов к последствиям, Джим, но они будут. — Нет, ты не понял, — он положил голову мне на плечо, глядя куда-то в улицу. — Ты сказал, что для меня секс — это просто секс. И да, это так, в общем-то, я сам это ляпнул. Но… Не с тобой. И не с ним. Я чувствую к тебе много всего. И знаю, что ты чувствуешь много всего ко мне. И это было для меня больше, чем секс, и он не испортил наши отношения, а…. закрепил. Говоря твоими словами, ты мне дорог. Я даже не догадывался, насколько важным для меня окажется это признание. Оно с такой лёгкостью скинуло бетонную плиту с моих плеч, что дышать стало легче. — Спасибо. — Я в тебя вляпался. Серьёзно. Я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу, чтобы ты не винил себя за это, а принял, что подарил мне нечто большее, чем крышу над головой, защиту, заботу… Но… — Но? — Большое «НО», — вздохнул Джим. — Я чувствую много всего к тебе. Но я люблю его. Это был первый раз, когда Джим сделал мне по-настоящему больно. Я крепче прижал его к себе, зарылся лицом в капюшон на его голове и почувствовал, как глаза защипало. Всё стало слишком сложно. С каждой новой страницей этой истории я всё больше путаюсь в собственных чувствах, потому что в самом начале мир казался таким упорядоченным, однозначным, понятным: вот я, вот Драко, в которого я влюбился, когда увидел новыми глазами, вот мальчишка, которого мы оба должны защищать. А теперь что? Я даже сейчас не могу сказать с точностью, что именно вызвало во мне такую дикую боль. То, что я тоже любил Драко? Или то, что Джим любил не меня? Он, наверное, почувствовал моё состояние, поэтому поспешил дополнить. — Я люблю его давно. И это тяжёлое чувство, всегда таким было и всегда таким будет. Этот секс изменил многое между мной и тобой, но он не изменил ничего между мной и Драко. — Можно вопрос? — Любой. — Ты написал: «Жаль, догорает и тлеет то, что когда-то меня зажгло». Ты написал это про него. Почему? Джим поёжился в моих руках. Не от холода. — Потому что это правда. Я к этому и веду, в общем-то. Всё меняется, Гарри! Я запутался, я в такой жопе никогда ещё не был, даже когда торчал на героине. Ты просто появился, и всё пошло на хуй. А он стал меняться. Не знаю, почему, но он отдаляется от меня, а ты становишься ко мне всё ближе, и это то, что я пытаюсь донести, когда говорю, что секс между мной и Драко ничего никогда не поменяет, и это меня убивает, и я просто… я горел с ним, а теперь я тлею, я догораю, но я всё ещё его люблю, так сильно люблю, и я весь… Он начал задыхаться на быстрых словах, и я развернул его к себе и взял его лицо в свои ладони. Потому что всё я понял: у него фокус смещался. Он не переставал любить Драко, нет — не то было в строчках. Он к тому моменту любил нас обоих — вот что его пугало до паники. Он запутался. Мы все запутались. — Джим. — Что? — Я тебя люблю. Он замер. Смотрел мне в глаза, не моргая, как будто искал подвох, как будто не мог поверить, как будто сомневался или как будто сам не мог понять, как к этому относится. Поэтому я поспешил добавить: — Ты не догораешь — ты просто нашёл ещё один источник огня и испугался. Они горят по-разному. Но оба твои. И это тебя ни к чему не обязывает. Ты волен любить, кого хочешь, солнышко. Наверное, я не должен был этого говорить. Мне стоило попросить его посмотреть на вещи здраво. Мне стоило сказать, чтобы он нашёл себе девушку или парня среди сверстников, чтобы отпустил нас, чтобы не прыгал в эти чувства с головой, а в итоге я только глубже его в них окунул. Иногда даже двум людям сложно любить друг друга, что уж говорить о троих. Мне стоило оградить его от этого. Но я сам чувствовал слишком много всего — оно не умещалось в кармане, оно не умещалось и в сердце. Он прыгнул мне в объятия. Я чувствовал его благодарность, и она излечила и боль, и вину, и что там ещё меня травило изнутри. Мы ещё минут десять сидели на крыльце, пока я не попросил его вернуться в дом, потому что на улице, чёрт возьми, холодно. Мы спали втроем. Джим устроился между нами, и мы обнимали его, грели друг друга этой холодной февральской ночью, и… да, были счастливы.* * *
— Вставайте. — Гарри, угомони его, — пробубнил Джим. Малфой тормошил нас за плечи и явно намеревался стянуть с кровати, а мы с Джимом оба были не в настроении. Я не смог бы подняться, даже если бы в дверь постучались авроры с ордером на арест сами-знаете-за-что. — Драко, мы легли в четвёртом часу ночи. Отъебись по-братски. — Тебе на работу. Ему в школу, — не унимался он, продолжая трясти меня за плечо. — Значит, мы сегодня злостные прогульщики, — сквозь отступающий сон засмеялся Джим. — Вы и так вчера проебались. Что ж, это правда, но у нас была веская причина. Настолько веская, что я последствия этого дня до сих пор не могу переварить. — Гарри, — попросил малой, да меня и просить было не надо. Я перекатился через Джима, сгрёб Драко в охапку и прижал к кровати. Он брыкался, но я держал крепко. — Угомонись. Никто не умрёт, если я возьму работу на дом, а Джим пропустит пару уроков. — Он и без того пропустил целую неделю в этом месяце из-за своих выходок. Или, раз мы трахаемся, теперь в этом доме вообще все правила на хер пойдут? — М-м-м, мы трахаемся, — простонал Джим в подушку, игнорируя все остальные слова. — Может, займём его рот чем-нибудь поприятнее возмущений? — предложил я, и мы оба чуть не сдохли со смеху, пока Драко материл нас, на чём свет стоит. — Вы друг на друга плохо влияете. — И на тебя. Новая информация какая-то будет? — я улыбнулся ему в шею, и он, наконец, перестал вырываться. Вздохнул, расслабился. — Спасибо, — тихо поблагодарил Джим, зарываясь в одеяло. И мы снова уснули. С того момента мы так засыпали и просыпались каждый день. Нет, конечно, в остальные дни мы всё-таки вставали вовремя, и я вёз Джима в школу, а потом отправлялся в Министерство, но мы полюбили и привыкли спать втроём. Особенно это было к месту, когда Джим просыпался от боли, и Драко всегда был рядом, чтобы помочь. И если предыдущие две недели были самыми спокойными