«Замечательный» сосед

      В Глебе бесило всё.       Его эти тёмные патлы, чёлка на глаза карие, хитрые, словно знает чего-то, чего ты не знаешь. И эта ухмылка, как если бы он жизнь выиграл, даже если по щиколотку в дерьме стоит. Будто специально рождён, чтобы мне нервы ебать.       Он заселился в третью комнату, ту самую, где раньше жила старушка. Добрая, тихая, пирогами угощала. Полгода с похорон прошло, и вот на тебе — внук объявился! Откуда у такой женщины взялся такой опездол, ума не приложу.       В тот день я вышел на кухню. Плесень на потолке, линолеум вздулся, капуста, оставленная соседом на сковородке — всё, как обычно. Только запах стоял чужой и явно тут лишний. Какой-то одеколон. Цитрусовый, что ли. И в нос лез так, будто пытался вытеснить всю вонь квартиры.       А потом я увидел его.       Стоит такой у плиты, небрежно расставив ноги. Волосы растрёпаны, чёлка почти на глаза спадает. Босиком, без футболки, в одних серых трениках. Чайник шипит, а он его взглядом буравит. И улыбается, блядь, будто уже всех победил.       — Привет, — говорит, даже не поворачиваясь в мою сторону. Словно ждал, что я войду.       — Привет, — протягиваю я. И кружку сжимаю, словно вот-вот ему в ебало брошу.       Он поворачивается и смотрит на меня так, что сердце замирает. Я секунду скольжу взглядом по его поджарому телу, задерживаясь на тонкой полоске волос, уходящей в треники. Замечает, конечно. Хмыкает, гад.       — Глеб, — говорит.       — Что? — я не понял, откуда он знает моё имя.       — Я Глеб, — он снисходительно смотрит.       — Я… тоже Глеб, — бурчу я, чувствуя, как раздражение по капле собирается где-то в горле. Почему меня бесит, когда он произносит моё имя?       Он широко усмехается. Видит же, сука, как бесит меня. И смотрит так, хитро. Радуется.       — Бабка оставила мне комнату в наследство. Вот, решил пожить, посмотреть, что тут у вас и как, — он оглядывается.       — Смотри, — пожимаю плечами я, подходя к раковине.       — Да ладно, не парься, — он улыбается шире и бесит ещё сильнее. — Я не доставлю хлопот.       — Надеюсь, — бурчу я, хотя хочется сказать, что вообще-то уже доставляет.       Тесно. Кухня-то три на два шага. Стол, плита да две табуретки. Я жмусь к раковине, жду, когда свалит. Не хочу подходить ближе. Воздух густой, как каша, которую дед по утрам варит.       — Ты его гипнотизируешь?       — Что?       — Чайник.       — Да, — вновь, сука, улыбается. — Учусь взглядом кипятить.       — Хуёво получается.       — Ну почему же? Один чайник на этой кухне уже закипел, — ухмыляется он, косясь в мою сторону.       Я молчу, делаю вид, что шутку не услышал. Да и не смешная она, шутка эта. Он смешно вообще шутить не умеет. Чайник закипает, гад наливает себе кипяток в кружку и теперь стоит, мешает кофе, громко стуча ложкой о стенки. Звук мерзкий, противный, аж зубы ломит.       Не уходит ведь. Приходится подходить. А он жмётся, сука. И без этого душно, а он ещё близко так, аж жар от кожи чувствуется.       — Я тебе мешаю? — спрашивает. Типа, не понимает, ага.       — Мешаешь, — киваю. — Жить мешаешь.       — Полегче. — Как у него получается улыбаться всё шире и шире? — Я только заехал, а ты уже кипятишься. Расслабься, чувак.       — Расслаблюсь, когда ты свалишь. Опездол, блядь.       — Так ты друзей не заведёшь, — бросает он через плечо и уходит, оставляя за собой запах этого ебучего одеколона, который надолго поселяется в ноздрях.       Весь день потом в голове крутится, работать не даёт. Вредный, наглый, самодовольный такой. И улыбка эта, глядя на которую ударить кого-то хочется. Его, например. Я даже на работе задерживаюсь, чтобы домой не идти, в надежде, что он там где-то около чайника своего и сдох!       