на Гриммо, то следующие две — самыми счастливыми. Душу бы продал, чтобы их вернуть. Жаль только, что я ей тринадцатого февраля уже расплатился за то, что мы сделали, так что продавать больше нечего. Мы заигрались, вот только та игра была русской рулеткой, и у нас оставалось всё меньше холостых попыток. Мы всё делили на троих. Мы жили вместе. Мы спали вместе. Мы вместе садились на пол в гостиной и резали, поджигали, терзали друг друга, чтобы Драко залечил нашу боль и подарил взамен волны удовольствия. Эти сеансы стали заканчиваться сексом. Но не думайте, что это происходило часто. Нет, буквально три раза за эти две недели — я посчитал. Особенно жёстко было, пожалуй, когда под «Smells Like Teen Spirit» Джим выбрал осколок стекла, и я указал на его бёдра. На вопрос «сколько» он ответил «минута», и мы с Драко в ужасе переглянулись, потому что это было непозволительно много для его болевого порога. Но награду он попросил соответствующую. Тогда было много крови. И тогда его брал Драко. Под ебучие «Sweet Dreams» Мэнсона. Трахал, пока я резал и считал. Трахал, пока сам залечивал. После этого мне достались сигареты и ключицы. Теперь я наверняка знаю, откуда у малого такие шрамы. Малфой докурил почти до фильтра и тушил мне окурок о кожу двадцать секунд. А потом Джим смотрел, как Драко мне отсасывает. Да, теперь у меня тоже есть круглый шрам под левой ключицей. Я смотрю на него в зеркало и часто пытаюсь разодрать ногтями. Дважды мы с Драко сбегали, чтобы побыть наедине, и эти моменты были для нас теперь по-особенному сокровенно-интимными. Мне было нужно порой просто побыть с ним вдвоём. Но вот парадокс: мы не чувствовали, будто делали что-то неправильно, когда были с Джимом. Мы чувствовали, будто делали что-то неправильно, когда были вдвоём. Без него. Должно ведь быть наоборот, да? Я любил их настолько, что привязал бы обоих к себе, чтобы всю жизнь целовать. И всё-таки любил по-разному. Не уверен, что смогу правильно это объяснить, а вы сможете правильно это понять, но попытаюсь. Джима я любил как нечто эфемерное. Как будто он в моей жизни был призраком, но сияющим, до кончиков пальцев волшебным. Мы его боготворили. И даже то, что мы его трахали, этого не меняло. Он музыка Баха, он полотна Босха, он поэзия Бродского. Он ностальгия по детству, он воспоминание о первом поцелуе, он солнечное утро на Рождество. Драко я любил как нечто настоящее. Как будто он в моей жизни был напоминанием о реальности, в которую можно укутаться. Он воздушная перина, в которую падаешь после тяжёлого дня, он тёплая вода в ванной, он нежные пальцы на губах, он холодный коктейль в жаркий день. Он запах весны, он разбитое сердце от первой любви, он прохлада нахлынувшей на песок волны. Понимаете? Да что вы вообще понимаете… Я сказал Джиму, что люблю его. Я никогда не говорил этого Драко. И Драко не говорил этого мне (довольно долгое время). Но я знал, что он знает, что я люблю его. И я знал, что он знает, что я знаю, что он любит меня. Наверное, поэтому вслух мы никогда не озвучивали. Однажды утром Джим поставил перед Драко чашку кофе и тарелку с бельгийскими вафлями, а Драко, не отвлекаясь от очередной своей книги, погладил его по руке и как бы в благодарность бросил: — Люблю тебя, солнышко. Тут мы с Джимом на пару охуели. Пацан так и завис посреди кухни, пялясь на Драко, как олень на мчащуюся на него тачку, а я выронил вилку на тарелку и, кажется, сидел с приоткрытым ртом. Драко какое-то время всё ещё увлеченно читал, а мы с Джимом так и таращились на него, пока он не почувствовал, наконец, наши взгляды. Поднял глаза, подведённые чёрным, и застыл третьим в нашем мини-Стоунхендже. Вот тогда до него дошло, что он сказал. И ведь мог бы отмахнуться, что это братское, дружеское, семейное даже* * *
И вот, я подхожу к самой важной точке. А вы всё ещё читаете. Если бы только знал, что всё так обернётся… Это была совсем невинная шалость, да и день круто начинался. Думал ли я, что уже через несколько часов всё покатится в сливную яму, полную дерьма и кишащую мухами? Нет, конечно, я в целом человек не особо тревожный, как вы уже поняли — о последствиях обычно думаю только тогда, когда они уже догнали со спины. Кто вообще задумывается с утра о том, что ждёт его вечером? Точно не я. Наверное, потому что всё мыслимое и немыслимое дерьмо в моей жизни уже давно случилось (да, кроме этого), и потому что я знал наверняка, что смогу врезать жизни по носу, если вдруг она вздумает со мной шутить (да, не в этот раз). И всю эту историю я вам рассказывал с самого начала, чтобы вы поняли, что на самом деле произошло в тот день. В воскресенье. Третьего марта две тысячи тринадцатого. Если бы Орсон Кэрролл не умер. Если бы я не взял под опеку шестнадцатилетнего мальчишку с плеером. Если бы на моём пороге не появился Драко Малфой в своих тёмных очках. Если бы он никогда эти очки не снимал. Если бы я не принял решение видеться втроём вне сеансов. И если бы мы не сломали друг друга тринадцатого февраля. Ничего этого бы не произошло. Драко тогда у нас не ночевал (редкое исключение в разрезе последних двух недель). Я вернулся с тренировки в девять утра и уже принял душ, невероятно бодрый. Я весь был пылающий, счастливый, полный энергии, и бабочки под рёбрами устроили неоновую вечеринку — не меньше. Никогда, НИКОГДА раньше я не был таким окрылённым. От Драко, от Джима, от всего, что между нами было. И это чувство было таким… странным. Не полным бархатной нежности, что переливается розовым и золотым, а пульсирующим, горячим, сносящим всё на своём пути, погребающим под собой города, как песчаная буря в необъятной пустыне, как поток жаркого воздуха в лицо. Вот такое оно было. Безумное, но приятное. Оно дарило мне силу. Дарило мне страсть, приятное покалывание которой я не ощущал уже давно. Эти двое вырвали меня из серой рутины, из одиночества, из тоски и вернули к жизни, когда появились на Гриммо. Как бы сказал Джим: «Всё было хорошо; все были добрые и его любили». Весна пришла, тучи расползлись, всё вокруг было ярким, как будто кто-то выкрутил насыщенность красок на максимум, и мне хотелось сделать что-нибудь глупое, как тогда в супермаркете, поэтому я ворвался в комнату Джима в половине десятого, распахнул шторы на окнах, впуская солнечный свет, и заставил малого совсем недружелюбно заворочаться, накрыть голову одеялом и выругаться. — Блять, Гарри, ты рехнулся что ли? Но я был неумолим. Тянул с него одеяло, а он схватился за край, и мы словно играли в перетягивание каната, но меня это только раззадоривало. — Вставай, Джим, нас ждут великие дела! — я всё-таки стянул с него одеяло, победно вздёргивая над головой, как знамя. — Сегодня воскресенье, дай поспать! — он пнул меня пяткой чуть выше колена и отвернулся к стене. В меня будто бес какой вселился. Я навалился сверху, перевернул его на спину и принялся щекотать, целовать в шею, трепать по волосам, пока он не начал задыхаться от смеха. — Всё, прекрати, я встаю, встаю! — сквозь звонкий смех его слова звучали совершенно несерьёзно. Колокольчики в музыкальной шкатулке. Я прекратил пытать его и поднялся с кровати. — Мы едем завтракать вафлями! — И почему их нельзя поесть дома? Желательно после одиннадцати… — завозмущался Джим, но всё-таки сел. — Ты не понимаешь, это другое. Есть особая романтика в вафлях из кафе «У Бэтси» ранним воскресным утром. Так что поднимай свою прекрасную задницу и погнали. Если будешь хорошим мальчиком, дам тебе порулить. Пока он умывался и одевался, я постоянно поторапливал, так что уже через девятнадцать минут мы прыгнули в гелик. Вафли и кофе были просто прекрасными. Джим всё-таки признал, что этот кленовый сироп и милые красно-белые клетчатые скатерти стоили раннего подъёма. Мы просидели в кафе около часа, наслаждаясь видом из окна на залитую солнцем улицу. Март действовал на меня, как на кота. Или то был не март, а вчерашний секс с Драко у него дома (собственно, та самая причина, по которой сегодня он на Гриммо не ночевал). Джим заразился от меня экстазом. После кафе мы заехали на заправку, где малой взял бензиновый пистолет и просил показать, «как заправлять эту штуку». Купили там же багет и поехали в парк — кормить уток. Людей там было мало: в основном редкие бегуны, собачники и мамы с колясками. Всё-таки Лондон утром выходного дня любил поспать подольше. Я отламывал небольшие кусочки хлеба и кидал в озеро, наблюдая за кругами на воде и собирая толпу голодных уток. — Вообще-то, птиц нельзя кормить хлебом, — Джим нахмурился, глядя на багет в моих руках. — Знаешь, у вас с Драко есть много общего: вы оба душнилы. — Мы душим по делу. — А ты посмотри, как им нравится. Я кинул крошки в воду, а утки и правда не имели ничего против. — Если бы я знал, куда мы собираемся, купил бы лучше зёрен, — бубнил Джим. Я задумался. Повертел хлеб в руках. Оглянулся, проверяя, что рядом никого нет: только молодая мамочка в голубом пальто с коляской отдалялась от нас. Достал палочку и превратил хлеб в пшено. Отсыпал Джиму и он, довольный (и тем, что не будем больше травить птиц, и моей магией), бросил горсть в озеро. Да, пожалуй, так уткам больше нравилось: они хлопали крыльями и едва не залезали друг другу на головы. Когда пшено кончилось, мы пошли прогуляться. Мне хотелось дышать полной грудью, чем, собственно, и занимался: набирал кислорода побольше, наслаждаясь запахом весны. — Что с тобой сегодня такое? Весь светишься, — он лукаво улыбнулся, чем в очередной раз напомнил мне чертёнка, и толкнул меня плечом в плечо. — Да просто день кайфовый. Ты не чувствуешь? Как будто магия искрится в воздухе. Он сделал глубокий вдох. — Думаю, это твоя магия. На этой энергии можно питать весь Лондон. Снова прыгнули в гелик, наболтали музыку и покатили по улицам. Мы не знали, куда едем — просто катались. Джим подпевал Tech N9ne под «I Need a Drink», а я угарал на водительском, иногда ловя на припеве, потому что слов куплета не знал. И самую малость охуевал, когда пацан запросто попадал в быстрый речитатив, активно жестикулируя на манер рэперов с американского восточного побережья. Всё-таки талантливый человек талантлив во всём. Никогда не перестану восхищаться буквально всем, что малой говорил и делал, даже когда он был невыносимой задницей. — Big fuckin' cup, shit's fuckin' up, this fuckin' sucks. Everybody broke 'cause ain't no jobs. Quick stuff and puff, lit up and huff, pissed cuss and fuss. Everybody tote one and go rob. Мы ржали до колик, курили в салоне с приоткрытыми окнами, и меня вообще не парило, что он читает грязные тексты, потому что всё грязное давно стало для нас нормой. Я просто давал ему свободу быть собой, а он давал мне свободу быть мной. Мы в один голос орали агрессивный припев, и нам было абсолютно похуй на весь мир. — In Heaven, but the Hell still with me. Cops pull us over, yo, my name Bill Bixby. That mean in a blink I'mma do the opposite of shrink And bink ya, but I do not want the klink, I need a drink! Vodka, cognac, Rum, whiskey, beer and tequila, I don't wanna think I need a drink, whether wine or moonshine, Whatever, I'm just tryin' to ease my mind. Мы проехали мимо здоровенного торгового центра, и в голову стрельнула идея (гениальная, как по мне). Я глянул вправо, проверяя, что путь свободен, и резко крутанул руль. Джима вжало в стекло, и он заорал сквозь смех. — Ты нарушил, придурок! — А ты уже хорошо выучил правила, да? Посмотрим, как сдашь экзамены. Мы вернулись к торговому центру и оставили тачку на парковке. Я выловил охранника на входе и спросил дорогу к нужному магазину. На счастье, оказалось, что тут такой имеется. Джим трусил рядом, уже и не спрашивая, куда мы двигаем, потому что не было никакой разницы — он просто кайфовал от нашего общего безумия. Он в принципе всегда кайфовал, когда мы вместе время проводили, даже если Драко с нами не было. В магазине техники у полок с аудиосистемами мы полчаса терзали консультанта. Под конец уже вместе угарали, как старые кореша. В итоге этот тип помог нам вынести из магазина