А когда возвращаюсь — в квартире по-привычному тихо, будто и не было ничего. Старик из первой комнаты слушает радио, кашляет, перебивая диктора. Пахнет, как всегда, сыростью. И жареной картошкой. Дед такое не ест, значит, этот опездол хозяйничал. И одеколон ещё этот сраный. Отклеивающиеся обои он им мажет, что ли, сука?       Беру полотенце, выхожу в коридор… И конечно же, блядь, на него натыкаюсь!       Стоит, блядь, в одних серых спортивках, босиком опять. И смотрит на меня так хитро. Полотенце на шею наброшено, на голове какой-то хаос из волос. Глаза блестят, кожа чуть влажная от духоты квартиры — как окна ни открывай для проветривания, толку ноль. Стоит, сука, улыбается.       — Привет, сосед. Освежиться решил?       Я сглатываю слюну. Чуть дёрнувшийся кадык сам притягивает взгляд, будто гипнотизёр.       — Я первый, — бурчу я, отпихивая его рукой. А он смеётся. Хрипло так, чуть на выдохе. И цитрус ещё этот ебаный, бесячий…       Воду в ванной врубаю посильнее, чтобы шум от напора перебивал шум крови в ушах. Стою, слушаю. А на ладони всё ещё тепло чужой кожи. Его кожи. Гладкой, как отполированный мрамор. И гладкость эта въедается в кончики пальцев, оставаясь там и маня ещё раз коснуться её. И от этого злость только сильнее закипает.       — Пиздец спокойной жизни, — выдыхаю я, подставляя голову под струю воды.       И потом уснуть не мог. Всю ночь пытался эту гладкость с пальцев стереть об одеяло. А она въелась, сука, уходить не хотела. А он там за стенкой смеялся, болтая с кем-то. Тихо, чуть слышно, будто страшную тайну кому-то рассказывал. Лежал и почему-то прислушивался. Словно меня это касается.       А ещё слышал, как он из комнаты выходил. Тихонечко так, как мышь ебаная, по коридору прокрался и потом обратно. И опять смех и разговоры. Тактики какие-то обсуждал, походу, про миды какие-то, флешки, пуши, фраги… Языка русского не знает, что ли?       И следующее утро началось не с кофе, а с его голоса за стеной. Снова смеялся, блядь. Он вообще спать ложится?       Я тяжело поднялся, вышел в кухню, чтобы поставить чайник. Столкнулся с дедом из первой комнаты, перекинулся с ним парой дежурных фраз. И, не выдержав, спросил:       — Сосед новый тебе не мешает?       — Нет, — протянул дед. — Приятный парнишка. Внучек Сергеевны. Не помнишь его, что ли? Приезжал летом, когда маленький был.       А я не помню. Хрен его знает, кто куда тут приезжал… но этого опездола я точно не помню.       А потом и этот опездол подтянулся. Опять с лыбой этой своей на пол-ебала, которое так и хочется разбить. С дедом сюсюкается, дед ему улыбается. А я тут как будто лишний, на этом празднике жизни.       Наконец и меня заметил, как дед свалил. Ну, блядь, мог бы и не замечать!       — Доброе, — тянет он и смотрит так выжидающе.       Игнорирую. Делаю вид, что меня тут нет. А он опять, сука:       — Доброе утро, говорю! — громко так, звонко.       — Пиздец, доброе, ага, — бурчу под нос.       — Что такое? Не выспался?       — Хули ты орёшь всю ночь, как ебанутый?       — Извини, — спокойно так, словно действительно орал.       И опять чайник свой гипнотизировать начал. И опять, сука, почему-то именно я закипаю. Словно он действительно умеет это телепатией своей делать. А он стоит так, о стол опершись, и смотрит на плиту, будто вызов бросает. И победил уже, сука.       Больше не разговаривает со мной. Просто молчит. Ждёт. И я жду. Хрен знает чего, но жду. Напрягся весь, готов ко всему. А ничего и не происходит.       Опездол просто воду в кружку наливает и с кухни уходит. Словно я место какое пустое. А у меня уже губы сами дёргаются, готовые ответить на любые его слова. И это злит, сука, до опизденения! Терпеть его невозможно…       И опять он не выходит весь день из головы, пока я на работе. Аж дышать нормально мешает. Нажраться, что ли?       