три здоровенные коробки плюс бумажный пакет с дисками и запихать это всё в багажник. Мы поехали домой (на обратном пути, как и обещал, я пустил за руль Джима) и целый час провозились с подключением покупки, но, чёрт возьми, оно того стоило! Теперь в гостиной на нас пялился музыкальный центр и две здоровенные колонки, а на полу валялась гора дисков. — Это. Просто. Охуенно. — А я говорил. Стоит встать пораньше ради такого, да? Хорошо, что заколдованный дом на Гриммо был под куполом, потому что иначе мы бы даже средь бела дня заставили всех соседей звонить в полицию и жаловаться на ужасный шум. Наболтали громкость так, чтобы басы рвали перепонки, и орали под того же Tech N9ne, а ещё под Eminem, Gorillaz, и, боже мой, Бритни! Короче, отрывались так, будто это наш последний день на земле (а оно, блять, так и было). Джим стоял босыми ногами на диване, имитируя кружкой микрофон, пока я не трансфигурировал её в настоящий. Он пел круто, правда. Я — крайне херово, но меня это не парило. Когда очередной трек закончился, давая нам отдышаться и просмеяться, я сел на корточки и принялся рыться в горе дисков. — Я знаю, что включу! — Звучит, как угроза. Я достал нужный диск и натыкал на светящемся дисплее нужную песню. Джим с первых нот угадал, что это Manchester Orchestra, «Virgin» — его любимая. Да и моя уже как будто тоже. Наша песня. По ритму она, конечно, была помедленнее всего, что мы включали до этого, но на язык всё равно залетала отлично. С этой песни началась наша история. И на ней же она закончилась. Сука. Мы построили этот дом своими руками, своим временем и своей кровью. Мы построили его за один день. А потом разрушили. Страшное, пугающе реалистичное пророчество. Если бы я её не включал… Меня раскачивало из стороны в сторону под спокойный куплет, и я уже прекрасно знал слова, потому что десятки раз слушал этот трек на плеере. Джим прикусывал губы и закрывал глаза, кайфуя от музыки и подпевая припеву. Прямо перед проигрышем, что переводил на второй куплет, Драко появился на Гриммо. Он с улыбкой зашёл в гостиную и привалился к дверному косяку. Без очков. Глядел на нас, как на умалишённых, но всё-таки эти глаза были до одури влюблёнными. Джим его пока не увидел, потому что стоял на диване спиной к выходу, а я не собирался останавливаться. — And I'm gone… You tried to emphasize and side with both your ghosts! In time I swore I'd take the straight and narrow path but still won't. Я протянул к нему одну руку, протягивая слова, а вторую картинно прижал к сердцу, зная, что он поймёт. И он-таки понял, потому что закусил нижнюю губу и беззвучно засмеялся, глядя мне в глаза. В них пылал огонь, и я знал, что горит он для меня. Он любил меня. В этот момент. Всегда до этого момента. Джим посмотрел на меня, уже догадываясь, что Драко пришёл, потому что не мог же я обращаться к воздуху. — I hold his ear I'm only trying to do my job tonight. Kiss him on top his lips and crucify the fire! Я вложил в эти слова, наверное, слишком многое. В слова нашей любимой песни. В желание целовать его губы и разжигать огонь между нами. Я никогда не говорил ему, что люблю. Но я всё сказал строчками этой песни. И он ответил мне. Одними губами. «Я люблю тебя». И в глазах у него плескался радужный, искрящийся бензин. И только успела в моей груди вспорхнуть белая птица счастья, как я понял, что на этом неслышном шёпоте Джим повернулся. Он увидел. Перестал подпевать, замер на диване. С его лица слетела улыбка. Он держал взгляд на Драко. Потом перевёл глаза на меня. И я понял, как облажался. Казалось бы: такая мелочь. Пара строчек в песне. Слова, сказанные одними губами. Всего пара секунд. Пара проклятых секунд. Достаточно для выстрела в висок. Достаточно, чтобы взорвать наш дом на Гриммо. Трахаться, выдавая это за прикол? Да. Посвятить ему строчку в нашей песне? Нет. Иногда одно слово оказывается ценнее пути в тысячу миль. Солист орал в колонках: We built this house with our hands, and our time, and our blood. You built this up in one day to fall downward and rust. Жизнь на минуту превратилась в замедленный клип. Джим сжал кулаки. Прибитый гвоздями, ошарашенный, переводил взгляд с меня на Драко. Его лицо менялось. Карамелька понимания растворилась на языке, и он медленно обратился из нашего ангела в разъярённое чудовище. Обнажённые ряды белых зубов в оскале, сдвинутые густые брови, складки вокруг носа и в уголках глаз от того, какое усилие он проделывал, чтобы сохранять лицо хоть сколько-нибудь невозмутимым, а в итоге делая его совершенно безобразным в своей ненависти. Спрыгнул с дивана и рванул к Драко. Я на каких-то диких инстинктах обхватил его руками за плечи и потянул назад. Он бы убил его в этот момент. И мы с вами уже знаем, что он мог быть жестоким, и он был бы, клянусь, он бы убил Драко — я чувствовал это по ярости, с которой он отбивался от меня, я видел это по чёрному, глубокому, беспросветному океану ужаса в глазах Драко. Джим орал, брыкался, бился в захвате. Невероятная мощь проснулась в этом теле, и мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы удержать. Я потянул его вверх, сжимая в кольце рук и приподнимая над полом. Он колотил ногами воздух. Драко не двигался с места, как будто примёрз. Тогда я понял, что Джим рыдает. Слёзы лились по щекам вместе со рвущимися из горла криками. Музыка продолжала рвать колонки. Never really feel the same. No, never gonna be the same. Сложно даже описать, с каким грохотом моё окаменевшее сердце рухнуло вниз на этих словах. — Отпусти меня! Ненавижу! НЕНАВИЖУ! УБЛЮДКИ! ПРЕДАТЕЛИ! Детский хор на фоне звучал, как божественное вмешательство в эту сцену. Джим вырывался, и я поставил его на ноги, потому что уже не мог держать на весу. Попытался повалить на пол. Удалось. Держал под собой, пока не завернул его руки за спину и прижал щекой к ковру. Тогда он почти перестал сопротивляться. Только рыдал и слабо дёргался, покрывая нас проклятиями. — Ненавижу, ненавижуненавижуненавижу… Драко сделал шаг вперёд, но