Ближе к двум ночи возвращаюсь домой. Сперва заходит мой перегар, затем — я. Довольный, пьяный, расслабленный. Пока он в поле зрения не попадает.       Крадётся, сука, крысой по тёмному коридору, меня не видит. А как замечает — вскрикивает от испуга, дёргается от неожиданности. Я за стенку держусь, улыбаюсь довольно так. Вот так, сука. Будешь знать.       — Напугал, — выдыхает он. — Чего стоишь тут в темноте?       — Тебя жду, — отвечаю. Ну, типа, чтобы напугать жду. И всё.       — Мог просто в гости прийти, — спокойно так. А сам, вижу, улыбается, как идиот. Будто я вообще не про то.       — Нахуй?       — Чтобы не стоять всю ночь в коридоре, — плечами пожимает и уходит, таща за собой этот шлейф.       А я стою дальше. Пытаюсь понять, что произошло. А действительно, блядь, что произошло?       Лёжа в комнате, прислушиваюсь. Тихо. Только изредка он что-то говорит, коротко так, спокойно. Не как вчера. А потом опять выходит. Недержание у него или что? Выходит и задевает ручку моей двери. Явно случайно — слышу, как ойкает, останавливается. Локтем, небось, ударился. Напрягаюсь. Жду, что постучит. Сука, ведь действительно жду. А он просто в комнату возвращается.       Во сне всё же заходит. Без стука, просто открывает дверь и заходит. В трениках этих своих. И полоска эта, дорожка блядская, так и зовёт её коснуться. И улыбка эта его бесячья… И, сука, стонет он так сладко… Слаще любой бабы!       И утром я два раза кончил в ванной. Зная, что он стоит за дверью и ждёт свою очередь. Поэтому два раза и кончил.       После этого всё стало каким-то обычным. Он заходил в кухню, я раздражался, уходил, а он только улыбался, как падаль. И воспринималось это всё будто так и надо. Хотя и бесил он с каждой минутой всё сильнее. Но словно это было в порядке вещей и иначе быть не могло. Злило, но как-то «правильно», что ли.       Он всегда здоровался. Я всегда злился и посылал его на хуй. Он всегда в ответ улыбался и молча уходил. Я злился сильнее.       Иногда наши разговоры затягивались. Я рычал на него, чтобы он свалил побыстрее, он только смеялся и отшучивался. Будто это всё для него шутка какая-то, которая и внимания не стоит.       — Ты меня с ума сводишь! — ору я. Ну, типа, бесит он меня, аж мозг клинит.       — Я знаю, — улыбается он и подходит так близко, хитро так щурится… Будто, блядь, речь вообще о другом.       В одно такое утро дед внезапно открыл дверь и рявкнул:       — Глеб!       — Какой? — отозвались мы оба, не сговариваясь.       — Оба! Вы оба заебали! Вы, блядь, можете заткнуться и дать поспать?!       Опездол смущённо улыбнулся и извинился. Я — тоже. Но внутри всё кипело так, что я готов был вгрызться в горло этого хера. И побрить его вечно взъерошенную, сука, башку! А он взглядом меня продолжал буравить. Словно голову хотел расплавить и в мозг залезть, на мысли мои посмотреть.       По ночам он общался с кем-то, словно сам с собой разговаривал, а утром выходил из комнаты свежий и бодрый. Всегда свежий. Я не понимал, как ему это удавалось. Я выглядел так, будто мной КАМАЗ тормозил. И дрочить уже уставал. Поэтому опездол бесил меня ещё сильнее.       И деда мы явно тоже бесили. Он орал на нас, когда мы сталкивались на кухне. Причитал, что спокойные дни закончились, и делал своё радио громче.       — Вы, блядь! Вы либо успокаиваетесь, либо я сделаю всё, чтобы вас выселить! — орёт он из своей комнаты.       А опездол этот смеётся, ближе ко мне подходит, ухмыляется и шепчет вполголоса:       — Похоже, нам с тобой стоит поискать отдельное жильё.       И я задыхаюсь от возмущения. И от шутки этой дебильной задыхаюсь. И от странной и внезапной мысли, что это было бы интересно, — тоже задыхаюсь. От цитруса его этого задыхаюсь.       Опездол за стеной больше не разговаривал громко. Теперь мне приходилось вслушиваться. Зачем-то. Сам не понимаю, зачем. Всё равно же не разбираюсь во всех этих словах, что он там выплёвывает своим ртом. Да и не хотелось. Мне больше нравилось то, что он этим самым ртом в моих снах вытворял. С фантазиями этими смириться было тяжело.       Но одной ночью он разговаривал громче обычного. Наверное, потому что выпил — я видел у него в руках несколько банок пива. Он смеялся с кем-то, шутил. А я вслушивался, прогоняя неприятную тяжесть, осевшую на груди.       — Да… Ну он чудной, — снова раздался смех. — Вроде даже милый, ага. Да… Ага… — секундная тишина. — Нет, но он так заводится от безобидных шуток. Ага… Да, кажется, он на меня запал.       И в этот момент меня словно током прошибло. Я вскочил на кровати и рявкнул на стену:       — С чего ты, сука, взял, что я на тебя запал?!       Сперва тишина секундная, потом я услышал громкий смех и его голос:       — А с чего ты взял, что я говорю о тебе?       Я упал на кровать. Кровь прилила к лицу, которое я стыдливо закрыл руками. Слышал его голос, но тише. Чтобы не вслушиваться, всунул наушники и включил музыку. Уже не уснул.       Утром попытался сделать вид, что ничего не произошло. Только опездол был уже на кухне.       — Доброе, — как обычно поздоровался он. Его парфюм вновь накрыл меня, пощекотал ноздри и заставил вдохнуть поглубже. Он всегда замечал это и улыбался. — Ты опять не выспался?       — Ты же спать не даешь! Даже ночью в покое не оставляешь! — выплюнул я, поднося чашку к губам.       — Приятно знать, что я тебе снюсь.       Я поперхнулся и уставился на него. Не знаю, какое ебало у меня состряпалось в тот момент, потому что, судя по ебалу опездола, я явно только что спалился. Он округлил глаза и даже челку с глаз убрал, смотря на меня пристально так. У меня аж щёки вспыхнули, как у невинной школьницы какой.       — Действительно? И что же тебе снится? — спрашивает он и подходит так близко, что я его тепло ощущаю.       — Что я тебе ебало бью, — шепчу в ответ, а сам от его губ взгляд оторвать не могу.       А потом — хуй его знает, что происходит. Не понимаю. Хватаю его обеими руками за шею и притягиваю к себе. Губы у него мягкие. И, сука, сладкие от кофе, который он пьет с тремя ложками сахара. Язык мокрый, горячий и требовательный. Умелый. Аж ноги ватными становятся, как у девки после банки пива.       И пальцы его длинные волосы мои на затылке сжимают, а второй ладонью он по щетине проводит. А я словно всю свою злость на его губах оставить хочу. Кусаю, сжимаю. Всё резко, рвано, аж зубами о его зубы бьюсь.       А отстраняюсь я как-то странно — медленно, словно не насладился. Даже не понимаю, почему так. И от языка ниточка слюны. Как в ебучих фильмах каких-то. В шоке. Нет. В ахуе. Сердце бьётся, мысли плывут. Он смотрит на меня с не меньшим ахуем в глазах, и я чувствую, как внутри что-то скручивается. И понимаю — ему понравилось. Тянется вдруг, ластится ко мне, как кот обожравшийся сметаны. Ещё хочет.       Я отталкиваю его и мчу в комнату.       Запал, значит.       Три дня после этого я успешно избегал его. Съёбывался при первой же возможности. Я в ванную и на кухню ходил только тогда, когда был уверен — опездола там точно нет. И на работу я уходил раньше обычного, а приходил — позже. Начальник даже похвалил: «На сотрудника месяца метишь». Да какой, нахуй, сотрудник месяца, когда в голове только его ебаная кривая ухмылка,.       