я помотал головой, приказывая стоять на месте. Держал руки Джима крепко, упирался коленями в пол и не давал вывернуться. Он то затихал, то снова взрывался криками. — Почему? За что? Как давно? Как давно, вашу мать, СКОЛЬКО ВЫ, УБЛЮДКИ, СКРЫВАЛИ ЭТО ОТ МЕНЯ? Поперёк рыданий, с льющимися на ковёр слезами. Блять, какой же я дурак. У меня слов не было, что описать свою тупость. Джиму хватило пары секунд, чтобы всё понять. Он ведь умный, сука, конечно он в своей голове сложил и мои поздние возвращения после работы, и слова песни с тем, что сорвалось с губ Драко. Это было другое «люблю». Не то, что я говорил Джиму. Не то, что говорил Джиму Драко. Мы все это знали. Джим это понял. За пару. Сука. Секунд. Он понял, что мы его предали. — Как давно? Я заслуживаю правды. Скажите, как давно, — он перестал орать и теперь просто шептал сквозь всхлипы. — С самого начала, — честно ответил я. И снова он взвыл раненым зверем, которого только что подстрелили в бедро и теперь готовились заколоть ножом, и снова моё сердце разорвалось на части. Этот крик невозможно было сравнить ни с одним приступом его болезни, ни с одной истерикой. Я всё держал его на полу. Обнимал, старался хоть как-то облегчить ситуацию. Он постепенно снова затихал. — Почему? — тихий, полный отчаянья и боли вопрос. — Потому что мы не выбираем, кого любить, солнышко, — прошептал я в ответ. Музыка стихла, и он окончательно перестал брыкаться. Втянул носом воздух и зарычал. — Отпусти меня. Отпусти меня, живо! — Ты наделаешь глупостей. — Не буду я его трогать! Я с сомнением посмотрел на Драко. Он медленно кивнул, но сам наверняка до конца не верил в это обещание. Я разжал руки и поднялся. Джим медленно встал, вытер рукавом нос и посмотрел на Драко. И в этом взгляде была такая дикая ненависть, такая чёрная обида… Мы были его кораблём, который противостоит шторму жизни, а теперь этот корабль, прямо как в настольной игре, в которую мы играли, разрушился и пошёл ко дну, погребая и нас вместе с собой. Мы все потонули в той комнате. В то воскресенье. Третьего марта две тысячи тринадцатого. — Ты любишь его? — он смотрел на Драко, а Драко смотрел на меня. Господи, сколько боли — её можно было собирать с пола в пакеты. — Отвечай, блять! Ты любишь его? — Да. Я люблю его. Это конец. Он мог пережить языки на теле во время нашей тайной групповой терапии. Он мог пережить наши взаимные подколы. Он мог пережить секс. Но вот этого он пережить не мог. Джим рванул вперёд, толкнул Драко плечом и вылетел в коридор. Мы переглянулись, понимая, что всё окончательно пошло на хер. Хрупкое доверие треснуло и осыпалось осколками нам на головы. Всё, что мы строили. Всё, что дарило нам счастье последние недели. Всё, что мы так сильно любили. Драко развернулся за ним, и я полетел следом. Джим быстро обулся, даже не затягивая шнурков на кроссовках. Старые найки. Не те, что я подарил. — Стой ты! — Драко схватил его за руку. — Давай сядем и поговорим как… — Как кто? — он резко обернулся и выдернул руку. — Как взрослые? Я вам верил! Вы говорили, что это только для нас троих! Ты мне клялся, твою мать, Драко, ты клялся! Быстрый свист подошвы по паркетной доске. Он схватил с вешалки зелёную куртку и вылетел за дверь. Я рванул за ним. — Остановись! Джим, остановись! Я всё объясню! Кого я обманывал: тут бы никакие слова не помогли. «Если был бы умнее, на колени бы встал и лбом бился». Впрочем, и это бы не помогло. Он сбежал вниз по ступеням крыльца, развернулся ко мне лицом, спиной удаляясь от дома. Поднял руки и показал два средних пальца. — Пошёл ты на хуй, Гарри Поттер! Смерть придёт. У неё будут твои глаза. За спиной послышался глухой стук. Я обернулся и увидел, как Драко ударился спиной о стену в коридоре и медленно стекал по ней вниз, держа себя рукой под рёбра так крепко, будто пытался не дать им рассыпаться. И как будто всё в этот проклятый день было впервые, потому что и Драко в таком состоянии я никогда прежде не видел. Он откинулся затылком на стену, закусил губу и душил чувства в себе, но солёные капли всё равно предательски стекали по щекам к подбородку. Твою мать. Твою мать. Я повернул голову, глядя обратно в улицу, но Джима там уже не было. Я вылетел из дома, спустился с крыльца, остановился посреди дороги, и мир кружился вокруг меня смерчем. Я хотел достать палочку и отправить поисковое заклинание, но палочки в кармане не оказалось, а какая-то проходящая мимо девушка с ужасом уставилась на меня, видно, думая, что я спятил, а я и правда спятил, но благодаря ей хотя бы вспомнил, что нельзя использовать магию посреди улицы. Снова оглядывался. Но Джима нигде не было, он как сквозь землю провалился. Как будто его никогда там не было. Как будто его никогда здесь не было — в доме номер двенадцать на Гриммо. Я задыхался. Захлёбывался паникой и истерикой. Я потерял. Что-то очень важное. Не шестнадцатилетнего пацана, нет. Я себя потерял! На негнущихся ногах вернулся в дом. Опустился на колени рядом с Драко — он сидел на полу, всё ещё держа руку поперёк груди, и рыдал, блять! Непробиваемый, сильный, идеальный Драко Малфой разваливался передо мной на части. Я взял его за руку, и пальцы оказались ледяными. Его трясло. Меня трясло. Я понял, что меня крошит вместе с ним на этом полу. В открытую дверь шарашил сквозняк. — Поговори со мной, — я пытался вернуть его к реальности, но чёрные демонические руки забирали его у меня. — Скажи мне, блять, ЧТО-НИБУДЬ! Слёзы перекинулись в истерику. Он засмеялся. Громко. Пугающе. — Что сказать? Ты не видишь? Мы всё проебали! — Мы найдём его. Я костьми лягу, но найду его и верну домой. Ты меня слышишь? Он слушал, но не слышал. Мотал головой, глотал слёзы, содрогался то ли от рыданий, то ли от смеха, и мне было и больно, и страшно, и плохо, и дико, и я вообще не понимал, что делать. Но ведь Джим уже сбегал, и мы его находили. Но ведь это было не то же самое. В этот раз… Мы его предали. И вот именно тут, в этом моменте, все ошибки, которые мы сделали, обрушились на наши