Но он всё равно был где-то рядом. Я слышал его шаги, голос. И парфюм этот чертов цитрусовый в нос лез постоянно. Я даже окно в комнате больше не закрывал. И пару раз выходя из комнаты всё же видел его. Но тут же захлопывал дверь обратно и ждал, когда он свалит. Слушал, как его шаги замедляются около двери в мою комнату, затем дожидался хлопка его и только потом выходил.       Во сне постоянно дыхание, сахар на губах, ладонь на моей щеке. Шея, сжатая в моих пальцах.       А ещё смех этот за стеной, будто ножом по сердцу. Смеяться по ночам он стал реже. И тише. Будто уже не так весело, как раньше. И это, почему-то, бесило сильнее, чем если бы он продолжал хохотать так, как до этого.       Четвёртый день я его избегаю. Дед доволен, что в квартире наконец-то тихо. А у меня внутри будто кто-то ложкой мозг выедает. И по внутренностям скребёт когтями. Каждый раз слышу шаги, и сердце ёкает.       А утром я выхожу из ванной в одном полотенце на бёдрах. Весь мылом пахну, волосы влажные, капли воды на коже. Ну чем не покоритель сердец?       И он, блядь, стоит в одной только футболке и трусах около двери в свою комнату. Плечом так к стене привалился, рассматривает меня, словно сожрать хочет. Молчит. Я к двери своей подхожу медленно, а он всё глазами цепляет. И воздух будто густеет разом между нами так, что вдыхать его тяжело.       — Доброе, — говорит. Без ухмылки, спокойно так.       — Пошёл на хуй, — бросаю, хватаясь за ручку. Но в комнату не захожу, словно он меня взглядом своим к полу приковал. Кошусь на него.       Он шаг ближе делает, а в голове коротить начинает. Между нами около метра, а мне кажется, что он непозволительно близко стоит. До неприличия просто.       — Чего ты злой такой? — спрашивает.       — Потому что ты бесишь! — выплёвываю я.       — Почему всё время убегаешь от меня?       И я в один шаг сокращаю расстояние между нами. Показываю, что я не убегаю, что могу и ближе подойти. Он улыбается. И всё. И коридор перестаёт существовать. Я смотрю на него, сердце колотится. Стою, не двигаюсь. Потому что чувствую — ещё чуть-чуть и пиздец. В нос этот цитрус лезет, мозг режет и думать не даёт. Аж глаза сами закрываются.       — Потому что ты меня заебал, понял? — выдыхаю я.       А он голову так набок наклоняет и говорит:       — Заебал, говоришь? А сам вон как смотришь.       И внутри что-то лопается. С таким страшным и громким звуком. Мозг мой, наверное, взорвался от раздражения. Потому что я уже не думаю. Просто хватаю его за ворот футболки и спиной в стену вжимаю. Он не сопротивляется, только слегка морщится от удара. Смотрит глазищами своими круглыми, большими такими. А у меня дыхание срывает.       — Ну и что? — шепчет. — Ударишь?       А у меня руки дрожат от всплеска эмоций. И сердце ебашит так, что рёбра проломить в любой момент готово. И всё, что я могу — это сильнее вжать его в стену всем телом. Всё ближе и ближе, пока его дыхание мне лицо не обжигает.       — Заткнись, — вырывается резко, хрипло. — Просто заткнись.       Губы почти соприкасаются. И злость рвётся наружу, требуя её выпустить. Хочется либо разбить ему лицо, либо впиться в губы. И страшно от обоих желаний одинаково.       А он смотрит и шепчет:       — Тогда сделай что-нибудь.       И в этот момент всё рушится. Просто осыпается, как карточный домик. Губы встречаются жестко и резко. Рывком, словно удар в боксе. Он не сопротивляется. Наоборот. Отвечает так, будто вечность ждал. Цепляется, дышит мне в рот.       Пальцы сами находят шею, сжимают. Воздуха катастрофически не хватает. Вся злость, всё раздражение вырывается через поцелуй. Рвано, яростно. Словно это всё, что мне было нужно.       Я чувствую, как он улыбается.       — Опять убежишь? — шепчет прямо в губы, касаясь их.       Хуй знает, почему не убегаю. Рывком открываю дверь в его комнату — она ближе — заталкивая внутрь. Он смеётся тихо, глухо. Будто не видит, что я вот-вот с ума сойду. Дверь хлопает, я вздрагиваю. Глазами по комнате пробегаюсь. Замечаю кровать около компьютерного стола, толкаю его туда. Он поддаётся, послушно падая на постель. Тянет за собой, хватаясь за меня своими длинными пальцами.       Я нависаю над ним. Руки какого-то хрена дрожат. И каждое его касание кажется провокацией. А он, сука, ещё ногами меня так за бёдра обхватывает и притягивает к себе. Будто знает, как довести до предела. Полотенце давно слетело, и я его своим членом чувствую. Твёрдый, горячий…       Он улыбается, трется о меня своим хреном. Слишком уверенно — знает, сука, что делает. И это раздражает. Сильнее, чем если бы вырывался. Сердце бешено стучит. Огонь нетерпения сжигает меня изнутри.       А он словно специально медленно скользит пальцами по моим рукам, по плечам. Смотрит так похабно, по блядски. Вижу в его глазах такое же желание, как и у меня. И внутри всё скручивается в один узел из похоти, нетерпения и злости. И в паху давит. Хочется, чтобы уже всё случилось. И чтобы длилось бесконечно.       Он вжимается в меня, подаётся навстречу. Я вновь срываюсь. Губами словно бью его кожу. Руки сами по себе: то ли пытаются его защитить, то ли разорвать. Пальцы впиваются в футболку, задирая ткань вверх, оголяя живот. Его гладкость эта под моей ладонью. Он вздрагивает, выдыхает как-то неуверенно. Это ещё больше заводит меня. До бешенства.       Пальцы шарят по его коже, ищут, за что можно ухватится. Давить, держать, сжимать. Чтобы он чувствовал, как сильно я уже не могу сдерживаться. А он только дразнит. Подаётся навстречу, стонет, выгибается. И, блядь, крышу же рвёт. Хотя казалось, что сильнее уже некуда. Хочется разорвать его, так сильно я сгораю во всём этом.       Медлит нарочно. Пальцы его скользят по животу, щекочут. Он достаёт смазку из ящика, и внутри у меня всё вибрирует от предвкушения. А он смотрит на меня и улыбается так. Мерзко. И прекрасно.       Он знает, как ставить на колени. Он делает всё слишком умело. Аккуратно. Будто я стеклянная статуэтка. А мне не хочется, чтобы он так аккурантичал.       Я уже почти хриплю: «Достаточно! Давай уже». Но язык не слушается. Поэтому я только кулаки сжимаю, что вены под кожей проступают.       Он, гад, чувствует. Будто знает, как разжечь сильнее. И его поцелуи на спине оставляют ожоги. И его пальцы вытворяют что-то невероятное.       Он проводит по позвоночнику рукой от шеи. Я содрогаюсь. И каждый раз, кода рука его замирает, замираю и я. И я хочу, чтобы он больше не останавливался. И в тоже время, хочу, чтобы он тянул дальше, дольше. Хочу сгореть в этом огне полностью.       Он медленно снимает футболку. Я ворчу, потому что это спокойствие какая-то пытка. Хочу порвать его, вдавить в матрас. Хочу, чтобы он чувствовал то же самое, что и я.       И ещё один поцелуй в спину. Медленный, с нажимом. Но не для нежности. Это он заточку в меня вгоняет. Он делает паузу, а затем шепчет:       — Ты готов?       Я не отвечаю словами. Моим ответом служит трение ягодиц о его член. Резкая попытка, рывок. Как показатель: я больше не выдержу. Нет сил ждать. Хочется сжечь его и сгореть самому.       И его пальцы скользят по бёдрам. Туда, где напряжение уже достигло своего пика. И всё вновь медленно. Нарочито медленно. Прохладные от смазки пальцы касаются ануса, массируют его. И я выгибаюсь в пояснице.       Всем своим видом пытаюсь дать ему понять, что пора. Сам на пальцы насаживаюсь, сам бёдрами подмахиваю. Изо рта стоны хриплые лезут, меня не спрашивают. И стоны эти я пытаюсь сделать всё более и более просящими. Лишь бы он понял. Лишь бы наконец закончил эту пытку. Чуть ли не в голос прошу войти в меня.       