головы. Они раздавили нас. Они убили нас. Это было осознание весом в тонну. Мы поняли, что нас занесло на повороте, когда уже врезались в отбойник. Мы винили себя. Мы оба. Я оказался к этому не готов. Слишком поздно понял, что мои чувства к Джиму зашли слишком далеко. Слишком поздно понял, что чувства Драко к Джиму зашли слишком далеко. И вот тогда, когда Джим ушёл, стоило ему только перешагнуть порог дома, как мы оба слишком, сука, поздно поняли, что это действительно было на троих. Мы не могли быть вдвоём. — Это мы с ним сделали, — голос Драко срывался в хрипящий свист до такой степени, что я его с трудом узнавал. — Это я с ним сделал. Это я… — Нет, Драко. Тормози, не туда… — ДА! Это моя вина! — он начал орать на меня. Вырвал руку, посмотрел в глаза, и в его собственных было черным-черно. — Я допустил это! Я перешёл черту! — А я разрешил! — крик в ответ на крик. — Я ведь сам на это подписался, я дал тебе амнистию. Мы знали, что это произойдёт рано или поздно. Нам пришлось бы с этим столкнуться. Да. Да, пришлось бы. Но мы не были готовы. Как можно к такому подготовиться? Мы любили его. Мы по нему потоптались. — Это финиш. — Перестань. В конце концов, какой подросток не переживал разбитое сердце от первой любви? Он грустно усмехнулся. Посмотрел на меня, как на идиота. — Тебе поимённый список предоставить? Жизни не хватит перечитать. Господи. Эта мысль в моей голове отчего-то никогда не появлялась, но теперь Драко мне её подкинул, и я готов был самому себе брюхо вспороть, потому что он был прав. Мы могли его потерять. По-настоящему. Я встал. Пошатнулся, потому что мир вокруг всё качался. Сглотнул ком в горле. Стянул с вешалки кожаную куртку. — Куда ты собрался? — Я найду его. Ты со мной? — Нет. Прострелило. Он ответил не на тот вопрос, который я задал. Я замер с курткой в руке. Посмотрел на него сверху вниз. Он выглядел убитым. Мёртвым. Вы когда-нибудь видели живого человека, в котором не осталось ничего живого? Я видел. Он прислонился виском к стене и смотрел на меня своими глазами. Чёрные веки. И полное отсутствие радужек. Прозрачные. И зрачки его растворялись. Становились серыми, тусклыми, как у слепого. — Нет? — у меня во рту пересохло, так что это слово получилось до того тихим, что я сам его едва услышал. — Нет. Я не с тобой. Мы говорили уже не о Джиме. — В каком это, блять, смысле? Он поднялся с пола, опираясь рукой о стену, как будто только она помогала ему стоять на ногах. — Мы знали, что так будет. — С ним! — я взмахнул рукой, и куртка хлопнула в воздухе. — Не с нами! НЕ С НАМИ! НЕ С НАМИ! Повторял это, как будто был виниловым проигрывателем, в котором заело пластинку. Отказывался верить. В тотальное отрицание ушёл. Херня. Это херня. Так не бывает. Этого не может быть. Не с нами. — Детка, — он подошёл ближе и коснулся пальцами моей щеки, — как ты себе это представляешь? Это касание навсегда отпечаталось на моей коже. Я до сих пор его ощущаю. Я понял. Я себе это не представляю.* * *
По статистике после смерти единственного ребёнка девяносто процентов (вдумайтесь) пар испытывают огромные трудности в отношениях. От сорока до пятидесяти процентов из них разводятся. Чем более шаткий и неустойчивый фундамент у отношений, тем выше риск. Мы с Драко, конечно, супружеской парой не были, и Джим не был нашим ребёнком, но фундамент отношений со школы был сильно шатким, а ребёнок, который нас свёл и с тех пор связывал, оказался слишком токсичным клеем для каждого кирпичика в доме без окон и дверей, который мы вокруг себя построили. Жизнь далеко не всегда ломают катастрофы, громкие слова или большие события. Жизнь ломают мелочи. Старый ключ, который раскрошился в заржавевшем замке, и дверь теперь не открыть — только выламывать. Мы сидели в столовой друг напротив друга. Как в тот день, когда он впервые пришёл в этот дом. — Драко, мы всё исправим. Я всё исправлю. Он мотал головой, глядя куда-то в стол своими туманными глазами, в которых не проглядывались сейчас даже зрачки. Эта картина пугала. Жутко, боже, как жутко. Моментами я видел, как бензиновые всполохи кружатся в белках его глаз, но они не были радужными и яркими — они были грязными, зелёно-серыми. Я боролся с желанием попросить его надеть очки. Я не мог этого выносить. Он едва держал себя в руках: мелко дышал урывками, то дрожал, то замирал, то едва не сгибался пополам на стуле, как будто его били в живот. — Гарри, как ты собираешься это сделать? — голос был тихим, хриплым, слабым. — Я говорил: уже поздно. Мы сделали всё самое ужасное, что только могли сделать. Мы совершили все ошибки, которые только могли совершить. Он был наши наручниками. Я не могу даже смотреть на тебя — я вижу его. Я понимал, о чём он говорит. Я чувствовал то же самое. Я смотрел на Драко и думал обо всём, что происходило между нами тремя. И вот парадокс: все школьные воспоминания у меня в голове стёрлись и заменились лишь теми, что появились с конца ноября. И даже моменты, в которые мы были вместе, так или иначе связаны с Джимом. Но я отказывался это принимать. — Значит, я постараюсь это изменить. Мы это переживём. Я не отпущу тебя. Нужно просто решить… — Я сейчас не могу ничего решать, — он мотал головой, и светлые волосы били по вискам. — Мне сейчас так больно, будто я нахуй развалюсь, — на последних словах его голос сорвался в скрипучий, задушенный, полный отчаяния стон, и у меня сердце защемило. — Ты можешь подняться в комнату Джима и найти у него в тумбочке зелье в розовом пузырьке с этикеткой «Кветиапин»? Магическая разновидность нейролептика. Кольнуло под рёбра. — Драко… — Гарри, — надавил он, пока плечи его дрожали. — Ты более эмоционально выносливый, чем я. Ты сейчас можешь говорить и искать решения, а я не могу дышать. Мой мозг сейчас против меня, его нужно успокоить, но я не смогу подняться в его комнату — ты меня там и похоронишь. Так что, будь добр, принеси. Он говорил вроде бы спокойно, но дышал так, будто на каждом слове отказывало по одному органу. Я вздохнул и сделал то, что он просил. Поднялся в комнату Джима. Замер на пороге. Меня затрясло. Я стоял перед приоткрытой дверью, наверное, целую вечность, и смог её открыть только лишь на силе мысли, что Драко сейчас нужно это зелье. Задержал дыхание, быстро пересёк комнату, нашёл пузырёк в тумбочке и поспешил убраться оттуда. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Спустился вниз, отдал зелье Драко и снова сел напротив. Он выпил половину пузырька. Пару минут сидел молча, перебирая фиал в пальцах. Перестал дрожать. Зрачки начали проявляться: сначала совсем бледные, с каждой секундой они становились всё темнее. — Лучше? Он кивнул. Отбросил пузырёк в сторону и облокотился на стол, роняя голову в ладони. — Время уходит, Драко. Мы должны найти его. Если ты не в состоянии идти со мной, просто скажи, куда он мог пойти — я сам разберусь. — Мы его не найдём. — Что за бред? Мы уже находили его. Ты находил. — Гарри, ты не понимаешь. Я находил Джима, потому что он хотел, чтобы я его нашёл. Он сам это позволял. — В Отделе Тайн достаточно артефактов, которые могут помочь найти конкретного человека. — И какой у них радиус действия? — он поднял голову, глядя на меня с тусклой улыбкой. — Ну, на Лондон точно хватит. — Он не в Лондоне. В смысле, сейчас ещё наверняка да, но через пару часов его не будет в городе. И я понятия не имею, куда он направляется. Предполагаю, что это будет совершенно случайно выбранное место. Если Джим не хочет, чтобы его нашли, его не найдут. — Значит, привлеку маггловскую полицию. Камеры на вокзалах, билеты на поезда — его точно… — Самому не смешно? Думаешь, Джим так подставится? Я закрыл рот. Драко был прав. Малой, сука, умный. Он наверняка уже поймал какую-нибудь попутку и удалялся от нас в неизвестном направлении. Но это не значило, что я сяду и буду просто ждать, пока в мою дверь не постучатся копы и не скажут, что нашли его тело. — Я всё равно найду его. Не знаю, как именно, но найду. — А что потом? В смысле… в лучшем случае ты продержишь его здесь до совершеннолетия. Представляешь, как это будет? Не думаю, что он на это пойдёт. Он выкинет что-то такое, за что его бросят в приют или в колонию. Он запорет своё будущее. Уже запорол. Из-за нас, Гарри. Мы не просто совратили малолетку — мы, блять, будущее у него забрали! — Я ЗНАЮ! И МНЕ ТОЖЕ БОЛЬНО! Драко покачал головой. Из него выливалось столько вины, что даже меня затрусило. — Прости. Это моя вина. Мне жаль, — шептал он в стол. — Ты сказал, что любишь меня. — До безумия. И от этого только хуже. Но я… — его снова пробило дрожью. — Может, эта безумная, ядовитая, токсичная любовь существует только пока есть он? Может, всё, что между нами цвело — всего лишь следствие божественного сияния, которым он обливал нас? Может, я не смогу любить тебя больше? Спорить. Кричать. Переубеждать. Отрицать. Я хотел. Я не мог. Потому что Драко озвучивал мои мысли. Он выкладывал на стол мои чувства. Он проживал мои страхи. Он стрелял в меня моими же опасениями. Мы оба запутались. И всё, что я смог — просто тихо прошептать: — Останься. — Я не могу. Я не могу находиться в этом доме, не могу на тебя смотреть, не могу думать обо всём, что произошло. Мне нужно время. Нам обоим нужно время, чтобы разобраться, отделить зёрна от плевел, отделить настоящие чувства от иллюзии, в которой мы жили. — Сколько? — Не знаю. Я ударил кулаком по столу, и он вздрогнул. Меня срывало в крик, потому что злость нашла единственный объект, на который могла обрушиться. — Ты чёртов психолог! Сколько времени нужно человеку, чтобы прийти в себя? — Я не знаю! — наконец, он посмотрел мне в глаза и проявил хоть какие-то эмоции, повышая голос в ответ. — По-разному. Дни, недели, месяцы, годы, вечность — у всех по-разному, а я никогда раньше не был в такой ситуации! Я нихрена не могу тебе обещать. Я разлагаюсь от той хуйни, что натворил! — Мы натворили. — Похуй. Вот за этим столом я обрёл его и за ним же потерял. Я дал Драко время, я дал это время и себе, если честно, потому что прекрасно его понимал — я, блять, чувствовал то же самое. Единственная разница между нами была лишь в том, что я рвался что-то сделать, не мог усидеть на месте, а он хотел упасть на пол и сдохнуть, потому что в его картине мира действовать уже поздно и бессмысленно. Даже если мы найдём Джима живым, он не останется с нами. Он сделает всё, чтобы добить нас. Он умел быть жестоким. Он мог убить человека и с меньшими основаниями. Он ушёл не чтобы наказать, а чтобы благословить. Последний его подарок нам. Я попытался позвонить Джиму. Разумеется, абонент был недоступен. Драко встал. Поднялся в свою комнату, забрал оттуда пару блокнотов, но остальные вещи оставил. Я понимал. Он спустился вниз и стянул с вешалки серый шарф. Стоял в коридоре какое-то время, бездумно гладя его пальцами. Я хотел умолять. Хотел кричать. Хотел попросить этого не делать, оставить хотя бы этот чёртов шарф, потому что вот этого я точно не переживу, это было выше моих сил. Но я ничего не сказал. Я не мог рта открыть. Потому что ровно в той же степени я на этот шарф в коридоре смотреть бы не смог. Если бы он и сейчас там был, я бы на нём повесился. Я отвёз Драко домой. Мы ехали молча, да и он вырубался моментами от зелья. Когда остановились перед домом, я заглушил двигатель, и мы долго сидели в тишине. Я хотел его поцеловать. Я не мог его поцеловать. Я не мог к нему прикоснуться. Как будто когда Джим всё понял, мы оказались обнажены, уличены в своём грехе, и на нас обрушился страшный суд, и мы не могли и дальше нарушать законы мироздания. Я не мог даже смотреть на него. Он вышел из машины. Молча. Хлопнула дверь. Я вздрогнул, сжимая руки на руле. Просидел так ещё не-знаю-сколько-минут. И заорал. Колотил по рулю руками, кричал, бился ногами о пол и затылком о подголовник. Рыдал. Взрывался сверхмассивной чёрной дырой. Из-за солёной воды перед глазами ничерта не видел. Кричал. Бился. Кричал. Бился. Кричал. Задыхался. Задыхался. Задыхался. Задыхался. Задыхался. Звонил Джиму. Абонент недоступен. Звонил