Я знаю, что когда он закончит эти медленные издевательства, я свихнусь. И я готов к этому. Я рву себя на части от нетерпения.       И когда он входит в меня — медленно, постепенно — я взрываюсь. Взрываюсь громким и протяжным стоном. Взрываюсь, ломаюсь внутри и собираюсь заново. И я уже не тот, что был вчера. Не тот, что был минуту назад.       Его член входит слишком, сука, медленно. И я сам двигаюсь ему навстречу, наплевав на всё. Шиплю от боли. Он замирает. Ждёт, когда я привыкну. А я не хочу. Не хочу, чтобы он ждал. Хочу всего. Сразу. И в этом безумии я уже не контролирую себя.       И я сам начинаю двигаться. Сам насаживаюсь на него. И он тоже начинает двигаться. Все движения не в такт, не в ритм. Просто яростно. Словно оба голодные. Оба безумные. Кожа горит. В ушах стучит кровь.       Он заполняет меня. И всё рушится. Дыхание сбивается. Стоны смешиваются, превращаются во что-то единое. Я подставляюсь под его касания, он целует мою шею. Толчки всё яростнее, всё грубее. Под нужным углом. И каждый раз, когда член толкается внутрь, задевая простату, удовольствие накатывает какими-то волнами.       Размах его движений увеличился. Он вдалбливает меня в матрас. Скрип кровати заглушается стонами, хрипами, дыханием. Я сжимаю простынь в кулак. И прошу большего. Прошу сжечь меня в этом огне дотла.       Член пульсирует, требует касаний. Но ни я, ни он с этим ничего не делаем. Ритм движений стал почти отчаянным. Каждый толчок грубее и глубже. Рваный темп. Его горячее дыхание на моей коже.       — Глеб, — и непонятно, кто из нас это выстонал. Я, он… Может быть, даже вместе.       Он кончает в меня. Выходит медленно. Вырывает из моего рта стон сожаления, что это всё закончилось. А затем за плечо заставляет перевернуться на спину. И без лишних слов берёт в рот мой изнывающий от нетерпения член.       Все мышцы напрягаются одновременно. Я толкаюсь в его рот глубже. Мне хватает пары движений, чтобы кончить. Член пульсирует. В глазах темнеет. Тело сводит судорогой, вызывающей дрожь во всём теле.       Он выпускает изо рта мой член, слизывает остатки спермы. А потом валится рядом со мной на кровать. И почему-то далеко. Словно нас теперь разделяет невидимый барьер. Мне хочется этот барьер убрать, разбить, но сил пошевелиться попросту нет.       Остаётся только тишина. И дыхание. Сбившееся. Тяжёлое. Слабость и тепло расползаются по телу. Я вдыхаю этот ебаный цитрусовый аромат и улыбаюсь. Кажется, впервые улыбаюсь в его присутствии. И, кажется, он даже не бесит.       Я не помню, как уснул. Проснулся под клацанье мышки. Лежал, укрытый лёгким одеялом и просто молча смотрел. Он играл во что-то. Лицо такое сосредоточенное, будто судьба человечества там у него в мониторе решается. Играл молча. Только иногда что-то по кнопкам стукал. Наверное, сообщение кому-то писал.       Он повернулся ко мне. Заметил, что не сплю, и улыбнулся. А я, как дурак, улыбнулся в ответ.       — Доброе, — протянул он, хотя на часах уже начало третьего.       — Иди на хуй, — я ответил беззлобно. Просто по привычке, что ли.       А он только в монитор обратно глазищи свои отвёл. Внимательно так смотрит из-под чёлки. Его эти тёмные патлы вновь разбросаны в беспорядке. Будто даже не пытался причесаться, после того, что случилось. И улыбка эта на половину лица. Словно он жизнь выиграл. Тёплая такая, согревающая. Будто специально рождён, чтобы сжигать меня, блядь.       Я улыбаясь бурчу:       — Опездол…       Он только хмыкает и мышкой клацает что-то. Как пульс бьётся. А я лежу и думаю, что если он завтра выведет меня из себя, значит, хорошо, значит, живём. И запах этот вдыхаю. Чтобы запомнить. А то вдруг всё пойдёт по пизде…