Джиму. Абонент недоступен. Хотел позвонить Драко. Хотел подняться в квартиру к Драко, догнать его, прижать к себе и сказать, что я всё исправлю, что у нас всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет… Я поздно понял, что я правда вылетел из машины и поднялся на тринадцатый этаж. Замер перед зелёной дверью с номером 165. Слова набатом бились у меня в голове. Голосом Джима. Черчу перспективу парадной. Разбитый пульс. Я размазан кайфом, но вроде ещё держусь. Сплюнь на плитку, детка. Язык онемел И распух от таблеток. Теряю мел И рисую кровью, перекусив губу. Опять будешь ругаться, но как-нибудь разгребу. Там, на лестничной клетке, прибит к углу С загнивающей сутью. Да ладно, переживу. Поднимаюсь на ноги. Качает пол. И иду до квартиры. Что там себе вколол? Героин? Калипсол? Слишком мало минут. Опять эти чёртовы стрелки тебя крадут. Полускрип пьяной двери. Молиться рад. Сизый пепел на плитке, упрёков град. Всё-таки меня встретил. Скручу косяк? Ты шипишь и толкаешься: «Блять, дурак». Что сказал? Мне так мало лет? Я хотел прикурить тебе, а достал пистолет… Я спустился вниз на один пролёт и упал на грязный пол подъезда. Подтянул к себе колени. Уткнулся в них лицом. И содрогался от беззвучных рыданий. Прости меня. Я так тобой дышал. Я всё верну. Клянусь. Не помню, как снова оказался в машине. Не помню, как доехал до дома Уизли. Зато помню, как тревожно смотрела на моё бледное лицо и в вишнёвые от слёз глаза Гермиона. Помню, как Рон налил мне выпить. Он ничего не сказал, но взгляд у него был вот этот: «Я же говорил». Он пообещал помочь. Тихо, без привлечения службы опеки. Рон умел находить людей. Ему потребуется время, но он знал, что делать. Я умолял его только об одном: сделать это как можно быстрее. И даже не потому что Джима хватятся в школе, а потом и в той же службе опеки, а потом и за меня возьмутся — на это похер. Я боялся, что мы найдём его мёртвым. Я боюсь, что мы найдём его мёртвым. Я вернулся на Гриммо, когда третье марта уже заканчивалось. За окном темнота. Нашёл пустой толстый блокнот в чёрной кожаной обложке. Сел за стол. И начал писать. Вот тогда я начал вести этот дневник. Ушло много времени, чтобы дойти до этой точки. Каждую свободную минуту тратил на то, чтобы рассказать всё вам. Параллельно пытался использовать все артефакты поиска, до которых смог без привлечения внимания добраться в Отделе Тайн, но Драко оказался прав: их радиус действия едва ли охватывал огромный Лондон. А в Лондоне Джима не было. С каждым упущенным днём я всё больше понимал, что единственное моё правильное решение в этой истории — записать её на бумагу. Потому что совсем скоро люди начнут задавать вопросы. Мне уже звонили из школы, но я не смогу вечно врать о том, что Джим болеет. Они обратятся в опеку. Опека постучит в двери дома на Гриммо. А если я продолжу так активно пользоваться артефактами из Отдела Тайн, у них тоже появятся вопросы. Вопросы. Вопросы. Вопросы. Одни сплошные вопросы. Когда я начал записывать, понял, что память уже начинает искажаться. И наверняка есть десятки важных деталей, которые я упустил. Хоть и стараюсь максимально по́лно обрисовать всю картину, но какие-то важные, стоящие моменты или даже мелочи вроде недокуренной сигареты на важной фразе или прослушанной нами с Джимом песни в одних наушниках на двоих навсегда уже вычеркнуты, хотя и они наверняка наложили свой отпечаток на эту историю, но я их не вижу. И всё же я стараюсь быть максимально откровенным. Надеюсь, этого хватит, чтобы сложить цепочку из событий и разобраться в том, почему мы это сделали. Я предполагаю худшие из исходов. Что Джима не станет. Или что всё может вскрыться. Не знаю, от чего в ужасе больше. От всего вместе взятого, если честно. Но, каким бы ни был исход, а я его сам пока не знаю, пока пишу эти строчки, в любом случае не хочу, чтобы вина легла на них. Джим не виноват. Драко не виноват. Это я. Это мой грех. Это мой крест. Там, на горе. Я никогда больше не буду ходить по воде. Я не святой. Я не тот Гарри Поттер, которого знает волшебный мир. Я записал в дневник всё с самого начала, не скрывая ни того, что чувствовал тогда, ни того, что чувствую сейчас. Всё, что здесь написано — чистая правда, и я могу доказать её под судом, под сывороткой правды, под поцелуем дементора и под любой другой проверкой. Я доставал воспоминания из головы и отправлял их в Омут памяти, переписывая оттуда диалоги до каждого слова. Это было больно. Очень больно. Смотреть на то, что происходило с нами со стороны, и понимать, к чему это всё ведёт — просто кошмарно. Как будто я включил фильм ужасов с собой в главной роли. Я думал, что всё про себя знаю. Но я не знал. И Драко не знал. Да и Джим не знал. Никто не знал. Потому что — и, я надеюсь, вы запомнили мои эти слова — у жизни нет ни карты, ни расписания. Вот так я и оказался замурованным в доме без дверей и окон. И самым невыносимым из воспоминаний предстало даже не то, где мы ругались, или где Джиму было плохо, или когда Драко рассказал мне всё на кухне, или когда мы резали друг друга в гостиной, или когда трахались после. Самым ужасным оказалось смотреть на то, как мы, безумно счастливые, неслись по супермаркету и орали песни в машине. Как мы смеялись, как любили друг друга искренне уже тогда, и как думали, что можем втроём, да с этой тележкой, вступить в бой против целого мира и выиграть. Тогда мы ещё не знали, что нас ждёт. Тогда мы не догадывались, что можем друг с другом сделать. Я надеюсь, что эти записи смогут спасти. Не меня. Пусть они спасут Драко и Джима. Потому что не зря интуиция или чутьё, в общем, то чувство, которое, как я говорил, никогда меня не обманывало, исключая случай с Джимом, вопило: «Ты должен рассказать, пока не стало слишком поздно!». Так что вот. Я рассказываю. Пока понятия не имею, зачем, но молюсь, чтобы всё-таки ошибался. Пусть я ошибаюсь. Пожалуйста. Пусть этот дневник никто никогда не найдёт, пусть эти записи никто никогда не увидит… Но если всё-таки я прав
